Грехи отцов. Сказка

Гинце мчится по лесу, задыхаясь и всхлипывая, а где-то там, за его спиной, с воплями бежит дурно пахнущий людоед: топает, сопит, ругается. Если он догонит — ох, даже думать об этом страшно! Кусты хватают за волосы, рвут одежду, пытаются задержать. Гинце взвизгивает, рвется вперёд, дальше от этого ужаса, куда угодно, быстрее! Земля уходит из-под ног резко: обдирая ладони и лицо о ветки, он уже не кричит — слишком напуганный. Кубарем скатывается по склону оврага и молча рушится в грязную, вонючую жижу на дне. Мир плывёт и кружится, а дыхание сбивается — но никак нельзя оставаться на месте! Бежать! Вот только встать не выходит: одна нога как-то странно подламывается, изгибается так, что опереться на неё не получается. Больно! Гинце падает на бок в топкую грязь и, размазывая по щекам непрошеные слёзы, тихо поскуливает от боли и ужаса. Шуметь нельзя! Он шмыгает носом, отползая от места падения дальше, вглубь заполненной водой низины. Хочется плакать и звать маму, но мамы нет. Впрочем, папы тоже. Только жуткий незнакомец с грязными ушами, щербатым ртом, противными пальцами — жадными, липкими, точно червяки. При воспоминании об этих прикосновениях живот крутит и в горле собирается вязкий комок. Сейчас Гинце, верно, ничуть не лучше того неопрятного дядьки, вон как перемазался весь — ох, Здена бы так наругала его! Панич с сожалением смотрит на порванный рукав рубашки: она совершенно испорчена теперь. А дублет пропал, как и ботинки! Но это-то и вовсе не вина Гинце! Только кто же станет слушать? Опять папа будет ругаться на «бестолкового мальчишку», а мамочка только смотреть печально и вздыхать. По сравнению с этой кошмарной, воображаемой так ярко, несправедливостью даже его нынешнее положение кажется не таким уж отчаянным. Резкий сухой треск раздается где-то над головой, и Гинце тревожно прислушивается, но звук не повторяется — воцаряется внезапная тишина. Вдали перекликаются птицы, стрекочут насекомые, где-то щёлкает и цокает белка. Шелест травы, шуршание листьев на ветру, тихое журчание ручья — привычные лесные шумы. Ничего, что намекало бы на человеческое присутствие. Может же быть — Гинце позволяет себе немного помечтать, — ну вдруг так случилось, что людоед потерял его след? Как иной раз охотничьи псы путаются в заячьих метках, как Барбос теряет утёночка каждый раз. Сложно, поди, искать кого-то по запаху, если сам ты такая несусветная вонючка! Гинце невольно хихикает, представляя, как людоед стоит над обрывом, жадно принюхиваясь, втягивая воздух с причмокиванием, но чует только свои смердящие портки и, разочарованно ворча, уходит. Ох, это было бы прекрасно! Но в такую удачу сложно поверить, это же… людоеды, у них, поди, всё не как у приличных людей или зверей. Кто знает этих диких созданий — вдруг они чуют маленьких паничей за многие мили? Они, наверное, уже несутся сюда, топочут, сопят, мчатся огромной вонючей толпой, чтобы слопать такого вкусного Птачека, съесть, разрывая острыми зубами, урча, жадничая, дерясь за лучший кусок. От ужаса Гинце скулит и тут же вцепляется зубами в рукав. Нельзя шуметь! Нужно молчать! Тогда он не попадёт сегодня в котёл! Прикусив губу, Гинце привстаёт, опираясь на руки. Нога болит всё сильнее. Мокрая одежда прилипла к животу, спине — гадко, противно, очень холодно. Он чувствует себя самым несчастным в мире паничем. Отвратительно грязным, замёрзшим и голодным, таким покинутым и ненужным. Тихо всхлипывая, Гинце вспоминает нежные ладони Здены, вкус медовухи в тёплой кружке, запах