Остров Мирзаева

Старая промышленная площадка. Бетонные плиты, растрескавшиеся от времени и морозов, покрытые пятнами мазута и ржавчины. Ржавые контейнеры с облупившейся краской, на которых едва можно было разобрать надписи, сделанные неизвестно когда и неизвестно кем. Поддоны, сложенные штабелями, кое-где поросшие бурьяном, который пробивался сквозь щели в бетоне, цепляясь за жизнь. Тусклые фонари, которые кое-как разгоняли темноту, отбрасывали длинные, дрожащие тени, что плясали на ветру, создавая причудливые узоры. В центре свободной площадки застыли две группы. Тишина была такой плотной, что казалось — её можно потрогать руками. Можно разломить, как сухарь, и она рассыплется на мелкие крошки. Никто не двигался. Никто не дышал. Только ветер гулял между штабелями поддонов, поднимая мелкую пыль, которая сверкала в свете фонарей, как маленькие бриллианты. И в этот момент на лице Саженова что-то изменилось. Сначала там была привычная лёгкая улыбка — та самая, которую он носил всю дорогу, будто ехал не на опасную операцию, а на пикник в компании старых друзей. Улыбка человека, который не воспринимает жизнь слишком серьёзно. Который знает, что всё когда-нибудь кончится, и потому не видит смысла в напряжении. Потом улыбка начала медленно сползать, уступая место чему-то другому. Будто маска, которую он носил годами, вдруг треснула, и под ней показалось что-то настоящее, живое, неподдельное. Задумчивость. Саженов наклонил голову, сощурил глаза, посмотрел на бабуинов так, будто видел их впервые в жизни. Будто решал сложную математическую задачу — и ответ был где-то рядом, маячил на горизонте, но никак не давался в руки. Он изучал их лица, их позы, их оружие. Он взвешивал, оценивал, просчитывал. Потом его губы дрогнули. Уголки рта поползли вверх — сначала медленно, неуверенно, будто он сам не верил в то, что собирался сделать. Потом быстрее, увереннее, и вот уже на его лице расцвела широкая, почти хищная ухмылка — ухмылка человека, который нашёл решение. Который понял, как выиграть эту партию, даже если все карты против него. Бабуины напряглись. Бойко нахмурился — его брови сошлись на переносице, образовав глубокую складку. Парфенёнок перестал жевать свою бесконечную жвачку — его челюсти замерли, и на мгновение повисла тишина, нарушаемая только шумом ветра. — Слушайте, амбалы, — сказал Саженов, и его голос звучал насмешливо, но беззлобно, как у человека, который говорит очевидные вещи, которые все знают, но никто не решается произнести вслух. — С вашими автоматами за спиной каждый победить сможет. Любая бабушка с палкой, вышедшая за хлебом. Любой ребёнок с рогаткой, прогуливающий школу. Любой офисный планктон, который в жизни не держал оружия в руках. Это не победа, это… как это называется… профанация. Фарс. Дешёвый театр одного актёра. Бойко сжал кулаки. На его бритой голове вздулись вены — толстые, синие, пульсирующие в такт сердцебиению. Его лицо покраснело от гнева, глаза налились кровью. — Ты чего несёшь, воротничок? — прорычал он, и в его голосе слышалась едва сдерживаемая ярость. — Каждая бабушка? Каждый ребёнок? Ты хоть понимаешь, кого ты здесь оскорбляешь? — Я несу правду, — Саженов развёл руками, будто показывая, что у него нет оружия, что он открыт и честен. — Вы — главари. Вы — лидеры. Вы — те, кого боятся и уважают. Неужели вам самим не стыдно прятаться за спинами своих шестёрок? Неужели вы не хотите честного боя? Без автоматов, без подстав, без фокусов? Парфенёнок сплюнул жвачку. Она прилипла к бетонной плите, оставив липкое белое пятно. Его маслянистые глаза сузились, превратившись в две узкие щёлки. — Какого ещё честного боя? — спросил он, и в его голосе слышалось искреннее недоумение. — Ты что, в средневековье жить собрался? С рыцарями и турнирами? — Кулаки, — сказал Саженов. — Два на два. Я и Лялякин против вас двоих. Без оружия. Без подстав. Без фокусов. Кто кого — тот и прав. Кто устоит — тот и забирает всё. Лялякин, услышав это, дёрнулся, будто его ударили током. Всё его тело напряглось, мышцы свело судорогой. Он повернулся к Саженову, и его лицо