Одиночество

Матвей Стеклов, 15 лет. Новосибирск. Совершенно один, потому что перевёлся в новую школу в середине года, а в новой школе все уже давно разбились на компании и никому не нужен новенький, который молчит на уроках и рисует в тетрадке драконов. Он сидел за последней партой у окна. Место было лучшее — во-первых, никто не заглядывает через плечо, во-вторых, можно смотреть на улицу, где по асфальту ползёт мокрый снег и люди бегут по своим делам, укутанные в шарфы. Матвей считал, что наблюдать за людьми интереснее, чем слушать, как МарьИванна объясняет теорему Пифагора. Теорему он и так знал. А людей не знал. Школа была огромная, на полторы тысячи человек. Матвей чувствовал себя в ней муравьём, который случайно заполз не в тот муравейник. Все бегали, кричали, смеялись, толкались в столовой, обменивались новостями, которые были известны только им. Матвей никого не знал. Его звали, только когда учителя отмечали присутствие: «Стеклов?» — «Здесь», — и снова тишина. Он перевёлся сюда из-за отца. Отец работал вахтовым методом, но в этот раз вахта была не на месяц, а навсегда — он просто не вернулся из ХМАО, остался там с другой женщиной. Мама собрала вещи, продала квартиру в Барабинске и переехала в Новосибирск, поближе к своей сестре. Сказала: «Матвей, здесь школа лучше, здесь ты поступишь куда захочешь». Матвей не хотел никуда поступать. Он хотел обратно, где были друзья во дворе, где каждый куст знаком, где можно было прийти к Пашке и просто молча сидеть в его комнате, играя в приставку. Здесь не было Пашки. Вообще никого не было. Мама работала в две смены в какой-то торговой фирме, приходила поздно, уставшая, пахнущая чужими духами из примерочной. Она спрашивала: «Как дела в школе?» Матвей отвечал: «Нормально». Она не переспрашивала. Им обоим было легче молчать. В классе к нему присматривались. На первой неделе подходили какие-то парни, спрашивали, откуда он, как зовут, не хочет ли после уроков в футбик погонять. Матвей говорил: «Не хочу». Он не умел в футбик. В Барабинске они гоняли в баскетбол, а здесь было футбольное поле и все с ума сходили по «Спартаку». Чужой язык. Чужая жизнь. После двух-трёх отказов его оставили в покое. Кому нужен тот, кто не хочет? Матвей стал невидимкой. Учителя его не замечали — тихий, не хулиганит, не выкрикивает с места, оценки средние. Одноклассники не замечали — не прикалываются, не дразнят, просто проходят мимо, как мимо стула. Иногда Матвей специально ронял ручку, чтобы кто-нибудь обернулся. Никто не оборачивался. Ручка лежала на полу, пока он сам за ней не нагибался. Спасали рисунки. Он рисовал всегда, сколько себя помнил. В Барабинске они с Пашкой придумывали целые миры, рисовали карты, монстров, героев. Пашка писал истории, Матвей рисовал к ним иллюстрации. Здесь он рисовал просто так, для себя. В тетрадках по алгебре на полях вырастали драконы, рыцари, странные механизмы. Учительница по математике, пожилая, с усталыми глазами, однажды заметила и сказала: «Стеклов, ты бы лучше формулы учил, а не картинки рисовал». Больше ничего не сказала. Не спросила, что это, не улыбнулась. Он перестал рисовать на уроках. Рисовал дома, в своей комнате, которую мама снимала вместе с квартирой. Комната была маленькая, окно выходило на стену соседнего дома, но Матвей не жаловался. У него был стол, лампа, планшет для рисования и пачка карандашей, купленная ещё в Барабинске. Однажды в пятницу, на большой перемене, он сидел в холле на подоконнике и просто смотрел в окно. Вокруг шумели, ели бутерброды, пили газировку из автомата. Матвей не ел — денег на карманные расходы мама давала мало, только на проезд и пару раз в неделю на обед. Сегодня обед был не запланирован. — Привет. Он обернулся. Рядом стояла девчонка. Невысокая, рыжая, с косичками, в огромных очках, которые, кажется, вот-вот сползут с носа. Она смотрела на него внимательно, как смотрят на что-то необычное. — Привет, — осторожно ответил Матвей. — Ты новенький? Я тебя раньше не видела. — Я в 8 «Б». — А, — она кивнула. — А я в 8 «А». Мы соседи. Я Лера. — Матвей. — Знаю, — она улыбнулась. — Ты на алгебре всё время рисуешь драконов. Я видела, когда мимо проходила. Матвей напрягся. Значит, не невидимка. Кто-то смотрел. — Ну, рисую, — сказал он осторожно. — А можно посмотреть? Он пожал плечами. Достал из рюкзака тетрадку по биологии — там на последних страницах были наброски. Протянул. Лера взяла тетрадку, раскрыла и замерла. Листала долго, молча. Матвей смотрел на её лицо и пытался угадать, что она думает. Обычно люди говорили «круто» или «ничего себе», но это были просто слова. А она молчала. — Это ты сам придумал? — спросила наконец. — Ну да. — Весь мир? — Тут только кусочек. Остров там, город. Она подняла глаза. За очками они казались огромными, зелёными, с длинными рыжими ресницами. — Это же целая вселенная, — сказала она. — Тут можно жить. Матвей не знал, что ответить. Никто никогда не говорил так про его рисунки. Пашка говорил: «Классный дракон, прям огонь». Мама говорила: «Молодец, сынок». Но чтобы «тут можно жить» — такого не было. — Я тоже рисую, — сказала