Остров Мирзаева

Кабинет Яковлева. Штаб СССР. Утро. В кабинете директора СССР было тихо. Так тихо, что слышно было, как пылинки оседают на полированную поверхность дубового стола, как тикают настенные часы с маятником, мерно и успокаивающе, как за окном шумит редкий, мелкий дождь, который, казалось, не прекращался в этом городе уже несколько недель. Капли стучали по подоконнику, по крыше, по стёклам, создавая монотонный, почти гипнотический ритм. Илья Яковлев сидел в своём кресле — массивном, из чёрной кожи, с высокой спинкой, похожем на трон. Кресло было его любимым местом в кабинете, его убежищем, его наблюдательным пунктом. Отсюда он видел всё: дверь, окно, стол, книжные шкафы с папками и отчётами. Отсюда он контролировал свой маленький мир. Но сегодня он не чувствовал себя королём. Сегодня он чувствовал себя полководцем, который готовится к решающей битве, но не до конца уверен в своих войсках. Внутри, где-то глубоко, в самом тёмном уголке души, шевелился червячок сомнения. Он не показывал этого — никогда не показывал, — но сомнение было. Он был один. Гранкин не приходил на работу уже три дня. С тех пор как случился инцидент с Магдеевым. Яковлев не звонил ему, не писал, не искал. Он знал, что Гранкин вернётся — куда он денется? — но тишина в кабинете угнетала. Раньше здесь всегда кто-то был. Гранкин с его вечными жирными бубликами, которые он жевал, не переставая, разбрасывая крошки по всему столу и ковру. Магдеев с докладами, всегда взволнованный, всегда торопящийся. Курьеры с бумагами, которых нужно было подписывать, переподписывать, отправлять обратно. Сейчас — пустота. Яковлев посмотрел на кресло, где обычно сидел его заместитель. Пусто. На подлокотнике осталось жирное пятно от бублика — Гранкин вечно пачкал всё вокруг, и Яковлев, хотя и не выносил неряшливости, как-то привык к этому. Сейчас он велел уборщицам отмыть пятно, но они, видимо, забыли. Или не захотели. Или побоялись заходить в кабинет после того, что произошло. — Ничего, — сказал он сам себе, и голос его в пустом кабинете прозвучал глухо, неестественно. — Вернётся — уберёт сам. Он взял со стола телефон — старый, кнопочный, с матовым чёрным корпусом, без опознавательных знаков. Тот самый, по которому он звонил в «Белые Воротнички», заказывая арест Мирзаева. Тот самый, по которому он общался с наёмниками, шпионами, информаторами. Телефон был его связью с внешним миром, инструментом, который он использовал, когда нужно было сделать что-то, не оставляя следов. Он набрал номер. Пальцы, привычные к этим кнопкам, двигались быстро, уверенно. Он знал этот номер наизусть, хотя никогда не записывал его. Гудок. Первый. Второй. Третий. Четвёртый. — Слушаю, — раздался в трубке грубый, хриплый голос. Голос человека, который привык приказывать, а не подчиняться. Голос человека, который не боялся никого и ничего — кроме разве что смерти, да и то вряд ли. — Бойко, — сказал Яковлев, не тратя время на приветствия. — Это Яковлев. — Знаю, — ответил Бойко. В его голосе не было удивления, не было интереса — только усталая привычка. — Чего надо? — В Дровосеков едет новая партия бубликов, — сказал Яковлев, и голос его был спокоен, деловит, как у человека, который обсуждает погоду или курс акций. — Та же дорога, те же сроки. Её надо перехватить. В трубке повисла пауза. Бойко, видимо, обдумывал услышанное. Яковлев слышал его дыхание — ровное, спокойное, без единой эмоции. И ещё он слышал фоновый шум: где-то играла музыка, кто-то разговаривал, что-то гремело. Бабуины жили своей жизнью, не зная тишины. — Опять? — спросил Бойко наконец. — Они