А Роза упала на лапу Азора

— Замуж?! За этого… панича? — от возмущения пани Рутхарт сломала перо. Йитка кивнула и вжала голову в плечи. Судя по вздёрнутым бровям и поджатым губам Розы — надвигалась буря. Слов она не выбирала, и, если верить им, ждала Йитку вовсе не счастливая семейная жизнь, а холод, мрак и ужас. Ян Птачек, пан Ратае и Сазавы, был красив, спесив и, по мнению подруги, туп как пень. Ни одной женщине не следовало идти замуж за дуралея из Пиркштайна. Полбеды, что супруг никчемушка туповатая, но долг пани — продолжение рода. А какие наследники от такого-то папаши будут? Роза удивительно ярко живописала тяжкие будни в окружении толпы придурочных детей и скудоумного панича — было очень смешно. Йита давно уже на нелестную оценку будущего мужа не обижалась. По сравнению с Розой глупцами казались даже святые отцы. Йитку она тоже поначалу снисходительно звала дурочкой, а потом, застав в слезах над какой-то примитивной книгой, решила расспросить. Для пани Рутхарт не существовало сложных текстов или тяжёлых для понимания тем — только скучные или банальные истории её огорчали. А уж рыдать над житием святой Варвары и вовсе было нелепо! — И чего вы страдаете? — Роза бесцеремонно заглянула в мелко исписанные листы через плечо пани из Кунштата. — Сейчас чернила от слёз размокнут, ничего не разобрать будет. — И пусть мокнут! Всё равно ни словечка не понятно! — Йитка безжалостно отбросила очередную обманувшую её ожидания рукопись и уткнулась лбом в стол. Злосчастное житие пани Рутхарт подняла осторожно: пусть и скучища там смертная, а всё же труд писца уважения требует. Она открыла начало и принялась читать вслух. Йита замерла. Всё так просто? Вот эти странные крючки, что бегали по страницам и расплывались, могли складываться во что-то внятное? Она вытерла глаза и слушала, как откровение, унылую историю святой невинной девы. Роза дочитала, усмехнулась и посмотрела на паночку из Кунштата — сердце пропустило удар. В удивлённо распахнутых серых глазах читался восторг первооткрывателя, жадность и любопытство. Но почему она не читала сама? Если уж так были интересны священные тексты — полная библиотека, бери любой да изучай. — Как вы это сделали? — Йитка прошептала благоговейно. — Как? «Она безумная, что ли?» — мелькнула у Розы паническая мысль. — Взяла да прочла. Вы что — грамоте не обучены? — пани Рутхарт не намеревалась смягчать ни свой нрав, ни своё презрение к невеждам. — Вот же, написано. Она села рядом и тонким, перепачканным в чернилах пальчиком ткнула в страницу. Пани из Кунштата посмотрела на строчки так, словно они ей личное оскорбление нанесли, и снова ударилась в слёзы. Сквозь всхлипы и икоту пробивались отдельные слова, но картинка из них складывалась удручающая. Йитка не могла читать — никак. Да и писать не особо — буквы скакали, расплывались и оборачивались соседними значками. С цифрами дело шло получше, но тоже не слишком хорошо. Это всё, конечно, было от недостатка ума, она понимала. Но как же обидно! Оказалось, удивительные вещи скрыты за этими коварными вихляющимися буквами. И никогда, никогда пани из Кунштата про них не узнает! Роза поджала губы: такая тяга к знаниям, безусловно, заслуживала поощрения и помощи. На следующий день она читала Йитке вслух свою книгу, и от восхищённых похвал подруги — именно так определила для себя пани Рутхарт их отношения — румянец полз по щекам. За ужином они сели рядом. *** — Напрасно стесняешься, твои иллюстрации к истории про Ланселота восхитительны, — Роза сидела на столе и болтала ногами. — Я поразмыслила и считаю, что мы должны следующую книгу написать вместе! Когда подруга говорила таким тоном, спорить было бесполезно. Но Йитка только радовалась: она на всё согласна, лишь бы рядом с Розой. Хотя ещё месяц назад эта рыжая шумная паночка не вызывала у нее ничего, кроме раздражения. Когда к ним в Кунштат приехал пан Рутхарт с дочерью, Йитка не особо обрадовалась. Она привыкла