маминых волос. Ему больше не хочется никаких приключений. Хочется домой! К мамочке! Горькие слёзы жгут глаза, а в горле першит предчувствием крика. Происходящее вовсе не походит на то, что представлялось в тепле Пиркштайна, когда дедушка Гануш рассказывал про подвиги, преследования и засады. Никто не упоминал мокрые ноги, грязные руки, волосы, полные мусора. Врали, выходит? Обманывали, как тогда с сестрёнкой? Обещали сестричку к весне, Гинце уже всё-всё придумал: как будет с ней играть в прятки, научит пускать кораблики в бадье и утятками поделится — но вместо сестрички появился очередной лекарь. Очень обидно! И, похоже, огорчился не только он: маменька так расстроилась, что слегла и почти всю зиму не выходила из покоев, с кровати вовсе не поднималась. Стала очень тихой, бледной и какой-то неземной — почти ангелом с картинок церковных. К ней пускали совсем ненадолго, но можно было прокрасться ночью и, привычно забравшись под одеяло, гладить мамину спину. Она вздрагивала и шептала во сне: «Ян», — это так удивительно звучало, сроду она папу не звала по имени, всё «пан Птачек» да «супруг мой». В вышине, на краю оврага, что-то шебуршит странно, неправильно, не по-лесному. И Гинце понимает: вот оно, злые людоеды уже собрались там, над обрывом, готовясь прийти за ним! Нужно спасаться! Бежать! Стиснув зубы, он ползёт вперёд, прочь, прочь от этих пугающих звуков! Дальше по склону темнеет какая-то дыра — это, скорее всего, волшебная пещера, они всегда появляются в сказках в такие моменты! Гинце рвётся, тянется, хватаясь за корни деревьев, редкую траву, камни. И только протиснувшись в узкую земляную расщелину, может выдохнуть с облегчением. Волшебства в пещере не видно, но и без него неплохо — теперь он в норке, затаился, спрятался, как зайчик: здесь его не найдут и не слопают. Уткнувшись лбом во влажную землю, Гинце дрожит, плачет тихо и отчаянно-безнадёжно. Вспоминает, как ещё недавно, всего-то пару дней назад, сидел на поляне, разглядывая настоящего зайку. Зачем ушёл оттуда?! Почему не послушал папу? Или Эрика! Ох, они, должно быть, ужасно сердиты сейчас! Гинце опять всё испортил, а ведь рыцарь просил его немного подождать! Они тогда на красивой белой лошади скакали, как настоящие воины! Ехали так быстро, так далеко, так… героически! Но прекрасный конь устал, принялся мотать головой и фыркать — пришлось остановиться у речки. Рыцарь, назвавшийся Эриком, улыбался немного тревожно, у мамочки делалось похожее лицо, когда папа в очередной раз уезжал на охоту. Руки у рыцаря дрожали, а глаза блестели, словно он собирался плакать. Эрик привязал коня к дереву и, взяв из седельных сумок кинжал с верёвкой, попросил Гинце подождать здесь, на берегу. Сказал, что уйдёт ненадолго, а потом они устроят пану Птачеку сюрприз. Гинце от восторга немного попрыгал и покричал, даже обнял Эрика, чтоб поделиться радостью: сюрприз для папы — это отлично! Рыцарь отчего-то стал совсем грустный, какой-то почти смущённый, и ушёл в лес. Ждать было очень скучно: без Барбоса, без утёнка, без зайки. Совершенно нечем было заняться на берегу! Гинце немного погрустил, потом ещё погрустил, а потом увидел её! Совершенно волшебная лодка качалась на волнах и просто кричала, звала к себе. Ну не мог же Гинце пройти мимо! Конечно, он забрался на борт! Такие лодки встречаются, наверное, только раз в жизни, они просто созданы для великих свершений и игр в отважного мореплавателя! Теперь Гинце стал не рыцарем, а отважным капитаном, чей путь лежал через земли драконов и