Стоматология «Улыбка Дракулы»

Машина мягко ткнулась бампером в поребрик у крыльца. Эмиль заглушил двигатель, и в салоне повисла ватная тишина, в которой стук собственного сердца Ассэ отдавался где-то в висках, пульсируя болью. Он смотрел на неоновую вывеску «Улыбка Дракулы» и чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Ярко-синие буквы казались насмешкой. Смешно, блять. — Ну? — Эмиль выбрался наружу, хлопнул дверцей и, обойдя машину, дёрнул ручку с его стороны. — Долго мне тут стоять, как шоферюга? Вылезай давай. Ассэ поднял на него глаза. Красные, влажные, с лопнувшими сосудами — от напряжения или от страха, хрен разберёшь. Он хотел сказать что-то. Хотел спросить: «Ты правда думаешь, что я ору просто так? Для драмы?» Но вместо этого послушно выставил ногу на асфальт. Тело слушалось плохо, будто чужое. В холле клиники пахло валерьянкой, хлоркой и дорогим кофе из кофемашины. За стойкой сидела девица с идеальным макияжем и настолько сахарной улыбкой, что у Ассэ свело скулы. — Добрый вечер! — пропела она. — Доктор Львов уже ждёт. Проходите, раздевайтесь в триста седьмом. Ассэ механически кивнул. Эмиль подтолкнул его в спину, легонько, почти дружески, но от этого прикосновения по позвоночнику пробежал холодок. — Иди, я тут посижу, в телефоне посижу. Через пару часов зайду, спрошу, как дела. Два часа. Раньше он говорил «зайду через час». Теперь «через два». Привык, значит. Или просто надоело смотреть, как его подопечный корчится от боли, и решил сократить время лицезрения этого зрелища. Ассэ вошёл в кабинет триста седьмой. Кабинет как кабинет: кресло, лампа, куча приборов, от вида которых сводило зубы. Доктор Львов, полный мужчина лет пятидесяти с идеальным пробором и такими же идеальными зубами — наверное, виниры, подумал Ассэ, — радушно развёл руки. — Ассэ! Рад вас видеть. Как настроение? — Отличное, — голос сел, пришлось откашляться. — Просто пиздец как отличное. Жду не дождусь. Доктор понимающе хмыкнул, но в глазах мелькнуло что-то похожее на скуку. Ну да, привык. Пациенты тут все нервные, а вампиры так вообще кликуши. — Ложитесь. Сделаем всё быстро и аккуратно. Ассэ разделся до пояса, как велели, и рухнул в кресло. Кожа обивки была холодной, и этот холод пробирал до костей. Он закрыл глаза и сжал подлокотники так, что побелели костяшки. Первый звук бормашины врезался в череп раскалённой иглой. Ассэ дёрнулся, но медсестра, сухая женщина в очках, ловко прижала его плечи к креслу. — Спокойно, молодой человек, — голос у неё был равнодушный, как у робота. Львов надел очки с лупой, склонился над его лицом. От него пахло мятной жвачкой и чем-то химическим, медицинским. — Так, посмотрим... Да, хороший прирост. Сейчас мы тебя подправим, красавчик будешь. Инструмент коснулся левого клыка. И мир взорвался. Боль не была похожа на зубную. Это была даже не боль в привычном понимании. Это было ощущение, что ему в десну загоняют раскалённые гвозди, одновременно выдёргивая позвоночник через затылок. Ассэ задохнулся, выгнулся дугой, насколько позволяли руки медсестры, и захрипел. Хрип перешёл в вой — низкий, животный, от которого, казалось, задребезжали стёкла в шкафах с инструментами. — О господи, — выдохнул Львов, но не остановился. — Держите его крепче. Сейчас пройдёт. Но не проходило. С каждым миллиметром, который стачивала машина, Ассэ чувствовал, как внутри, где-то в районе грудины, лопается что-то важное, растекаясь по венам кипятком. Яд. Копилка, в которую он складывал отраву месяцами, чтобы не отравить самого себя, сейчас дала трещину от вибрации, и яд тонкими струйками потек в кровь. Он захлёбывался собственной слюной, в которой чувствовался привкус металла и горечи. Слёзы текли по вискам, заливая уши. Он орал, пока не сорвал голос, а потом продолжал орать сиплым шёпотом, царапая ногтями пластик подлокотников. — Так, правый