к одиночеству и тишине, и гости, тем более такие — энергичные и бесцеремонные, — её пугали. А юная пани Рутхарт — самая ужасная из всех когда-либо приезжавших в замок барышень. Она повсюду, словно в семье Рутхартов три рыжих девицы, а не единственная любимая дочь: вот только что читала в библиотеке, в следующий миг уже громила мишени на стрельбище, а затем вихрем неслась мимо оторопевших хозяев и слуг по коридорам замка, оставляя за собой тонкий сладкий запах пудры и свежей травы. Сначала это раздражало безмерно, потом утомляло, в итоге — восхищало. Гостья казалась всем, чем Йитка никогда бы не смогла стать: умницей, красавицей, воительницей. А ещё она не хотела замуж. Знала, что выйдет за приличного панича, но говорила об этом с такой брезгливой гримасой, словно вляпалась в собачье дерьмо. И пан Кунцлин это позволял — даже, вздохнув, говорил, что, конечно, дочь сама сможет выбрать из нескольких вариантов. А Йитку не спрашивал никто: как отрез ткани, сменяли на военную поддержку, и всё участие невесты в свадебной подготовке сводилось к примерке платья. Она пыталась утешить себя тем, что жених молод, хорош собой и богат. Вот только Роза, с паничем Птачеком знакомая, отзывалась о наследнике Ратае вовсе не лестно. И это внезапно укололо в груди острой, едкой обидой и болью. Даже будущий муж у Йитки выходил никчёмный. И сама пани из Кунштата ему под стать — бездарность и посредственность. Подруга не говорила этого прямо, но смотрела как на раненую зверюшку — жалостливо и с той толикой доброты, что полагалась только смертельно больным, ущербным и безмозглым. Йитка вздыхала смиренно: наверное, это ничего, не всем же быть такими одарёнными, как пани Рутхарт. Можно жить и так, как все другие тугодумы: тихо, мирно, невзрачно. Вот только очень хотелось быть достойной — не грязной лужей на заднем дворе, а хотя бы прудом, отражающим яркие росчерки звёзд. О том, чтобы встать рядом, сравняться с объектом своего боязливого восхищения, и речи не шло: Роза такая огненная, талантливая, успешная. Не было в этом мире того, в чём она могла бы потерпеть крах. Йитка смирялась со своей бездарностью и просто грелась в лучах этого безумного солнца Рутхартов. А потом Роза разорвала платье, перелезая через ограждение на стрельбище, и попыталась зашить его сама. Получилось просто ужасно: нитка путалась, ткань стягивалась и морщила, дыра щерилась беззубо и расползалась в стороны под неумелыми пальцами. Ровно теми же — волшебными, что вчера только выписывали невозможно сложные завитушки в книге. Йитка не выдержала, иголку с ниткой отняла и прореху залатала быстро. Роза смотрела заворожённо на быстрые и точные стежки, на то, как играючи эта невзрачная паночка из Кунштата справлялась с тем, что у нее отнимало все силы. Но главный удар по самолюбию ожидал пани Рутхарт, когда она пришла к подруге в покои: там, укрывая собой бо́льшую часть пола, лежал гобелен. Почти законченный, совершенно роскошный: на тонкой шерсти основы порхали птицы, скакали лошади и вились розы. И эта тихоня ещё смущалась, что стежки неровные и цвета не совсем верные. Роза Рутхарт влюбилась. Сначала в гобелен, потом в мягкие руки, что протягивали иглу через ткань, создавая из пустоты волшебные цветы и рыцарей, а затем в неловкую недотёпу, что творила такую невероятную красоту. За одни только дышащие жизнью, усыпанные каплями росы, как драгоценностями, лепестки и мерцающие изумрудной сталью шипы, вышитые с невероятной кропотливостью и искусством пани из Кунштата, можно было простить всё: тихий тонкий голос, неровные испуганные шаги, постоянно потупленные глаза. Это не имело никакого значения, вообще ничто не имело значения, кроме того, что в мире, созданном на раскинутой ткани, диковинные птицы парили в прозрачно-голубых небесах и вороные кони вставали на дыбы. Йитка придумывала это сама! Не подсматривала идеи в книгах — она читать-то едва умела. Не расспрашивала менестрелей — вообще