что, не поняли с первого раза? Мы им уже три партии разграбили. Чего они не угомонятся? — Поняли, — усмехнулся Яковлев. — Поэтому и отправляют новую партию с усиленной охраной. Они не сдаются, Бойко. Это вам не лавочники с рынка. — С охраной? — Бойко хмыкнул — коротко, без веселья. — И что за охрана? Тоже какие-нибудь наёмники? — Частная. Люди Черникова. Ничего серьёзного. Бывшие полицейские, пара отставных военных. Не чета вам. — Если ничего серьёзного, чего ты звонишь? — Бойко явно начинал раздражаться. — Сам бы справился. Или ты нам не доверяешь? Яковлев сжал трубку так, что побелели костяшки пальцев. Он не любил, когда с ним разговаривали в таком тоне. Он привык, что его слушают, ему подчиняются, его боятся. Но Бойко мог себе это позволить — он был лучшим в своём деле, лучшим из тех, кого Яковлев когда-либо нанимал, и Яковлев это знал. — Я звоню, чтобы предупредить, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Чтобы вы были готовы. Чтобы не было сюрпризов. — Мы всегда готовы, — ответил Бойко. — Не волнуйся, Яковлев. Партию перехватят. Как и предыдущие. Все до единой булки. — Смотрите, — сказал Яковлев. — Не подведите. — Не подведём, — Бойко бросил трубку, даже не попрощавшись. Яковлев посмотрел на телефон, на экран, на котором высветилось «Вызов завершён». Несколько секунд он смотрел на эту надпись, потом нажал кнопку отбоя и убрал телефон в ящик стола. Он встал. Кресло жалобно скрипнуло, отпуская его. Он прошёлся по кабинету — три шага туда, три обратно, по старому ковру, который помнил ещё времена основания СССР. Остановился у окна. За стеклом моросил дождь. Серый, унылый, бесконечный. Капли стекали по стеклу, искажая очертания двора, фонарей, машин. Где-то вдалеке мелькнула тень — то ли человек, то ли животное. Яковлев не разобрал. Мысли его были тяжёлыми, как свинцовые тучи над городом. Гранкин, Магдеев, Мирзаев, Черников, Суровцев. Все они были пешками в его большой игре. Все они были инструментами, которые он использовал для достижения своей цели. Но иногда пешки бунтуют. Иногда инструменты ломаются. Иногда они выходят из-под контроля. И тогда их приходится убирать с доски. Магдеев был хорошим инструментом. Он делал свою работу, не задавая лишних вопросов. Но он слишком много знал. И он слишком сильно любил свою семью. Это и погубило его. Гранкин был другим. Гранкин был не инструментом — он был соратником. Или, по крайней мере, Яковлеву хотелось в это верить. Но после смерти Магдеева Гранкин исчез. Не пришёл на работу, не позвонил, не написал. Просто растворился в воздухе. И это тревожило Яковлева больше, чем он хотел показывать. Он подошёл к маленькому столику в углу, где стоял электрический чайник и две керамические кружки — его и Гранкина. Кружка Гранкина была пуста, пыльная. На дне засохли остатки чая, который никто не вымыл. Яковлев взял свою кружку — белую, с золотым ободком, подарок от Магдеева много лет назад, когда они ещё не были врагами. Налил воды из пластиковой бутылки, стоявшей тут же. Включил чайник. Прибор зажужжал, зашипел, нагреваясь. Внутри забулькало, закипая. Яковлев ждал, глядя на пузырьки, которые поднимались со дна, на пар, который начинал клубиться над носиком. Вода закипала — процесс не быстрый, но Яковлев любил наблюдать за ним. Это успокаивало. Он достал из ящика стола пачку с чайными пакетиками — мятный, любимый, который заказывал специально из-за границы. Положил пакетик в кружку. Залил кипятком. Пар поднялся к потолку, наполняя кабинет ароматом мяты — свежим, горьковатым, успокаивающим. Яковлев взял кружку, поднёс к губам, но