чудовищ в далекую Сарацинию! Капитан Птачек махал веслом, сурово смотрел вдаль и рисовал на дне своего корабля карты; места, где особенно густо расположены клады, принцессы, а также подвиги, он отмечал крестиком. Потом капитан немного подрался с воображаемым драконом — весло походило пусть не на меч, но на неплохую булаву. Затем что-то хлопнуло. Лодка резко дёрнулась, Гинце упал, ударившись головой о борт. Вначале было больно, а потом совсем темно и тихо. Ему снилась мамочка, качавшая малыша-Гинце. Она пела песню про птичку-чижика, шептала опять какие-то глупости про прекрасные глаза, но — вот удивительно — вовсе не плакала. Такой приятный сон! А когда капитан Птачек проснулся, стало грустно. Мамочки рядом не было, птичек тоже. Даже речка пропала! Судно дрейфовало в каком-то огромном озере: невероятно красивом, но немножечко страшном. Так вот они какие — настоящие приключения, точь-в-точь как в рассказах пана Радцига! Гинце героически грёб к берегу, представляя, как папа и Эрик восхитятся его талантами капитана. Правда, весло слегка утонуло, но ничего, можно было грести ладошками — это гораздо интереснее! За его пальцами тянулись зеленоватые полосы, изредка цеплялась речная трава, а мелкие рыбки смешно хватали ладошки своими мягкими губами. Стояла тишина, мягкий холодный лунный свет отражался от воды. Гинце, затаив дыхание, смотрел, как скользят над озёрной гладью светлячки, словно танцуют или дерутся. Удивительно красивым оказался этот таинственный, беззвучный ночной мир: Гинце не мог дождаться, чтобы похвастаться родителям и Индро с Эриком своими открытиями. Он зажмурился, предвкушая, как вытащит из трюмов, со дна лодки, все-все свои сокровища: сеть для ловли чудовищ, магический посох, превращённый в удочку, бутыльки из-под колдовских зелий, расскажет про свои свершения и подвиги, даже — так и быть — поделится картами. Пусть Индро уже найдёт себе принцессу и не ходит за папенькой, как ослик на привязи. Нужно было добраться до берега побыстрее, пока подвиги и клады не разбежались! Гинце воодушевлённо шлёпал ладошками по воде, промочил рукава до плеч, устал смертельно, но успел! Лодка мягко ударилась о траву и замерла. Он выпрыгнул на берег, почти не промахнувшись, с полными руками даров. — Эрик, Эрик! Смотри, у меня тоже есть для папы сюрприз! Эрик? — Гинце замер. — Ой! Эрика не было! У этих чужих, незнакомых деревьев совсем никого не было! Ни Барбоса, ни папы с мамой. Даже Индро, вот уж кто всегда крутился рядом. И вот тогда-то Гинце испугался. От страха резкой болью скрутило живот. Он, упав на землю, заплакал. Ревел старательно, громко — надеялся, что взрослые услышат и придут. Это всегда срабатывало, когда Гинце терялся в лесу возле Ратае. Нужно было покричать подольше, чтобы добрый ловчий или уютная прачка примчались за маленьким паничем. Но в этот раз всё пошло не по плану — никто не спешил на помощь. Все его покинули! Гинце больше не чувствовал себя отважным капитаном, скорее уж брошенным щенком, крошечным и беспомощным в этом незнакомом, чужом лесу. Он замёрз, охрип, глаза чесались от слёз, а голова болела так противно и тягуче, словно её сдавило слишком маленькой шапочкой. Гинце устал рыдать, устал бояться и ждать устал тоже. Он рассердился. Раз никто не спасает малыша, нужно самому становиться решительным и смелым! Как папа! Точно, Гинце же не просто глупый карапуз — он юный пан Птачек! Героический! Воинственный! Суровый! Будущий рыцарь, или капитан, или дракон! А они не плачут и не ждут помощи от глупых