говорила очень мало и робко. Все эти удивительные картины жили где-то в голове этой пугливой мышки. И Роза хотела понять: как, почему, откуда?! Такие скрытые таланты требовали тщательного изучения и анализа! Йитка делилась идеями щедро. Рисовала на обрывках пергамента несколькими штрихами то замки, то единорогов, то неведомых, невозможных зверей. А один раз смущённо, но отчаянно зазвала в заброшенную кладовку, как батраки девок на сеновал зовут, и показала полный сундук набросков и расписанные стены. Пани Рутхарт стояла в пыльной каморке, а вокруг шелестели деревья и травы, робкий олень высовывал мордочку из кустов и пил, склонившись к быстрому ручью, где-то вдали реяли знамена на башнях призрачного замка. Там она и поцеловала подругу впервые. Губы у пани из Кунштата были полные, мягкие — она и сама уютная, вся нежно-пышная, как свежий хлеб — и немного обветренные, с тонким привкусом клевера. Йитка пискнула испуганно и замерла; она, похоже, вовсе никакого опыта не имела — просто послушно приоткрыла рот, позволяя Розе изучать, пробовать, оценивать. А потом, отдышавшись, Йитка покраснела абсолютно невозможным образом — от ушей до ключиц — и сбежала. На ужин не вышла. *** Роза была уверена: закончилась эта странная дружба. Но на следующий день в библиотеке всё было по-прежнему — они читали очередной текст как ни в чём не бывало. И старательно делали вид, что ничего смущающего нет в том, как близко сдвинуты их стулья. В библиотеке пахло пылью, старыми книгами, воском и цветущим клевером. Глядя на сосредоточенно склонившуюся над страницей Йитку, невозможно было удержаться: Роза, опустив руку, погладила её по бедру с совершенно невинным видом, а когда подруга повернулась, возмущённая таким коварством, поцеловала опять. — Это грех! — пани из Кунштата, растерянная и раскрасневшаяся, наглеющую Розу не оттолкнула, просто положила руку на плечо. Предупреждением. — Этот… содомитский. Вот. Я помню! — И ничего не грех. — Пани Рутхарт прикусила губу. — Мы замуж выйдем, как должно. Детей родим. Что тут греховного? Йитка задумалась — было в этом что-то… какой-то подвох. Но её уха осторожно коснулись сухие губы, спускаясь лёгкими мазками ниже по шее к ключицам, и всё остальное стало не так уж и важно. Ну, они же действительно выйдут замуж и не совершают сейчас ничего… — Розка! Рыжая макушка, скрытая столешницей и подолом Йиткиного платья, показалась из-под вороха ткани. Пани Кунштат отодвинула стул, чтоб посмотреть в лицо этой бесстыднице, и замерла: подруга сияла — её огромные глаза, обычно совсем светлые, казались чёрными и бездонными, румянец пламенел на щеках, а тонкие губы влажно блестели. — Ты там задохнёшься! Под юбками-то! — Йитка задумалась на мгновение, а потом встала со стула, поднимая и оборачивая вокруг талии шерстяное полотно верхнего наряда и тонкий лён сорочки, осторожно устроилась между увесистыми томами по геральдике и генеалогии. — Йита… — Роза выбралась из-под стола, но не стала подниматься на ноги, так и осталась на коленях. Её лицо оказалось прямо напротив судорожно сжатых ног подруги. Не нашлось в словарном запасе пани Рутхарт, огромном, на трёх языках, ни единого звука, ни буковки, чтоб передать восхищение от совершенно невинной и абсолютно развратной картины, что открылась взгляду. Она прослеживала подушечками синеватые жилки, выцеловывала дорожки, поднимаясь от небольшого шрама на щиколотке вверх, и вдыхала жадно, вбирая аромат мыла, притираний для тела и какой-то тонкой, только Йитке присущей свежести. Чуть надавила ладонями, раздвигая пышные бедра, и дотронулась языком до влажной, нежной кожи, розовеющей между завитками рыжеватых волос. Поцеловала. Йитка вздрогнула: это совсем лёгкое прикосновение — словно удар молнии. У неё дрожали ноги, и кровь в висках стучала, как кузнечный молот. Дыхание, оседающее на коже, казалось обжигающим, чужие ладони на бёдрах лежали невесомо и легко, но под ними она