не отпил. Он смотрел на тёмную воду, на плавающий пакетик, на своё отражение в тёмной глади. Отражение было мрачным, усталым, с глубокими морщинами, которых раньше не было. — Всё идёт по плану, — сказал он тихо, и голос его прозвучал неуверенно. — Всё идёт по плану. Он отпил чай. Мятный, горьковатый, обжигающий. Горячая жидкость обожгла горло, но Яковлев не обратил внимания. Он смотрел в окно, на дождь, на серое небо, на мир, который продолжал жить, не зная о его муках. Дорога к командному пункту Бабуинов. День операции Белых Воротничков. Белый микроавтобус без опознавательных знаков мчался по разбитой просёлочной дороге, поднимая облака пыли, которые долго не оседали, висели в воздухе серой пеленой. Колеса подпрыгивали на ухабах, и весь салон сотрясался, заставляя пассажиров хвататься за поручни и сиденья. Внутри было тесно — шесть человек, полностью экипированных, с оружием, бронежилетами и рациями. Оружие было разложено по специальным креплениям на стенах, бронежилеты висели на спинках сидений, рации болтались на поясах. Пахло потом, железом, резиной и ещё чем-то неуловимым — запахом напряжения, который всегда появляется перед опасным заданием. На самых задних сиденьях сидели Александр Задорожный и Елизавета Маслова. Александр был напряжён — он не участвовал в таких крупных операциях уже давно, с тех пор как убил Маркова в коридоре «Бубляндии», и его тело ещё помнило ту холодную решимость, с которой он нажал на спусковой крючок. Он сидел прямой, как струна, и смотрел в окно, не видя ничего. Елизавета, наоборот, выглядела спокойной, почти расслабленной. Она сидела, откинувшись на спинку, и смотрела в окно на проплывающие мимо поля и редкие деревья. Её короткая стрижка была чуть взлохмачена тряской, на губах играла лёгкая улыбка — она была готова к бою. На следующем ряду сидели Влад Лялякин и Иван Толстых. Лялякин, капитан отряда подпольных дел, тот самый, кто арестовывал Мирзаева в аэропорту. Он сидел прямой, как струна, и просматривал карту на планшете, приближая и отдаляя участки, отмечая точки, прокладывая маршруты. Его лицо было сосредоточенным, серьёзным — он не любил рисковать. Толстых — крупный, лысый, с тяжёлой челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами — жевал бутерброд с колбасой, не обращая внимания на тряску. Крошки сыпались на его бронежилет, на брюки, на сиденье, но ему было всё равно. Он ел быстро, большими кусками, как человек, который привык есть, когда есть возможность, потому что потом может не быть времени. Спереди, на передних сиденьях, сидели Сергей Сусленков — гений технических наук и один из сильнейших агентов, — и водитель. Сусленков был невысоким, коренастым, с умными, внимательными глазами и вечно взлохмаченными волосами. Он что-то настраивал в своей рации, подкручивал частоты, проверял связь. Водителя никто не знал. Он появился сегодня утром, когда группа собиралась у выезда из штаба. Лялякин представил его как «нашего человека», но имени не назвал. Водитель был невысоким, высоким, с короткой стрижкой и вечно прищуренными глазами. Он постоянно улыбался — будто всё происходящее вокруг было для него не более чем забавным приключением. На нём была обычная чёрная куртка и джинсы — никакой формы, никаких знаков отличия. В микроавтобусе играло радио. Странное радио, которое ловило какие-то старые песни — то ли из восьмидесятых, то ли из девяностых. Сейчас играла «Beat it» Майкла Джексона — ритмичная, энергичная, не соответствующая напряжённой атмосфере в салоне. Александр слушал и думал о том, что эта песня вышла задолго до его