исказилось от ярости. — Ты с ума сошёл? — прошипел он, стараясь, чтобы бабуины не услышали. — Какие кулаки? Ты видел их? У них кастеты! У них ножи! За спиной — целая армия наёмников с автоматами! У нас нет шансов! — А ты что, боишься? — Саженов даже не взглянул на него. Он продолжал смотреть на бабуинов, на их лица, на их реакцию, изучая каждую микромимику, каждое движение глаз. — Я не боюсь! Я просто не хочу умирать из-за твоей глупости! — Не умрёшь, — спокойно сказал Саженов. — Я обещаю. Бойко и Парфенёнок переглянулись. В их взглядах было что-то — то ли недоверие, то ли интерес, то ли простое человеческое любопытство. Они привыкли к тому, что враги стреляют, взрывают, убегают. Но чтобы вот так — выйти на кулачный бой, без оружия, без прикрытия — такого с ними ещё не было. — Ты серьёзно? — спросил Бойко. В его голосе уже не было насмешки — только холодный, расчётливый интерес. — Абсолютно, — кивнул Саженов. — Два на два. Без оружия. Без подстав. Только вы, только мы, только эта площадка. Кто устоит — тот и заберёт всё. Бабуины снова переглянулись. На их лицах появились одинаковые усмешки — кривые, недобрые, предвещающие что-то нехорошее. — А если мы откажемся? — спросил Парфенёнок, хотя уже знал ответ. — Тогда вы — трусы, — спокойно сказал Саженов. — И все ваши наёмники будут знать, что их главари — трусы. А трусов никто не уважает. Особенно такие, как они. Особенно те, кто каждый день рискует своей жизнью за деньги. Бойко хотел что-то сказать — открыл рот, набрал воздух в лёгкие, — но Парфенёнок положил руку ему на плечо, останавливая. — Подожди, — сказал он. — В этом что-то есть. Он посмотрел на Саженова долгим, изучающим взглядом. Потом перевёл глаза на Лялякина — напряжённого, злого, готового к чему угодно, только не к этой безумной авантюре. Потом снова на Саженова. — Хорошо, — сказал Парфенёнок. — Мы согласны. Но с одним условием. — Каким? — спросил Саженов, хотя, кажется, уже догадывался. — Ваши союзники уйдут далеко отсюда. Вместе с нашими шестёрками. Чтобы никто не мешал. Чтобы никто не вмешивался. Честный бой — значит честный. Никаких зрителей. Никаких свидетелей. Саженов не задумываясь кивнул. — Согласен. За его спиной началось движение. Воротнички, которые до этого стояли как статуи, застыв в боевых стойках, ожили. Зашуршала одежда, заскрипели ботинки по бетону. Задорожный сделал шаг вперёд, открыл рот, чтобы что-то сказать, но Елизавета схватила его за рукав — крепко, настойчиво. — Не надо, — тихо сказала она, почти шёпотом. — Бесполезно. — Но это безумие! — прошептал Александр в ответ, и его голос дрожал от волнения. — Саженов не имеет права принимать такие решения один. Это должно было быть коллективное… — Он капитан, — перебила Елизавета, и в её голосе не было сомнений. — Он имеет право. И он уже принял решение. Мы можем только подчиниться. Лялякин повернулся к Саженову. Его лицо было красным от гнева — не от того, что он боялся, а от того, что его поставили перед фактом, не спросив мнения. — Ты идиот, — сказал он сквозь зубы, и каждое слово было пропитано ядом. — Ты конченый идиот. Мы могли закончить это за пять минут. Одним залпом. Всей группировкой. — Могли, — согласился Саженов, не отводя взгляда. — А могли и не успеть. Они бы успели выстрелить первыми. Я видел их руки — пальцы на спусковых крючках. И половина нашей группы лежала бы на бетоне. А так — у нас есть шанс. — Какой шанс? — Лялякин повысил голос — уже не скрываясь, не боясь, что услышат. — Ты видел их? Это не просто бандиты с большой дороги. Это бывшие спецназовцы. Профессионалы. Они нас размажут по стенке, как котлеты на сковородке. — Не размажут, — Саженов похлопал его по плечу, и этот жест был почти отеческим. — Ты же лучший. Я же лучший. Мы справимся. Вместе. Лялякин хотел ответить, набрал воздух в лёгкие, приготовил самую гневную тираду в своей жизни — но передумал. Он махнул рукой — жест отчаяния и принятия, жест человека, который понимает, что спорить бесполезно, — и отошёл в сторону. — Ладно, — сказал он. — Делайте, что хотите. Вы здесь главный. Я всего лишь