пылала, горела, плавилась. Йитка застонала тихо, почти заскулила — и подалась ближе, ей хотелось продлить это невероятное ощущение. — Anima mea, — Роза вздохнула прерывисто, — tam delicata, velut petala rosae! — Ну, ты ещё мне поэму прочти, — Йитка улыбнулась, а в следующий момент вскрикнула. — Vīvāmus, mea Lesbia, atque amēmus, // Rūmōrēsque senum sevēriōrum. Роза действительно начала читать по памяти на латыни, перемежая слова поцелуями и сменив боязливо-осторожные касания языка безжалостно настойчивыми пальцами. Они изучали, потирали, кружили. — Omnēs ūnius aestimēmus assis! // Sōlēs occidere et redīre possunt: // Nōbīs, cum semel occidit brevis lūx. Голос у подруги глубокий, звучный, он без труда перекрыл тихие всхлипы, что издавала жертва поэзии. Тонкие губы коснулись — просто намёком на ласку, обещанием большего. Которое исполнилось тут же: движения уже не такие осторожные, робкие, заманивающие — они сильные, уверенные, но по-прежнему нежные и тягучие. — Nox est perpetua ūna dormienda. // Dā mī bāsia mīlle, deinde centum. Йитка слышала улыбку, чувствовала её на своей коже, очень хотелось шлёпнуть эту безумную болтушку по плечу, чтоб не насмешничала. Но от очередного нажима испачканных чернилами пальцев, случайно или намеренно отыскавших небольшой, невероятно чувствительный лепесток, словно кипятком окатило. Мысли путались. — Dein mīlle altera, dein secunda centum, // Deinde ūsque altera mīlle, deinde centum. Стоны звучали уже не тихие. Йитка, прогнувшись, сдвинулась ближе. Мало! Нужно ещё! Быстрее! Последнее слово она, кажется, выдохнула, выкрикнула. Её заполнило совершенно невозможным, тянущим удовольствием, настолько огромным, что до боли не хватало буквально шага. Наглые, тёплые, сводящие с ума, то невесомо порхающие, то почти терзающие касания не оставляли больше места ни для страха, ни для сожалений. Только невыносимое, затапливающее огненной волной желание большего. — Dein, cum mīlia multa fēcerīmus, // Conturbābimus īlla, nē sciāmus. Роза наблюдала, не сводила глаз, хотела запомнить каждое прекрасное в своей жадности движение, вздох, всхлип. То, как вязкими каплями смазка покидала лоно, как тянулась за подушечками пальцев белёсыми нитями, как выступали капельки пота на дрожащих бёдрах. — Aut nē quis malus invidēre possit, // Cum tantum sciat esse bāsiōrum. Она бросила последние строфы и, склонившись ниже, обвела тот самый лепесток языком. Йитка захлебнулась криком, прошептала «нет», тут же вскрикнула «да», схватила подругу одной рукой за плечо, а другой за волосы и притянула ближе. И тогда Роза ускорила ритм, нажала сильнее, жёстче. Йитка расцарапала ей кожу на голове и, кажется, разорвала вышивку на вороте платья. Но от следующего движения забилась в судороге и расплакалась, обмякая на столе. Тишину библиотеки нарушало только тяжёлое срывающееся дыхание. Роза поцеловала тончайшую кожу возле округлой коленки и медленно поднялась, её губы раскраснелись и блестели. Она смотрела с восторгом: на растрёпанную, вспотевшую, со спутанными волосами и пунцовыми щеками богиню. Йитка снова схватила многострадальный ворот и дёрнула на себя, обняла, целуя и чувствуя на губах Розы свой вкус. Потянула завязки на чужом корсаже и, усевшись поудобнее, сняла с подруги все эти совершенно лишние тряпки. — Ты… — Йитка провела кончиками пальцев от ключиц через грудь и ниже. — Ты же не против, если я обойдусь без стихов? И без латыни? Роза рассмеялась, а потом всхлипнула тонко, когда её уронили на стол. Будем жить и любить, моя подруга! Воркотню стариков ожесточённых Будем в ломанный грош с тобою ставить! В небе солнце зайдёт и снова вспыхнет, А для нас, лишь погаснет свет мгновенный, Непробудная наступает полночь. Так целуй же меня, раз сто и двести, Больше, тысячу раз и снова сотню, Снова тысячу раз и сотню снова. Много сотен и тысяч насчитаем, Всё смешаем потом и счёт забудем, Чтобы злобой завистников не мучить, Подглядевших так много поцелуев!