рождения. Он вспоминал, как отец — простой рабочий, который никогда не был связан с криминалом, — ставил эту песню по утрам, собираясь на завод. Тогда мир казался простым и понятным. Сейчас — нет. Тишину нарушил водитель. — Эй, народ! — сказал он, не оборачиваясь, но обращаясь ко всем. — Я тут придумал шутку. Хотите послушать? В салоне застонали. Толстых перестал жевать и поднял голову — на его лице застыло выражение лёгкого недоумения. Лялякин оторвался от планшета и бросил на водителя недовольный взгляд. Елизавета закатила глаза — она не любила, когда её отвлекали. Даже Сусленков, который обычно был невозмутим, хмыкнул. — Валяй, — сказал он. — Всё равно делать нечего. Дорога длинная, скучная. — Так вот, — водитель хмыкнул, явно довольный тем, что его слушают. — Встречаются как-то бублик, кирпич и ёжик. Бублик говорит: «Я круглый!» Кирпич говорит: «Я твёрдый!» А ёжик молчит, пыхтит. Они его спрашивают: «Ёжик, а ты чего молчишь?» А он им: «Я колючий, но добрый!» В салоне повисла пауса. Секунда. Другая. Третья. Потом Сусленков тихо засмеялся — сначала сдержанно, потом громче, почти заливисто. Толстых хмыкнул, покачал головой, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Елизавета улыбнулась — краешками губ, не открывая рта. Даже Александр невольно улыбнулся. Шутка была дурацкая, абсурдная, бессмысленная — но именно поэтому смешная. В ней не было смысла, не было логики, только чистый, незамутнённый абсурд, который в этой напряжённой ситуации казался глотком свежего воздуха. — Ты бы ещё про колобка рассказал, — проворчал Лялякин, не поднимая головы от планшета. — Или про репку. Веди автобус, дегенерат. И не отвлекайся. — А шутка хорошая? — спросил водитель, не обращая внимания на тон Лялякина. — Шутка — говно, — сказал Лялякин. — Но смешная. А теперь заткнись и веди. Водитель вздохнул — тяжело, с сожалением, как человек, чей талант не оценили по достоинству. — Никакого чувства юмора, — сказал он, но послушался — замолчал и сосредоточился на дороге. Микроавтобус ехал ещё около часа. Поля сменились лесом — густым, тёмным, с высокими соснами, которые царапали небо своими макушками. Лес — редкими деревьями, потом начались промышленные окраины: старые склады с облупившейся краской, ржавые контейнеры, брошенные ангары с выбитыми окнами, груды строительного мусора. Здесь было тихо. Безлюдно. Только ветер гулял между бетонных плит, поднимая пыль и мелкий мусор. — Приехали, — сказал водитель, сворачивая в заросли кустарника и глуша двигатель. — Дальше пешком. Машину не проедет — дороги нет. Все начали вылезать. Александр выбрался из душного салона с облегчением — ноги затекли, спина болела после долгого сидения в неудобной позе. Он потянулся, разминая шею, плечи, руки. Сделал несколько глубоких вдохов, чувствуя, как лёгкие наполняются прохладным воздухом. Остальные тоже вылезали. Толстых потянулся так, что хрустнули кости. Елизавета поправила кобуру на поясе. Лялякин посмотрел на планшет, сверяясь с картой. Водитель выбрался последним. Он потянулся так, что хрустнули кости — позвонки, колени, локти, — и довольно вздохнул. — Ну и где же эти ваши лидеры бабуинов? — спросил он, обращаясь к Лялякину, и в его голосе слышалось искреннее любопытство. Лялякин хотел ответить, но его опередила Маслова. Она подошла к водителю, развернула карту на планшете и показала пальцем на точку, обведённую красным фломастером. — Здесь, — сказала она. — В двух километрах к северо-востоку. Старая складская зона. По нашим данным, они там. Разведка подтвердила час назад. Водитель посмотрел на карту, потом на