Стоматология «Улыбка Дракулы»

Две недели в подвале превратили Ассэ в тень. Он мыл посуду, выносил мусор, драил полы в баре и падал на койку без сил сразу после смены. Кормили его один раз в день — баландой из остатков еды для персонала, но он не жаловался. Главное — крыша над головой и никакого Львова. Проблема была в другом. Кровь. Ему нужна была кровь. Организм слабел с каждым днём. Руки тряслись, в глазах темнело, а ночью его выкручивало так, что он кусал подушку, чтобы не орать. Яд продолжал сочиться в кровь, и без свежей человеческой крови, которая могла бы хоть как-то нейтрализовать его, Ассэ чувствовал, как тает. Буквально. За две недели он похудел ещё сильнее, скулы заострились, глаза провалились. Хасан — бармен, который его приютил — косился с подозрением, но пока молчал. Плевать ему было на странного парня, лишь бы работал. А Ассэ работал. Вкалывал, как проклятый, лишь бы не думать о голоде. На пятнадцатую ночь он не выдержал. В баре было шумно — пятница, местные алкаши гуляли вовсю. Ассэ вышел во двор выкинуть мусор и замер. У стены, привалившись спиной к кирпичам, сидел мужик. Пьяный в хлам, судя по запаху перегара и бессознательному состоянию. Рубашка расстёгнута, на шее пульсирует жилка. Ассэ сглотнул. Голод ударил в голову так, что потемнело в глазах. Клыки выдвинулись сами, заныли, требуя, приказывая. — Нет, — прошептал он, отступая. — Нельзя. Только не это. Но ноги не слушались. Он сделал шаг к мужику. Потом ещё один. Склонился над ним, чувствуя запах крови под тонкой кожей — тёплой, живой, такой нужной. Мужик даже не пошевелился. Ассэ замер на секунду, борясь с собой. Потом резко выпрямился, отшатнулся, врезался спиной в стену и сполз по ней, зажимая рот рукой. Трясло так, что зуб на зуб не попадал. — Не могу, — выдохнул он сквозь пальцы. — Не могу, блять. Он просидел во дворе до утра, сторожа пьяного мужика, чтобы тот не замёрз и чтобы никто другой его не тронул. А под утро растолкал, дал пинка и отправил домой. Мужик матерился, но ушёл. Ассэ вернулся в подвал и рухнул на койку. Силы кончились. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как яд разливается по венам новой порцией. Где-то внутри, глубоко, пульсировала тупая боль. Организм сдавался. — Эмиль, — прошептал он одними губами. — Где ты, придурок... Он не знал, зачем позвал его. Злость на Эмиля никуда не делась. Но в этот момент, на дне чужого города, в сыром подвале, умирающий от голода и яда, Ассэ вдруг понял, что ему не хватает этого голоса. Этого вечного «перестань ныть». Этого раздражённого взгляда в зеркало заднего вида. Не хватает дома.

***

Эмиль сошёл с парома через три дня после Ассэ. Он обошёл все портовые кафе, все забегаловки, все притоны, куда пускали. Показывал фотографию, совал деньги, просил хоть какую-то информацию. Никто ничего не знал. Или не хотели говорить. На четвёртый день он наткнулся на бар с облупившейся вывеской. Зашёл внутрь, заказал пиво, показал фото бармену — здоровенному детине с татухами. Тот долго вглядывался, потом кивнул. — Был такой. Две недели работал. Посуду мыл. Эмиль чуть пивом не поперхнулся. — Где он?! — вскочил, схватил бармена за грудки. — Э, спокойно, — Хасан высвободился, нахмурился. — Должен он мне, между прочим. Три дня как свалил, не предупредил. Ищешь его — ищи на вокзалах. Или в морге. Плохо он выглядел последнее время. Бледный, трясётся, не ест почти. Эмиль побелел. — Куда пошёл? Не знаешь? — Говорю ж — свалил. Вещи оставил, даже не забрал. Там в подвале, койка его. Хочешь — глянь. Эмиль рванул в подвал. Там пахло сыростью и крысами, на койке валялась драная толстовка — та самая, чёрная, в которой Ассэ сбежал. Эмиль схватил её, прижал к лицу. Пахло потом, сыростью и... кровью? Нет, показалось. Он выскочил обратно, сунул Хасану все деньги, что были. — Если появится — звони. Вот номер. Любые бабки, понял? Любые. Я найду. Хасан кивнул, пряча купюры. — Найди. А то реально подохнет парень. Я таких повидал — когда глаза пустые и руки трясутся, это надолго не тянется. Эмиль вылетел из бара и побежал к вокзалу. Ассэ не мог уехать далеко — денег нет, документов нет. Значит, где-то здесь. В этом городе. Прячется в какой-нибудь дыре и медленно дохнет. — Только не сдохни, — шептал Эмиль на бегу. — Только не сдохни, придурок. Я тебя найду. Я тебе всё объясню. Я... я тебя вытащу. В груди разрывалось сердце. Он вспомнил, как Ассэ смотрел на клинику в последний раз. Как молчал в машине. Как шептал что-то одними губами. Скоро нет. — Блять, Ассэ, — выдохнул Эмиль в пустоту ночного города. — Просто держись. Я иду.