Лера. — Только у меня плохо получается. Я больше пишу. — Пишешь? — Ну, рассказы. Фэнтези. У меня целая тетрадка. Там про девочку, которая попала в другой мир, а там магия и всё такое. Глупо, наверное. — Не глупо, — быстро сказал Матвей. И сам удивился, как быстро. Лера снова улыбнулась. У неё была хорошая улыбка — не насмешливая, как у многих в этом возрасте, а тёплая, будто она правда рада. — Слушай, — сказала она. — А давай я тебе покажу свои истории, а ты мне — рисунки? Может, вместе что-то придумаем? Матвей смотрел на неё и не верил. В голове крутилось: «Это подстава. Сейчас засмеёт, позовёт подруг, они будут ржать». Но Лера не смеялась. Она просто ждала ответа, переминаясь с ноги на ногу и поправляя сползающие очки. — Давай, — сказал Матвей. И почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Они обменялись телефонами. Набрали друг друга сразу, чтобы проверить. В динамике раздался сигнал вызова, и Матвей вдруг понял, что в его телефоне появился новый контакт. Первый за три месяца. В понедельник после уроков они встретились в холле. Лера принесла толстую тетрадь в клеточку, исписанную убористым почерком. Матвей принёс папку с рисунками — самыми лучшими, которые никому не показывал. Они сели в углу, на подоконнике, и читали, смотрели, перелистывали. Лерины истории были про мир, где люди жили на огромных деревьях и летали на птицах. Немного наивно, но Матвей вдруг увидел эти деревья, этих птиц, этих людей. — А здесь можно нарисовать? — спросил он, показывая на описание города. — Можно, — кивнула Лера. — А можно, я возьму твоего дракона? Вон того, с золотыми глазами. Я про него историю напишу. — Бери. Так началось. Они встречались почти каждый день — на переменах, иногда после школы, если Матвей не спешил домой, а Лера не шла на кружок по английскому. Она водила его в школьную библиотеку, где было тихо и пахло старыми книгами, и они сидели там, придумывая свой мир. Мир, в котором не было одиноких подростков, зато были драконы, летающие города и магия, которая помогала найти друзей. Однажды, через пару недель, Лера сказала: — Матвей, а пойдём ко мне в гости? У меня дома куча книг по фэнтези, я тебе покажу. И родители нормальные, не бойся. Он боялся. Не родителей, а себя — вдруг он скажет что-то не то, сделает что-то не так, и Лера поймёт, что он на самом деле скучный, неинтересный, просто мальчик, который умеет рисовать. Но она смотрела так, будто уже знала его сто лет, и отказать было нельзя. Они пошли. Лера жила в соседнем доме, в такой же панельной девятиэтажке, только квартиру не снимала, а жила с мамой и папой. Дверь открыла её мама, улыбнулась, пропустила. В комнате у Леры было тесно от книг — стеллажи во всю стену, полки забиты, на столе стопки тетрадей, на кровати плед с единорогами. — Садись, — сказала Лера. — Я чай сделаю. Он сел на край кровати и огляделся. На стене висели рисунки — не очень умелые, но старательные, явно её. Драконы, принцессы, замки. Матвей вдруг почувствовал себя дома. Впервые за полгода. Лера вернулась с чаем и печеньем. Они пили чай, сидя на полу, и Лера рассказывала про книги, которые любит, про свои мечты, про то, что хочет стать писателем. Матвей слушал и улыбался. Она говорила без остановки, и это было хорошо — ему не нужно было придумывать, что сказать. — А ты кем хочешь стать? — спросила она вдруг. — Не знаю, — честно ответил Матвей. — Наверное, художником. Или архитектором. Чтобы придумывать миры. — А зачем придумывать? — удивилась Лера. — Мы уже придумали. Осталось только записать и нарисовать. Они замолчали. За окном темнело, зажигались огни в соседних домах. Матвей смотрел на Леру и думал о том, что если бы не она, он бы сейчас сидел один в своей комнате и рисовал драконов, которые никогда не оживут. А теперь у них был общий мир. И в этом мире он был не один. — Лер, — сказал он. — Спасибо. — За что? — За то, что подошла тогда. Я думал, что я тут никому не нужен. Лера посмотрела на него серьёзно, без своей обычной улыбки. — Знаешь, Матвей, я тоже думала, что никому не нужна. У меня в классе тоже… ну, не очень. Дразнят иногда, из-за очков, из-за рыжины. Я тоже одна всё время. А тут увидела, как ты рисуешь, и подумала: вот человек, который понимает. Он тоже в другом мире живёт. Может, вместе нам будет легче? Матвей кивнул. В горле стоял ком, но он справился. — Легче, — сказал он. — Точно легче. Сейчас они сидят на уроке алгебры в разных классах, но на переменах встречаются в библиотеке. Их мир растёт: там уже есть карта, несколько городов, имена героев и даже зачатки сюжета. Лера пишет, Матвей рисует. Иногда они спорят, иногда смеются, иногда просто молчат, каждый за своим делом, но вместе. Вчера Лера сказала: — А давай мы эту историю когда-нибудь издадим? Как настоящую книгу? Матвей пожал плечами: — А давай. И они продолжили. Потому что когда у тебя есть друг, с которым можно придумывать миры, никакое одиночество не страшно. Даже если ты новенький в школе, даже если вокруг чужие люди, даже если за окном мокрый снег и серое небо. Главное — чтобы был тот, кто скажет: «Я тоже здесь».