Лялякина, потом снова на карту. Его глаза сузились — он оценивал расстояние, рельеф, возможные пути отхода. — Понял, — сказал он. — Я с вами. — Ты за руль сядь, — буркнул Лялякин. — Твоё дело — везти. Мы сами разберёмся. — Моё дело — выполнять задание, — водитель усмехнулся, и в его усмешке было что-то неуловимо опасное. — А задание у меня — быть лидером ударной группы. Так сказал Николай. Хочешь спорить с Николаем? Он достал из кармана удостоверение и показал его Лялякину. На красной корочке золотыми буквами было выбито: «Белые Воротнички. Военный отряд. Капитан Михаил Саженов». Лялякин опешил. Он знал это имя. Саженов — легенда. Человек, который участвовал в десятках спецопераций, который выходил живым из самых безнадёжных ситуаций, который всегда добивался своего. И который, по слухам, никогда не ходил на совещания, потому что не любил, когда ему указывают, что делать. — Ты? — переспросил Лялякин, не веря своим глазам. — Ты и есть Саженов? Тот самый? — А ты кого ожидал увидеть? — Саженов убрал удостоверение, и его улыбка стала шире. — Бабуина с рогами? Или, может быть, какого-нибудь генерала в эполетах? Толстых тихо присвистнул — он тоже слышал о Саженове. Елизавета округлила глаза — в её взгляде смешались удивление, любопытство и лёгкий страх. Даже Сусленков, который обычно был невозмутим, поднял бровь. — Ты должен был быть на совещании, — сказал Лялякин, стараясь скрыть растерянность. — Николай говорил, что ты... свободный человек. Что ты не любишь заседания. — Я и есть свободный, — Саженов пожал плечами. — Захотел — пришёл на совещание. Захотел — не пришёл. А захотел — поехал на задание. Что тут непонятного? Я делаю то, что считаю нужным. И если я считаю, что моё место здесь, с вами, значит, я буду здесь. Лялякин хотел что-то сказать, но передумал. Он махнул рукой — жест отчаяния и принятия. — Ладно, — сказал он. — Раз Николай тебя прислал, значит, доверяет. Идём. Но если что — будешь делать, что я скажу. — Посмотрим, — усмехнулся Саженов. Группа двинулась вперёд, к старой складской зоне. Саженов шёл последним, прикрывая тыл. Александр шёл рядом с Елизаветой, чувствуя, как внутри нарастает напряжение — оно сгущалось с каждым шагом, с каждым вздохом, с каждым ударом сердца. — Саженов, — тихо сказал он, наклоняясь к Елизавете. — Слышал о нём. Легенда. Говорят, он один против десятерых ходил. — Легенда, — кивнула Елизавета, не отрывая взгляда от дороги. — Но странный. Очень странный. Постоянно улыбается, шутит. Как будто не понимает, куда идёт. — А может, понимает, — сказал Александр. — И поэтому улыбается. Елизавета посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Что-то дрогнуло в её глазах — то ли одобрение, то ли сомнение. — Может быть, — сказала она. — Но я предпочитаю быть серьёзной. Так безопаснее. Она отвернулась и зашагала быстрее. Александр не отставал. Место назначения представляло собой старую промышленную площадку: бетонные плиты, растрескавшиеся от времени и морозов, ржавые контейнеры, на которых едва можно было разобрать надписи, поддоны, сложенные штабелями, кое-где поросшие бурьяном. Несколько тусклых фонарей кое-как разгоняли темноту, отбрасывая длинные, искажённые тени, которые дрожали на ветру. В центре, на свободной площадке, стояли двое. Бойко Сергей — высокий, крепкий, с бритой головой, покрытой татуировками, и тяжёлым взглядом, который, казалось, пронзал насквозь. На нём был чёрный бронежилет, на поясе — два пистолета в кобурах, на плече — автомат. Он стоял, сложив руки на груди, и смотрел на приближающихся воротничков с лёгкой усмешкой — не