Одиночество

Алиса, 16 лет. Москва. Совершенно одна, потому что смотрит на себя в зеркало и видит там не то, что надо видеть. Она стоит перед зеркалом в ванной уже двадцать минут. Свет горит ярко, беспощадно, высвечивает каждую мелочь. Родинка над губой — дурацкая. Брови — какие-то куцые, не такие, как у всех. Волосы висят сосульками, хотя мыла вчера. И нос. Этот нос, который она ненавидит с пятого класса. Мама говорит: «У тебя отцовский нос, очень благородный». Алиса знает, что это вранье. Нос как картошка, и ничего благородного в этом нет. Она отворачивается от зеркала. Выходит в коридор. Из кухни доносится мамин голос: — Алиса, иди завтракать, опоздаешь! — Иду. Она идёт на кухню, садится за стол. Мама уже на работе — у нея смена в поликлинике с восьми, так что завтрак оставлен на столе: овсянка в тарелке, бутерброд с сыром под плёнкой, чай в кружке. Алиса тыкает ложкой в кашу. Есть не хочется. Вообще ничего не хочется. Телефон пищит. Сообщение от Леры: «Ты идеешь?» Алиса набирает: «Да». Лера — её единственная подруга, с которой можно хоть как-то разговаривать. Но Лера не знает про то, что творится у Алисы внутри. Лере кажется, что у Алисы всё нормально: учится хорошо, одевается красиво (мама покупает, потому что «девочка должна выглядеть»), живёт в трёшке в хорошем районе. Что ещё надо? А надо, чтобы её не трогали. В школе то же самое. Класс, коридоры, учителя. Алиса сидит на третьем ряду, у окна. Слушает вполуха. На самом деле она думает о том, что сегодня вечером мама придёт с работы и опять начнёт: «Почему в комнате бардак? Почему тройка по физике? Почему не убрала за собой кружку?» И каждый «почему» — как гвоздь. Маленький, тонкий, но входит глубоко. Алиса не спорит. Она молчит. Когда молчишь, они быстрее отстают. Мама сначала повышает голос, потом устаёт, потом идёт на кухню и гремит посудой. Алиса сидит в своей комнате, закрывает дверь и смотрит в стену. Иногда плачет. Чаще просто сидит. Самое страшное начинается вечером, когда никто не видит. Алиса подходит к большому зеркалу в маминой спальне — мамы нет, она на кухне — и рассматривает себя. Долго, внимательно, с ненавистью. Вот здесь толстое. Здесь тоже. Живот выпирает, хотя она почти не ест. Ляжки — ужас, в джинсах всё перетягивается. Она поворачивается боком, втягивает живот. Лучше, но всё равно не то. В интернете пишут: «Полюби себя». Алиса читает эти статьи и злится. Как можно любить это? Это же отвратительно. Она закрывает браузер и идёт на кухню — проверить, есть ли ещё йогурт. Йогурт есть. Она съедает его стоя, у холодильника, и сразу чувствует вину. Надо было не есть. Надо было потерпеть. Она идёт в туалет, смотрит на себя в маленькое зеркало. Нос. Губы. Глаза — единственное, что ещё ничего, но глаза вонзают в неё ответный взгляд, и в этом взгляде столько тоски, что Алиса отворачивается. Мама стучит в дверь. — Алиса, ты чего там? Уроки сделала? — Да. — Выходи, будем ужинать. — Я не хочу. Пауза. Потом шаги удаляются. Алиса выдыхает. Садится на край ванны и смотрит в пол. Плитка серая, с разводами. Она считает разводы. Семнадцать штук. В субботу мама говорит: — Поедем к бабушке. — Не хочу. — Алиса, не капризничай. Бабушка тебя не видела месяц, обижается. — Пусть обижается. Мама смотрит на неё долгим взглядом. В этом взгляде всё: усталость, недоумение, попытка понять, что происходит с её дочерью. Алиса отворачивается. Она не может смотреть в мамины глаза — там слишком много требований. — Что с тобой происходит? — тихо спрашивает мама. — Ты всё время какая-то... не здесь. В школе проблемы? — Нет. — С подругами? — Всё нормально. — Алиса. — Мам, отстань. Мама молчит. Потом говорит: — Я позвоню бабушке, скажу, что ты приболела. Но если ты болеешь, может, к врачу? — Я не больна. — Тогда что? Алиса встаёт и уходит в свою комнату. Закрывает дверь. Садится на кровать и смотрит в стену. На стене висит постер группы, которую она слушала в прошлом году. Сейчас она не слушает ничего. Музыка раздражает. Люди раздражают. Всё раздражает. Она ложится лицом в подушку. Подушка пахнет кондиционером, который покупает мама. Мама всегда покупает хороший кондиционер, потому что «у Алисы нежная кожа, может быть аллергия». Алиса вдруг чувствует, что сейчас заплачет. Но не плачет. Слёз нет. Есть только пустота внутри, огромная, как стадион, и такая же холодная. В понедельник на физкультуре она стоит у стены и смотрит, как другие бегают. У неё освобождение — «по состоянию здоровья», мама договорилась. На самом деле