готов. — Львов отстранился, довольно осмотрел свою работу. Клык был ровным, аккуратным, чуть заострённым. Идеальный. — Теперь левый. Ассэ попытался мотнуть головой, но медсестра держала железно. Он смотрел на лампу над собой, на её слепящий свет, и видел в нём только белую пустоту. Сознание мутилось, плыло, но уйти в спасительное забытьё не давала боль — слишком острая, слишком реальная. Левый клык оказался хуже. Глубже. Или просто нерв оголился сильнее. Ассэ почувствовал, как его выворачивает наизнанку, как желудок сжимается в спазме, но рвать было нечем — он не ел со вчерашнего дня, от страха кусок в горло не лез. Из горла вырвался только булькающий хрип. — Ориентация, — констатировал Львов. — Ничего, у всех так. До свадьбы заживёт. Вернее, до следующего раза. Он закончил через сорок минут. Не через два часа, как думал Эмиль, а всего через сорок. Видимо, спешил. Или Ассэ орал так, что даже его, циничного мудака, проняло. — Вставайте, — велела медсестра, отпуская плечи. — Вода в кулере, прополощите рот. Кровь слюной не глотайте, сплюньте. Ассэ не мог встать. Тело превратилось в кисель, мышцы дрожали мелкой противной дрожью. Он кое-как сполз с кресла, ухватился за край раковины и долго плевал в неё розовую слюну, глядя на своё отражение в зеркале. На него смотрел мертвец. Белая кожа, красные, опухшие от слёз глаза, мокрые волосы, прилипшие к вискам. И зубы. Ровные, аккуратные, короткие. Идеальные зубы. Только внутри, в дёснах, пульсировала тупая, ноющая боль, которая не прекращалась ни на секунду. Он оделся сам. Руки тряслись, пуговицы не слушались, но он справился. Вышел в коридор и побрёл на ватных ногах к выходу. В холле за столиком сидел Эмиль, листая ленту в телефоне. Увидев его, он поднял брови. — Быстро сегодня. — Он убрал телефон в карман, поднялся. — Ну что, полегчало? Ассэ остановился напротив него. Смотрел долго, изучающе, будто видел впервые. Красные глаза, ещё влажные, смотрели без обычного страха и заискивания. В них была пустота. Абсолютная, выжженная болью пустота. — Полегчало, — сказал он тихо. Губы почти не двигались, говорить было больно. — Спасибо, что привёз. Как всегда. Ирония в его голосе была такой густой, что её можно было ложкой есть. Но Эмиль не заметил. Кивнул, открыл перед ним дверь. — Пошли, чего встал. Домой пора. Они вышли на крыльцо. Вечерний воздух пах бензином и пылью. Ассэ вдохнул его полной грудью, пытаясь унять дрожь. Во рту, на месте клыков, саднило. Яд продолжал сочиться в кровь, разъедая его изнутри. Он знал, что это не пройдёт. Не пройдёт за день, не пройдёт за месяц. Это останется с ним навсегда. Вернее, до тех пор, пока организм не сдастся. В машине он сел на своё место, вжался в дверцу, как и в начале поездки. Только теперь он не ломал пальцы и не облизывал клыки. Он просто смотрел в окно на проплывающие огни города и молчал. Эмиль завёл мотор, вырулил со стоянки. Через минуту езды он бросил взгляд в зеркало заднего вида. Ассэ сидел всё так же неподвижно, и его лицо в полумраке салона казалось мраморной маской. Красивой, но мёртвой. — Эй, — позвал Эмиль. — Ты как там? Живой? Ассэ медленно перевёл взгляд с окна на затылок Эмиля. Помолчал. Потом одними губами, беззвучно, прошептал одно слово. Всего одно. Которое Эмиль не услышал за шумом мотора. Скоро нет. — Ась? — переспросил Эмиль, не расслышав. — Чего? — Ничего, — так же тихо ответил Ассэ. — Езжай давай. Я спать хочу. И снова уставился в окно. За стеклом мелькали витрины магазинов, светофоры, люди. Живые люди, которые не знали, каково это — когда тебя убивают медленно, с улыбкой и за деньги. И тот, кто должен был защищать, сам привозит тебя к палачу. Привозит, потому что верит не тебе, а чужому дядьке в белом халате. Ассэ закрыл глаза. Боль в дёснах пульсировала в такт сердцу. Или это сердце билось в такт боли? Он уже не различал.