исполнитель. Саженов повернулся к остальным. Толстых стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на него с выражением, в котором смешивались уважение и недоумение. Сусленков поправлял свою рацию, что-то бормоча себе под нос — то ли ругательства, то ли молитву. Задорожный нервно переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть энергию. Елизавета стояла спокойно, но её глаза были напряжены. — Все слышали, — сказал Саженов. — Уходите. Далеко. И не вмешивайтесь. Что бы ни произошло — не вмешивайтесь. Толстых хотел возразить — открыл рот, набрал воздух, — но Сусленков потянул его за рукав. — Идём, — сказал он. — Здесь мы уже ничего не решим. Останемся — только хуже сделаем. Воротнички начали отходить. Задорожный шёл последним, оборачиваясь на каждом шагу. Он видел, как бабуины тоже отступают — их шестёрки уходили в противоположную сторону, растворяясь в темноте между контейнерами, исчезая, как тени на рассвете. Елизавета догнала Александра, поравнялась с ним. — Не переживай, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Саженов знает, что делает. Он не первый раз в таких переделках. — Ты уверена? — спросил Александр, не скрывая тревоги. — Нет, — честно ответила она, и её голос дрогнул. — Но надеюсь. Они ушли. Площадка опустела. Остались только четверо. Лялякин стоял напротив Парфенёнка. Саженов — напротив Бойко. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Никто не двигался. Только ветер играл с пылью, поднимая её в воздух маленькими вихрями, только фонари мерцали тусклым жёлтым светом, отбрасывая длинные тени, которые плясали на бетоне. Потом всё началось. Бойко бросился на Саженова с низким, бычьим рыком — таким, какой издаёт разъярённый зверь перед атакой. Он был крупнее, тяжелее, его кулаки были размером с голову взрослого человека, но двигался он с пугающей скоростью, с грацией хищника, который знает, что его добыча никуда не денется. Саженов ушёл в сторону, пропуская удар мимо. Кулак Бойко просвистел в сантиметре от его виска, и Саженов почувствовал ветер, который подняла эта махина. Сам он ударил — коротко, резко, в корпус, в солнечное сплетение, в ту самую точку, где нет мышц, только нервные окончания. Бойко охнул — воздух со свистом вырвался из его лёгких, — но не остановился. Он нанёс ещё один удар — сбоку, снизу, пытаясь зацепить печень, нанести повреждение, которое замедлило бы противника. Саженов блокировал — подставил руку, принял удар на предплечье, — но сила удара была такова, что его отбросило на шаг назад. Ботинки заскрежетали по бетону, оставляя чёрные полосы. — Неплохо, — сказал он, вытирая губу тыльной стороной ладони. — Неплохо для такого большого. Но ты медленный. Слишком медленный. — Заткнись, — прорычал Бойко и снова пошёл в атаку, не обращая внимания на насмешки. В это же время Лялякин и Парфенёнок замерли друг напротив друга. Они были почти одного роста, одного веса, одного возраста. И оба понимали, что эта схватка будет не быстрой, не лёгкой, не предсказуемой. Она будет долгой, изнурительной, на истощение. Кто быстрее устанет — тот и проиграет. Парфенёнок первым нарушил тишину. Он побежал на Лялякина — не так быстро, как Бойко, но с той же решимостью, с той же жестокостью. Он целился в корпус, в грудь, в солнечное сплетение, в те места, где удар приносит максимальную боль. Но Лялякин был быстрее. В тот самый момент, когда кулак Парфенёнка должен был врезаться в его живот, Лялякин присел — низко, почти до земли, — проскользнул между ног бегущего противника. Словно змея, словно акробат в цирке, словно человек, который делал это тысячи раз на тренировках, в зале, перед зеркалом. Он схватил Парфенёнка за ноги — за щиколотки, крепко, как клещами, как будто его пальцы были стальными тисками, — и дёрнул на себя. Парфенёнок потерял равновесие. Его тело накренилось, руки взметнулись в воздух, пытаясь найти опору, но не нашли. Он начал падать, но Лялякин не дал ему упасть просто так. Он подлетел — грациозно, почти невесомо, будто земное притяжение для него не существовало, — перевернулся в воздухе и бросил Парфенёнка