взрослых, затерявшихся где-то в пути. Паничи выручают себя сами! Поэтому Гинце отважно просидел на берегу всю страшную, тёмную, холодную ночь, совсем всю, только немножко закрыл глаза. А когда открыл — было уже утро. Удивительно! Но такой удачей стоило воспользоваться, пока он не моргнул снова, а то коварное солнышко дождётся того краткого мига, когда глаза у будущего рыцаря закрыты, и пропадёт. Гинце осмотрелся, отряхнул налипшую на лицо траву и уверенно пошёл по дороге. Ведь дорога, она же откуда-то и куда-то. А значит, в этом «куде», нет, «откуде»… в общем, в том месте — там точно найдутся взрослые. Вот они-то ему помогут! Совсем немного, конечно, — покормят и позовут маму, с остальным он и сам справится. Идти по утоптанной земле босиком было больно, и будущий рыцарь сошёл на траву. Та казалась мягкой, прохладно-влажной. Просто прекрасной! Гинце совсем чуть-чуть на ней повалялся, а потом с ним заговорили кусты. Грубым басом спросили, чего он здесь забыл. Это походило на волшебство — сроду он говорящих растений не видел! Такое диво стоило непременно изучить, ведь каждый рыцарь знает: ученье — свет. Гинце засунул голову в болтливые заросли и расстроился. Там сидели вовсе не волшебные дядьки. Но, хоть и совсем не магические, они были взрослыми, а значит, могли помочь. Если бы захотели. Подкустовные мужчины не испытывали никакого желания спасти ближнего своего — они оказались ужасно неприятными: шумные, грязные, просто отвратительно пахнущие по́том, горелым хлебом и чем-то землисто-сладким. Гинце такие вонючки совсем не понравились. Но он представился и попросил помощи, как маменька учила, — очень вежливо. Незнакомцы известию, что какой-то босой, растрёпанный мальчишка — панич из Ратае, вначале не поверили, посмеялись только. Но потом, окружив юного Птачека, щупали его одежду и переговаривались оживлённо. Гинце это не понравилось совершенно: то, как они тискали его там, под рубашкой и ниже! Хватали отвратительно грязными заскорузлыми пальцами за живот и вообще за всякое! Нельзя там трогать паничей! Ну, только Здене, но она же во время мытья и для дела — чтобы был чистым. А эти — зачем? Гинце рассердился, шлёпнул того чумазого, что мял его за попу, по жадной липкой ладони. И тогда этот смердяк ударил панича! Той же противной рукой, которой лазил ему за пазуху, взял и хлестнул по лицу. Было больно, а ещё очень обидно, но Гинце даже не заплакал. Только охнул и снова разгневался — пригрозил, что папенька всех его обидчиков убьёт. Отвратительные взрослые только посмеялись: сказали, что Птачек — птичка ценная, но вовсе не боевая. От беззубых кривых ухмылок Гинце стало так страшно, что он всё же разревелся. Получил за это новый удар, сильнее прежнего, — ухо обожгло резкой болью, и в нём что-то зазвенело тонко, комариным писком. Голова мотнулась, как плохо привязанное чучелко на ристалище, и панич прикусил язык от неожиданности. Гинце никогда не били! Даже в тот раз, когда кто-то, непойманный и загадочный, уронил в выгребную яму любимый шлем дедушки Гануша. Хотя дедушка тогда так сильно рассердился, что сказал много смешных слов, которые потом Гинце запретили повторять, а ведь он всего-то спросил у святого отца, что такое «пиздюк пакостный». Но даже такой дедушка — недовольный неведомыми шалунами, странно посматривавший на внука и обещавший взять розги или пук крапивы — не тронул Гинце. А эти гадкие вонючки колотили беспрестанно, словно он не будущий пан Ратае, а дикий бродячий пёс или такой же чумазый холоп, как они! Грязнули тащили Гинце