***

Ассэ сидел в заброшенном здании на окраине порта. Третий день без еды, без воды, без крови. Он нашёл эту дыру случайно, забился в угол и не вылезал. Сил не было. Яд разъедал его так быстро, что он уже с трудом ворочал языком. Он чувствовал, что умирает. Это чувствовалось. Не больно, нет. Просто холод. Холод разливался откуда-то изнутри, замораживая вены, останавливая кровь. Сердце билось всё реже, всё слабее. Сознание мутилось, картинка перед глазами плыла. — Эмиль, — прошептал он в очередной раз. Сам не знал зачем. Просто имя это застряло в голове и не отпускало. — Эмиль, дурак... ну где ты... Он провалился в темноту. Ему снилось, что он дома. Что Эмиль сидит рядом на кровати и гладит по голове. Шершавая ладонь, тёплая, тяжёлая. И голос: «Всё хорошо, маленький. Я здесь». Ассэ улыбнулся во сне и перестал дышать.

***

Эмиль не знал, что заставило его свернуть именно к этим заброшенным складам. Нога просто подвернулась, когда он перепрыгивал через рельсы, и он, матерясь, схватился за стену, чтобы не упасть. Поднял голову и увидел дыру в заборе. Ржавую, старую, с погнутыми прутьями. И почему-то внутри всё оборвалось. Он пролез внутрь, огляделся. Территория бывшего портового склада — разбитые бетонные плиты, ржавые контейнеры, кучи мусора. И тишина. Только ветер гуляет между руин. — Ассэ! — заорал он в пустоту. — Ассэ, твою мать, ты здесь?! Тишина. Эмиль заметался между развалинами, заглядывая во все дыры, под все навесы. Интуиция орала: здесь, сука, он здесь! Но вокруг ни души. Он уже хотел бежать дальше, когда краем глаза заметил что-то в углу полуразрушенного здания. Что-то темное, бесформенное, сваленное кучей тряпья. Эмиль замер. Потом рванул туда, спотыкаясь о камни. Ассэ лежал на куске ржавого железа, скорчившись, подтянув колени к груди. Белые волосы разметались по грязному бетону, лицо белое, губы синие. Не дышит. — Нет, — выдохнул Эмиль. — Нет, нет, нет, блять! Он рухнул рядом на колени, схватил Ассэ за плечо, тряхнул. Голова мотнулась безжизненно, руки безвольно упали. — Ассэ! Ассэ, очнись, сука! Не смей! Не смей так со мной! Никакой реакции. Эмиль прижался ухом к груди — тихо. Ни удара, ничего. Приложил пальцы к шее — пульса нет. В голове взорвалась белая вспышка. Эмиль заорал — дико, страшно, на одной ноте, срывая голос. Завыл, как раненый зверь, вцепившись в холодное тело вампира, прижимая его к себе, трясясь всем телом. — Не надо, пожалуйста, не надо, я прошу, я умоляю, ты не можешь, ты не имеешь права, я не успел, я не сказал, я... я люблю тебя, придурок... Слова вылетали сами, сквозь слёзы, сквозь вой, сквозь разрывающую грудную клетку боль. Он качал Ассэ на руках, целовал его холодный лоб, его закрытые глаза, его синие губы. — Только не ты, только не ты, я без тебя не могу, слышишь? Я всё понял, я дурак, я козёл, я тебя убивал сам, не зная, прости, прости меня, сука, прости... Ассэ не отвечал. Он был холодный и неподвижный, и жизнь уходила из него с каждой секундой. Эмиль замер, прижимая его к себе. В голове пронеслось: вампиры — не люди. Может быть... может быть, ещё не всё кончено? Он слышал где-то, что они могут впадать в спячку, в кому, когда организм не справляется. Что сердце может останавливаться, но не насовсем. — Ассэ, — прошептал он, заглядывая в это мёртвое лицо. — Ассэ, вернись. Вернись, я тебя умоляю. Я всё сделаю. Я кровь тебе дам. Сколько надо. Хоть всю выпей. Только вернись. Он судорожно огляделся, заметил на полу осколок стекла. Рванул рукав куртки, оголил запястье. Резанул по вене — глубоко, не думая, не жалея. Кровь хлынула тёплой струёй. Он