на землю. Удар был сильным. Парфенёнок врезался спиной в бетон, выбив облако пыли, которая поднялась в воздух и закружилась в свете фонарей. Спина, лопатки, позвоночник — всё приняло на себя этот удар. Но он не был обычным бойцом. В тот же миг, когда его тело коснулось земли, Парфенёнок выбросил руки назад, упёрся ладонями в бетон и оттолкнулся. Ноги его взметнулись вверх, как пружины, врезавшись Лялякину в грудь — с такой силой, с такой скоростью, что тот отлетел на несколько метров и рухнул на спину, выбив из лёгких весь воздух. Парфенёнок вскочил на ноги — легко, будто и не падал, будто не врезался спиной в бетон за секунду до этого. — Хорош, — сказал он, отряхиваясь от пыли. — Очень хорош. Но этого мало. — Спасибо, — Лялякин поднялся, потирая ушибленную грудь, чувствуя, как рёбра ноют при каждом вдохе. — Ты тоже не промах. Но и этого мало. Они снова бросились друг на друга — на этот раз без финтов, без акробатики, без театра. Только простые, грубые, быстрые удары. Парфенёнок бил снизу, целясь в подбородок, в челюсть, в висок. Лялякин бил сверху, пытаясь достать висок, переносицу, глазницу. Парфенёнок уходил в сторону — и сам наносил удар в печень, в селезёнку, в почку. Лялякин блокировал — и отвечал в солнечное сплетение, в диафрагму, в живот. Они двигались в унисон, как два механизма, как две шестерёнки одной огромной машины. Их кулаки встречались в воздухе, отбивая удары друг друга, создавая странный, почти музыкальный ритм. Тук-тук-тук-тук. Парфенёнок пытался бить быстрее — быстрее, чем Лялякин успевал блокировать. Лялякин пытался бить точнее — в те места, где Парфенёнок не успевал защититься. И в какой-то момент Лялякин нашёл брешь. Короткий, резкий удар — не в голову, не в корпус, не в печень. В живот. Чуть выше пупка, туда, где нет мышц, где только мягкие ткани, нервные окончания, сосуды. Парфенёнок выдохнул — громко, с присвистом, будто из него выпустили воздух, — и отступил на шаг назад. Его лицо исказилось от боли, глаза зажмурились, на лбу выступил пот. — Хороший удар, — сказал он, с трудом выпрямляясь, стараясь не показывать, как ему больно. — Спасибо, — ответил Лялякин, не отрывая глаз от противника, готовясь к следующей атаке. Они снова замерли. Первая часть их поединка закончилась ничьей. В то время как Лялякин и Парфенёнок месили друг друга в центре площадки, Саженов и Бойко дрались чуть поодаль, но всё равно в пределах видимости. Бойко был сильнее. Он был огромным, мощным, с кулаками, похожими на кувалды, с плечами, как у быка. Каждый его удар мог сломать кости, раздробить череп, отправить в нокаут, если бы попал в цель. Но Саженов был быстрее. Он уклонялся, уходил в сторону, блокировал, парировал, не давая Бойко нанести решающий удар. Он двигался, как вода — обтекал, просачивался, исчезал, появлялся с другой стороны. И Бойко это надоело. В какой-то момент, когда Саженов в очередной раз ушёл из-под удара, уйдя вправо, почти скользнув по бетону, Бойко отступил на шаг и сунул руку в карман куртки. — А это ещё что? — спросил Саженов, заметив движение, заметив, как что-то блеснуло в свете фонарей. Бойко не ответил. Он достал из кармана кастеты — два, на каждую руку, — и надел их. Металлические пластины плотно обхватили его кулаки, а на концах кастетов поблёскивали короткие, острые лезвия, похожие на когти хищного зверя. — Ты что, охренел? — сказал Саженов, делая шаг назад, чувствуя, как внутри закипает гнев. — Договор был на кулаках. Честный бой — без оружия. — На кулаках, — согласился Бойко, и его голос звучал спокойно, почти лениво, будто он обсуждал погоду. — А это — кулаки. С небольшой модернизацией. — Это не модернизация, — Саженов покачал головой, не веря своим глазам. — Это оружие. Холодное оружие. Ты нарушаешь договор. — Это кулаки, — повторил Бойко. — И я буду бить кулаками. Так что всё честно. По крайней мере, с моей точки зрения. Он улыбнулся — широко, хищно, показывая жёлтые зубы. Улыбка была такой же, как у акулы перед атакой. Саженов понял, что спорить бесполезно. Он понял, что его хитрость — предложение честного боя — обернулась