через лес, как мешок, закинув на плечо одному из них. Обсуждали панича так странно, словно еду. Рассуждали, какой юный Птачек мягкий, нежный, сладкий. Гинце вспомнил сказки Здены и понял — это людоеды! Сейчас принесут его в пещеру, порежут на кусочки, а после сварят в котле! Или сунут в печку, как детей лесоруба в ужасной истории про ведьму! Гинце заскулил от ужаса, но получил очередной удар, на этот раз по затылку, и требование завалить пасть. Он болтался головой вниз, видя перед собой только испачканные в чём-то буро-зеленом брэ. Унизительно и противно, а ещё тошно. Хотя панич старался дышать ртом, чтобы не чувствовать отвратительных запахов, что окружали людоедов, к горлу всё равно подкатывало что-то жгучее и склизкое. Плакал Гинце теперь уже совершенно бесшумно: быть съеденным вовсе не хотелось, но это ещё когда будет, а поколотят уже сейчас. Невероятно просто, что какие-то невоспитанные дядьки так обращаются с паничем. Это нужно было прекратить, немедленно! Но что он мог, совсем один, даже без оружия? Во всех сказках у героев есть хоть что-то! Доспехи, например, или дракон. Гинце зажмурился, представляя, как было бы славно иметь ручного дракона, такого… как Барбос, но чтоб с крыльями и огнём пыхал! О-о-о, они бы тогда показали этим людоедам! Вонючки бы рыдали и просили пощады! Но дракона нет, даже Барбоса нет! Невозможно быть героем в таких условиях! Хотя, может быть, там, в пещере, начнутся чудеса? Обнаружится волшебный меч или говорящий кот, который спасёт Гинце? Пещеры не оказалось. Совершенно неправильная получалась сказка. Как же теперь, без таинственной темноты и сырости? Какие могут быть подвиги, если всё так — обычно? Костёр посреди поляны, неопрятные шалаши да трое чумазых дядек, сидящих у огня. Даже собака, огромная и наверняка злющая, не разговаривала — просто чёрная псина, худая, вся какая-то клокастая. Именно такие собаки, похоже, и выживают у противных злых людей. Гинце кинули возле одного из шалашей, как куль с мукой. Связали ему ноги и руки жёсткой, колючей верёвкой, а потом принялись обсуждать, как будут его есть. Говорили почему-то всё только про рот да про зад. Наверное, люди — они как птички, со вкусными ножками и сухой грудкой, вот людоеды и спорят, кому достанется самое лакомое. Но при чём тут рот? Что там вообще можно есть?! Гинце плакал тихо, в котёл не хотелось! И на вертел тоже! Что бы там ни собирались в него запихнуть эти жуткие дядьки, это наверняка будет гадость! Противный пастернак или унылое яблоко, как у того кабана, что приготовили на мамины именины. Гинце припомнил грустную свиную морду, пустыми блёклыми глазками пялившуюся в никуда. Во рту у кабана торчало печёное сморщенное, пожухлое коричневато-оранжевое яблоко, а с ушей свисала квёлая петрушка. Тогда казалось невероятно смешным тыкать вилкой в румяный, покрытый аппетитной корочкой пятачок, а сейчас он чётко увидел на месте свиной морды своё лицо: голову, брошенную посреди деревянного блюда, с неведомой штукой «хером» во рту. И от этой картины, невозможно яркой и страшной, опять разболелся живот. Его глаза будут такие же мёртвые, как у той свинки?! Ой, мама, мамочка! Гинце заревел в голос: он хотел домой! К дедушке Ганушу. К творожникам, тёплой постели. Людоеды даже не пришли с тумаками, они смеялись, пили что-то ужасно пахнущее, жадно таскали куски из котелка — видимо, предыдущего мальчика догладывали, — кидали какие-то объедки своей дикой собаке, а та грызла их, хрупая, наверняка, детскими тонкими косточками. Один из злодеев