у неё всё здорово, просто она ненавидит раздевалку, где все смотрят друг на друга, и душ, и эти уродские шорты, в которых видно всё. Девочки из класса перешёптываются. Алиса знает, что про неё. «Звезда», «воображала», «маменькина дочка». Они не знают, что она слышит. Или знают, но им всё равно. Лера подходит к ней после урока. — Норм? — Норм. — Пошли в столовую? — Не хочу. — Алис, ты вообще когда в последний раз ела? Ты худая как щепка, а всё не ешь. Алиса пожимает плечами. Лера вздыхает. Она хочет помочь, но не знает как. Никто не знает как. Потому что Алиса не говорит. Она молчит, потому что если начать говорить, то вылезет всё. И это всё такое страшное, что лучше не надо. Однажды вечером, вернувшись из школы, она находит на своей кровати конверт. Белый, без подписи. Открывает — там открытка. На открытке нарисован кот, смешной, толстый, с бантом. Внутри маминым почерком: «Доченька. Я не знаю, что с тобой происходит, но я здесь. Я всегда здесь. Ты можешь не говорить, можешь злиться, можешь закрываться. Я всё равно буду рядом. Потому что я тебя люблю. Просто так. Не за оценки, не за уборку, не за то, что ты красивая или умная. А просто потому что ты есть. Мама». Алиса перечитывает три раза. Потом ещё. Потом комок подступает к горлу, и она плачет. Долго, навзрыд, уткнувшись лицом в подушку, чтобы мама не слышала. Она плачет оттого, что эти слова попали точно в то место, которое болит. И оттого, что мама всё знает. Всё понимает. И не требует. Она встаёт, идёт на кухню. Мама сидит за столом, пьёт чай, смотрит в телефон. Увидев Алису, поднимает глаза. — Ты чего? Плакала? Алиса подходит и обнимает её. Просто обнимает, прижимается лицом к маминому плечу. Мама замирает на секунду, потом кладёт руку ей на голову, гладит по волосам. — Глупая, — говорит она тихо. — Глупая моя. — Мам, — шепчет Алиса в её свитер. — Я себя ненавижу. Я на себя смотрю и ненавижу. Каждый день. Мама молчит. Рука продолжает гладить по голове. — Знаешь, — говорит она наконец. — Я тоже себя ненавидела в твоём возрасте. Казалось, что я толстая, страшная, никому не нужна. Бабушка мне говорила: «Не выдумывай», но я не выдумывала. Мне правда было плохо. Алиса поднимает голову, смотрит на маму. Мама улыбается, но глаза у неё грустные. — И что ты делала? — Ничего. Терпела. Взрослела. А потом, знаешь, однажды посмотрела в зеркало и поняла: а ничего так. Нормальная. Жить можно. А потом ты родилась, и я вообще перестала об этом думать. Потому что ты была важнее. Алиса молчит. Мама обнимает её крепче. — Алиса, ты красивая. Правда. Не потому что я мама, а потому что это так. Твой нос — это папин нос, а папа у меня был самый красивый мужчина на свете. Твои глаза — мои, но у меня таких нет, у тебя ярче. Твоя фигура — ты просто растешь, организм перестраивается, это нормально. Ты не толстая. Ты не страшная. Ты — моя дочь, и я тебя люблю. А себя ты научишься. Просто дай себе время. Алиса кивает в мамино плечо. В тот вечер они сидят на кухне до полуночи. Пьют чай с печеньем, и мама рассказывает про свою молодость, про то, как она училась в мединституте, как познакомилась с папой, как они дурачились и смеялись. Алиса слушает и улыбается. Впервые за долгое время ей не хочется убежать в свою комнату и закрыться. Перед сном она подходит к зеркалу в ванной. Смотрит. Нос на месте. Губы на месте. Волосы висят, как висели. Но что-то изменилось. Она смотрит себе в глаза — те самые, «ещё ничего» — и вдруг замечает, что они не просто серые. В них есть золотые крапинки. Она раньше не видела. — Привет, — шепчет она своему отражению. Отражение молчит, но смотрит уже не враждебно. Просто смотрит. Алиса выключает свет и идёт спать. Утром она просыпается и первым делом вспоминает вчерашний разговор. Мама уже ушла на работу, на столе опять завтрак. Алиса садится, ест овсянку. Не потому что надо, а потому что вдруг захотелось. Потом идёт в ванную, чистит зубы, смотрит в зеркало. Нос. Ладно, нос как нос. Глаза с крапинками. Волосы можно собрать в хвост. Живот... Ну, живот есть. У всех есть. Она достаёт телефон, набирает сообщение Лере: «Привет. Пошли сегодня после школы в парк? Погуляем». Лера отвечает почти сразу: «О, ты жива? Конечно, пошли. А что случилось?» Алиса пишет: «Ничего. Просто захотелось». Она врёт. На самом деле случилось. Случилось главное — она поняла, что быть одной и ненавидеть себя можно долго, но это не жизнь. А жизнь — это когда кто-то гладит по голове и говорит, что ты есть. И ты веришь. Хотя бы чуть-чуть.