против него. Он понял, что если сейчас не соберётся, не возьмёт себя в руки, не перестанет думать о том, что правильно, а что нет, то эта схватка станет его последней. Он закрыл глаза. Мир вокруг исчез. Исчезли фонари, бетон, контейнеры. Исчезли звуки — ветер, дыхание Бойко, отдалённые крики Лялякина и Парфенёнка. Осталась только темнота. Бойко замер. Он смотрел на Саженова, на его спокойное лицо, на закрытые глаза, и думал, что тот сдался. Что признал поражение. Что понял, что не сможет победить, и решил хотя бы сохранить лицо. — Молодец, — сказал Бойко. — Умное решение. Жалеть не будешь. Он разбежался, разгоняясь, набирая скорость, занося руку для удара. Кастет блеснул в свете фонарей — холодный, смертоносный блеск, — лезвие нацелилось прямо в лицо Саженова. Миллиметры. Оставались миллиметры. И в этот момент Саженов открыл глаза. Он не улыбался. На его лице не было ни страха, ни злости, ни отчаяния, ни даже надежды. Только спокойствие. Абсолютное, ледяное спокойствие человека, который принял смерть и готов к ней. Он ушёл в сторону — плавно, почти небрежно, как танцор, исполняющий па. Кулак Бойко пронёсся мимо, лезвие распороло воздух в сантиметре от его уха. Саженов сделал шаг вперёд, сократив дистанцию, и нанёс серию ударов. Первый. В бок, под рёбра — туда, где тонкая кожа, где нет мышц. Второй. В печень — туда, где боль заставляет забыть обо всём. Третий. В солнечное сплетение — туда, где нервные окончания сходятся в один узел. Бойко охнул, выдохнул, согнулся пополам. Он не ожидал такой скорости, такой точности, такой силы. Он думал, что Саженов сдался. Он ошибался. — Хорошо, — прохрипел он, выпрямляясь с трудом. — Очень хорошо. Ты умеешь удивлять. — Бывает, — ответил Саженов, не отводя глаз. Он снова закрыл глаза. Бойко усмехнулся. Он понял — этот трюк с закрытыми глазами был не признаком слабости, не признаком усталости, не признаком капитуляции. Это был способ концентрации. Саженов отключал зрение, чтобы лучше чувствовать противника. Слышать его дыхание, ощущать его движения, предугадывать удары за секунду до того, как они будут нанесены. — Хитрый, — сказал Бойко, качая головой. — Но я тоже хитрый. Он снял кастет с правой руки — быстро, резко, с металлическим лязгом, который разнёсся по всей площадке. Зажал его в левой, размахнулся — и бросил. Кастет летел прямо в грудь Саженова, вращаясь в воздухе, поблёскивая лезвиями, как смертоносная звезда. Он летел быстро, гораздо быстрее, чем можно было ожидать от такого тяжёлого предмета. Саженов открыл глаза слишком поздно. Он увидел летящий в него предмет, попытался увернуться — дёрнулся в сторону, отшатнулся, — но не успел полностью. Кастет вонзился ему в плечо — левое, в мягкую ткань между мышцами, чуть ниже ключицы. Кровь хлынула мгновенно. Тёмная, горячая, она залила рукав куртки, потекла по руке, капая на бетон, образуя маленькие тёмные лужицы в неровностях плиты. Саженов зашипел от боли — не закричал, не выругался, только зашипел, как закипающий чайник, как змея, которую наступили. Он схватился за рану, пытаясь остановить кровь, прижимая руку к плечу, но лезвие сидело глубоко, засело между мышцами, и каждое движение причиняло новую боль. — Теперь ты ранен, — сказал Бойко, и в его голосе слышалось торжество. — А я — нет. У тебя кровь, а у меня — только пыль на ботинках. Теперь мы не равны. Он надвинулся на Саженова, сжимая оставшийся кастет на левой руке, готовясь к последнему удару. Саженов отступал, оставляя кровавые следы на бетоне — капля за каплей, шаг за шагом. Его лицо побледнело, на лбу выступил холодный пот, глаза потеряли фокус. — Сдавайся, — сказал Бойко, приближаясь. — Я не буду тебя убивать. Только покалечу. Слегка. Чтоб запомнил. — Не дождёшься, — прошептал Саженов, и в его голосе не было страха — только упрямство. Он выпрямился, оторвал руку от раны. Кровь потекла сильнее — алая струя заструилась по руке, капая на землю, — но он не обратил внимания. Он смотрел на Бойко — и в его глазах не было страха. Не было отчаяния. Не было даже боли. Только решимость. Только готовность идти до конца.