принёс Гинце миску с похлёбкой, усадил панича на подстилку из колючих веток и попытался напоить горячей густой жижей. Это было очень подозрительно, такая забота, — может быть, там яд? Но как тогда они его будут есть, отравленного? Или хотят откормить, чтоб вышло вкуснее? Следовало бы гордо отказаться, но в животе бурчало и ворчало, а людоед внезапно мирно потрепал панича по волосам и вытер мокрый нос малыша своим рукавом. Гинце уткнулся лбом в грязное, тощее плечо сидящего напротив мужчины и прошептал: «Не ешьте меня, пожалуйста. Я буду послушным», — не столько ожидая пощады, сколько от отчаяния. Но, похоже, он опять что-то не то сказал, потому что рука, державшая миску, задрожала, и выдохнул дядька как-то прерывисто. Буркнул: «Не дури, жри давай». Похлёбка на вкус была как солёная грязь, но Гинце жадно глотал, не пытаясь даже прожевать, а после шёпотом сказал «спасибо» — маменька гордилась бы таким вежливым сыном — и хлюпнул носом, за что тут же поспешно извинился. Людоед дёрнулся неловко, пробормотал непонятно про грехи отцов. А ночью, развязав маленького панича и шепнув: «Прости, пацан», — велел валить, пока мож… Договорить он не успел: тот гадкий грязнуля, что хватал Гинце за зад, проткнул доброго людоеда мечом, прямо насквозь! Панич закричал, продырявленный дяденька захрипел, противная псина начала лаять, и лагерь проснулся, но Гинце этого уже не видел — бежал по лесу сломя голову, нёсся не разбирая дороги и не глядя под ноги. Сердце заполошно колотилось где-то в горле, а в боку, словно иголкой, кололо что-то неприятное. Он падал, поднимался, бежал снова. Потерял прекрасный, совсем новенький дублет и не чаял уже спастись, но упал в овраг. И вот он здесь, людоеды там — наверху, а мамочка где-то так далеко, что, поди, и не узнает, если Гинце слопают. Себя жалко, но её жальче: маме опять придётся плакать, а может быть, даже уйти в какую-то монастырь, как папенька ей предложил в последний их разговор. Отец, как обычно, сердился в тот день — говорил, что ходит пани с таким унылым лицом, что самое ей в этой монастыри место. Но это всё было неправдой! Вообще всё! Во-первых, при чём тут какая-то пани, это же мама! Во-вторых, она просто расстроилась из-за того, что пан Радциг с Индро громко ругался. Вот уж у кого лицо стало странным, словно повёрнутым внутрь, — так это у Индро во время той перепалки. Он, верно, тоже утопил шлем в нужнике или порвал дублет на прогулке, иначе отчего пан Радциг громыхал так про позор, грех и «женюсь хоть на еже ради нормального наследника»? Звучало невероятно смешно: пан Радциг — и ёж в платье! Тогда мамочку защитил Гинце — он так рассердился, что папу пнул и кричал, что это дурацкий оруженосец виноват, почему из-за какого-то Индро мама должна уйти? Пусть уходит сам! Он всё портит и папу у Гинце украл совсем! Мама охнула тогда и Гинце обняла странно — накрыла собой, будто боялась чего-то. А отец замолчал, цветом стал как его любимый конь — белый-белый — и ушёл торопливо, почти убежал. Нет, никак нельзя съедаться, и сдаваться тоже нельзя. Без Гинце они там, в Пиркштайне, все точно перессорятся. Нужно просто выбраться из оврага и найти других взрослых, правильных, помогательных. Гинце обхватывает себя руками, тихо всхлипывая, и закрывает глаза всего на минуточку! А просыпается от холода, бурчания в животе и всё в том же кошмаре: сырая пещера, мамы по-прежнему нет, нога болит и болтается в колене, словно в ней перерезали верёвочку. Но он, полный решимости, выползает из пещеры, придерживаясь за