доброй, а опасной. Парфенёнок Михаил— ниже, коренастее, с короткой бородой и маслянистыми глазами, которые бегали из стороны в сторону, оценивая обстановку. Он жевал какую-то жвачку и то и дело сплёвывал себе под ноги. На его плече висел автомат, на поясе — нож в ножнах. Рядом с ними — четверо их шестёрок. Тоже в бронежилетах, с автоматами наперевес, в чёрных масках, скрывающих лица. Они стояли полукругом, готовые в любой момент открыть огонь, их пальцы лежали на спусковых крючках. Лялякин вышел вперёд, остановился в десяти шагах от Бойко. За его спиной замерли остальные — напряжённые, готовые к любой команде. — Бойко, — сказал Лялякин. — Парфенёнок. Мы пришли поговорить. — О чём? — спросил Бойко, не меняя позы. — О погоде? О политике? О ценах на нефть? — О ваших делах, — Лялякин говорил спокойно, но в его голосе чувствовалась сталь. — Вы нанялись к СССР. Вы грабите грузовики Bublyandia incorporated. Вы уничтожаете их продукцию. Это война. — Не война, — покачал головой Бойко. — Бизнес. Нам платят — мы делаем. Вы нам заплатите — мы делать перестанем. Простая экономика. Вам не понять? — Мы не платим шантажистам, — сказал Лялякин. — Никогда не платили и не будем. — Тогда не жалуйтесь, — усмехнулся Бойко. Парфенёнок сплюнул жвачку, которая прилипла к бетонной плите, и заговорил — голос у него был скрипучий, неприятный, как ржавые петли: — Слушай, начальник. Мы простые люди. Делаем свою работу. Ты делаешь свою. Зачем нам ссориться? Давай разойдёмся мирно. Ты уйдёшь на восток, мы уйдём на запад. И никто не пострадает. — А как же ваши обязательства перед СССР? — спросил Лялякин. — СССР заплатит нам неустойку, — Парфенёнок усмехнулся. — У них деньги есть. Неустойка, отступные, компенсация. Мы найдём другие заказы. — Вы не уйдёте, — сказал Лялякин. — Я знаю. И вы знаете. Поэтому давайте кончать с дипломатией. Он достал пистолет. Движение было быстрым, отработанным — оружие оказалось в руке прежде, чем кто-либо успел моргнуть. В ту же секунду шестёрки вскинули автоматы, направив их на группу. Воротнички тоже приготовили оружие — кто пистолет, кто автомат, кто нож. Напряжение в воздухе сгустилось так, что можно было резать ножом. Тишина стала абсолютной — слышно было только дыхание, только стук сердец, только ветер, гуляющий между контейнерами. — Стоять! — крикнул Саженов. Все замерли. Саженов вышел вперёд, встал рядом с Лялякиным. Он не доставал оружия — он стоял с пустыми руками и улыбался. Эта улыбка была страшнее любого автомата. — Слушайте, бабуины, — сказал он, и голос его был спокойным, почти ленивым, как у человека, который собрался на прогулку. — Мы тут собрались не для того, чтобы стоять и смотреть друг на друга. Давайте уже начинать. — Начинать что? — спросил Бойко. — Битву, — сказал Саженов. — Вы же наёмники. Мы — воротнички. Мы по разные стороны. Давайте сделаем то, за чем пришли. Чего тянуть кота за хвост? Бойко посмотрел на Парфенёнка. Тот пожал плечами — жест, означающий «а почему бы и нет?». — Хорошо, — сказал Бойко, доставая пистолет. — Начинайте. Посмотрим, на что вы способны. Обе стороны замерли в боевых стойках. Шестёрки взяли автоматы наизготовку, направив их на воротничков. Воротнички — тоже. Тишина стала абсолютной. Саженов перестал улыбаться. Его лицо стало серьёзным, сосредоточенным. Он медленно опустил руку к поясу, где висел пистолет. Лялякин сжал оружие крепче. Пальцы его побелели. Александр почувствовал, как время замедлилось. Каждая секунда растянулась в вечность. Он видел лица врагов, лица друзей, видел, как капли дождя падают с неба, медленно, почти невесомо.