осыпающиеся стены оврага. От каждого движения нога вспыхивает болью, и быть отважным не выходит, плохой он рыцарь, никчемушный совершенно. Гинце плачет беззвучно, тащит сам себя вперёд, опираясь на локти и одно колено; он вспоминает мамины грустные глаза, дедушку Гануша, целующего его в макушку перед сном. Он так хочет домой! Ох, пусть Господь, все его ангелы услышат, пусть уже закончится это бесконечное страшное приключение. Но, видимо, он совсем дурной ребёнок: на молитвы никто не откликается, только птицы стрекочут тревожно. Спать хочется. Ну и что, что грязь и тина, — можно откатиться на более сухой участок и вздремнуть чуть-чуточку. Гинце уже не чувствует рук, видит, что они исцарапаны в кровь, перепачканы землёй, травой, чем-то отвратительно вязким, что скопилось на дне этого болота; пальцы онемели и почти не гнутся от холода. Голова кружится. Почему-то уже не холодно, а жарко. Пить очень хочется, но вода на дне оврага грязная, странно пахнущая — там точно живут пиявки, готовые съесть проглотившего их маленького панича, прогрызть изнутри. Нельзя пить. Как же жарко! Стены оврага удивительно качаются, то приближаясь, то удаляясь. Кто-то поёт, смеётся, шепчет… мама! Это мама! Он слышит знакомый мягкий голос — она нашла его, пришла спасти! Гинце рвётся вперёд, шепча пересохшими губами: «Мама, мамочка», — и вываливается на лесную тропу. — Господи! Ты откуда здесь?! — голос у мамы тревожный, испуганный, а лица не разобрать в наползающем тумане. Откуда он взялся, ведь было солнечно? Но это точно она, такие мягкие руки только у мам бывают. Гинце из последних сил улыбается и засыпает. *** Гинце просыпается: над ним странный тёмный потолок, вовсе не тот, что дома. Изголовья у кровати нет, а матрас жёсткий и какой-то комковатый. Неподалеку кто-то громко ругается, обзываясь «ведьмой», «змеёй», «наседкой». Гинце поворачивает голову с трудом, хочется увидеть такое странное создание, но разглядеть удаётся только пустую крошечную комнату. Он осторожно садится на кровати, стены мерно покачиваются, а стула почему-то то два, то три. Хочется пить, есть, пи́сать и снова спать. Но там, за стеной, мама, он же слышал её! Гинце идёт вперёд неуверенно. Хотя вот уж чудо — нога почти не болит, только замотана чем-то, ой, он же без штанов! Гинце одёргивает подол рубашки и, толкнув рассохшуюся дверь, вскрикивает. Это огр! Огромный, страшный, он ругается на красивую даму — должно быть, собираясь её съесть! — Нельзя кушать пани! — Гинце тычет в огра пальцем. Ну и что, что он с голой попой, он всё равно панич и почти рыцарь. Рыцарь должен защищать принцесс! — Ты невоспитанный жуть! Фу таким быть! Огр замирает. Потом смеётся так страшно, словно камни с горы падают. Пани принцесса странно кашляет и поспешно выбегает из комнаты. — Ты, пацан, везучий как не знаю что. — Огр, даже не замечая пропажу добычи, сипит и садится на корточки. — Чей ты вообще, откуда тут взялся? Гинце задумывается: можно ли назваться огру? Те людоеды папы не испугались, может, и этот не забоится пана Птачека из Ратае? Что вообще такие создания понимают в человеческих титулах и именах? Наверное, нужно схитрить, как в сказках Здены, — когда и правду не говорят, но и не врут. — Из Пиркштайна, пани-Йиткин сын! — Гинце очень собой гордится, такой он коварный, как те утятки в кабинете! — Моя мама — великий воин и принцесса! Это она меня спасла в лесу! Она придёт, чтоб победить тебя! Огр брови задирает высоко-высоко, тянет удивлённо: «Ну пизде-е-е-е-е-ец», — и садится на пол. — А ты невежливый, — Гинце вновь выговаривает огру. — Нельзя такими словами ругаться! Тебя как зовут? — А меня, малец, зовут Сухим Чёртом. Или паном Гинеком из Кунштата и Евшовиц. — Огр протягивает Гинце огромную ладонь. — Но ты можешь звать меня дедушкой. Гинце очень осторожно касается тёплой, сухой мозолистой руки, но взвизгивает и хихикает, когда дедушка-огр обнимает его, прижав к груди. От пана Гинека пахнет пылью, железом и солью. Он держит Гинце бережно, как мама, поглаживая спину осторожно, словно сломать боится. Гинце в совершеннейшем восторге — ух какой у него дедушка: огромный, страшный… просто ух какой! Ни у кого таких нету! Этот дедушка даже лучше лошади! — А мы теперь вернёмся к папе?! Он ведь волнуется! — Гинце ёрзает в костистых объятиях пана-огра. — И дедуля Гануш тоже. Ой, и Эрик! А где мама? Я же слышал её! А ты правда мой дедушка — или как пан Радциг? У тебя есть меч? Ого-о-о-о! А конь? Я видел в лесу людоедов, давай их убьём?! Гинце болтает: задаёт сотни вопросов, не слушая ответов, и трещит как сорока, прижимаясь к плечу дедушки. Тот хоть и нескладный весь, но надёжный, безопасный, очень тёплый. Гинце нужно… Ему нужно… Когда мелкий болтун засыпает на полуслове, Чёрт выдыхает с облегчением. Мальчишка мог и не представляться: точь-в-точь Йитка в детстве — её рыжие вихры да те же бесконечные «зачем» да «почему». Гинек уносит внука в кровать и садится за стол. Нужно написать о находке. Вот только кому? Птачеку, сменявшему ребёнка на член в жопе? Йитке, измученной, кажется, почти смертельно этим идиотом-муженьком? Ганушу — единственному вменяемому в этой обители? Или тому, от кого у внука такие прозрачно-голубые глаза, упрямый подбородок да манера губы кривить презрительно, когда очень хочется кому-нибудь булавой проломить тупую башку? Когда там, в лесу, пацан выпал из кустов почти под копыта его лошади, Чёрт растерялся. Если бы не Катка, уехал бы — мало ли почему валяется, может, засада. Но баба есть баба — увидела мальца замордованного, сразу в слёзы. Пришлось подбирать, тащить до таверны, платить лекарю, слушать горячечный бред о людоедах, маме, пакостливых уточках. Мальчишка лежал в лихорадке неделю, Катка причитала, как над покойником, лекарь ей вторил: жар, жила под коленом растянута, синяки, ссадины — бедный, несчастный ребёночек. Но Гинек-то видел: чертовски везучий мальчишка, волки не сожрали, бандюги не попользовали, грибов ядовитых не жрал. А ещё мальчишка явно был домашний: гладкий, холёный, сытый. Не похоже, чтоб голодал или скитался, такие не помирают от растянутой ноги. Чего все такие нежные? Дыры в брюхе у мальца нет, стрелы в башке тоже — значит, выживет. Катерина поила пацана молоком, жидкой кашей, посматривала как-то по-особенному. Словно видела кого-то знакомого в вихрастом мальчишке. Гинеку не до того было: он отряд собирал, их ждала Прага, Вацлав, Жижка с остатками Стаи. До полудохлых детишек ли тут? А вот сегодня, когда мелкий панич выговаривал ему грозно, Чёрта как мешком ударило: в пацанёнке же абсолютно ничего нет от Яна Птачека. В каждом жесте, прищуре, даже в этой нелепой суровости отражается совсем другой Ян. Тот, что вечно глядит на Гинека как на божью кару и чирей на жопе. Мелкой копии только усов недостаёт да шрама через полморды для полного сходства. Ну и гла́за у внучка два — непорядок. — И что ты будешь делать? — Катерина заходит в комнату и садится напротив. — Ну, кроме как убивать людоедов? — Спасать принцесс, похоже. — Гинек решительно придвигает к себе пергамент и чернильницу.