прижал запястье к губам Ассэ, разжал ему челюсть пальцами, заливая кровь в рот. — Пей, — шептал он, захлёбываясь слезами. — Пей, твою мать, давай! Кровь текла по подбородку, по шее, заливала толстовку. Ассэ не глотал. — Ну давай же! — заорал Эмиль в отчаянии. — Не смей! Не смей, я сказал! Пей, сука! И вдруг — едва заметное движение. Глоток. Ещё один. Горло Ассэ дрогнуло, кадык дёрнулся. Эмиль замер, боясь дышать. Ассэ глотнул снова. И ещё. Медленно, слабо, будто во сне, но глотал. Веки его дрогнули, ресницы затрепетали. — Да, давай, маленький, давай, — зашептал Эмиль, прижимая запястье сильнее. — Ещё. Сколько надо. Всю возьми. Ассэ открыл глаза. Красные, мутные, без фокуса. Они смотрели куда-то сквозь Эмиля, не видя его. Но губы двигались, сосали запястье, тянули кровь. Жадно, судорожно, как утопающий воздух. Эмиль гладил его по голове свободной рукой, вытирал слёзы, которые всё ещё текли по щекам, и шептал без остановки: — Всё хорошо, я здесь, я с тобой, я больше никуда не пущу, ни к каким врачам, никуда, я сам тебя вытащу, я всё сделаю, только живи, пожалуйста, живи... Ассэ пил долго. Минуту, две, пять. Эмиль чувствовал, как слабеет, как темнеет в глазах от потери крови, но не отнимал руки. Пусть пьёт. Пусть выпьет до капли, если надо. Лишь бы жил. Наконец Ассэ откинулся, закашлялся, захрипел. Кровь потекла по подбородку яркой струйкой. Глаза его прояснились, сфокусировались на лице Эмиля, и в них отразился такой ужас, такое неверие, что у Эмиля снова сердце разорвалось. — Эмиль? — прохрипел Ассэ еле слышно. — Это... это ты? Или я уже того... глюки? — Я, — выдохнул Эмиль, прижимая его к себе. — Я, дурак, я. Нашёл. Живой. Боже мой, живой. Ассэ замер на секунду в его объятиях, потом вдруг дёрнулся, попытался оттолкнуть. — Отвали! Ты... ты зачем приехал? Чтобы опять к этому мудаку отвезти? Чтобы... — голос сорвался на хрип, из глаз брызнули слёзы. — Уходи! Оставь меня! Добей уже, если приехал добивать! Хватит мучить! Эмиль не отпустил. Только прижал крепче, зарылся лицом в грязные белые волосы и зашептал, захлёбываясь слезами: — Прости, прости меня, идиота. Я всё знаю. Я к Львову ездил. Я ему морду разбил, он признался, у меня бумаги есть, я... я не знал, Ассэ, клянусь, я не знал! Он врал, что вампиры ничего не чувствуют, что это просто инстинкты, а я... я дурак поверил. Я думал, тебе правда легче будет, что это для твоего блага. А оно вон как... Ассэ замер, перестал вырываться. Смотрел на Эмиля огромными красными глазами, полными слёз, и не верил. — Ты... знаешь? — Всё знаю. И про яд, и про нервы, и про то, что он тебя убивал, а я помогал. Прости. Прости меня, пожалуйста. Я дурак. Я козёл. Я... — Заткнись, — прошептал Ассэ. — Заткнись, а то я сейчас разревусь, как девчонка. И разрыдался. Уткнулся Эмилю в грудь и завыл в голос, сотрясаясь всем телом, захлёбываясь слезами и соплями. Эмиль гладил его по спине, по голове, целовал в макушку и чувствовал, как от сердца отваливается каменная глыба. — Я думал, ты не поверишь, — сквозь рыдания выдавил Ассэ. — Я думал, ты его слушаешь, а я для тебя просто... просто тварь, которая ноет просто так. Я так боялся. Так боялся туда ехать. А ты орал на меня, говорил, что я драматизирую... — Знаю, маленький, знаю. Больше не буду. Никогда. Слышишь? Никогда. Они сидели в грязи, на ржавом железе, среди развалин, оба грязные, мокрые от слёз, и Эмиль всё гладил и гладил своего вампира, не в силах остановиться. Боялся, что если отпустит — тот снова исчезнет. Или умрёт. Или просто растает в воздухе. — Как ты меня нашёл? — прошептал Ассэ, немного успокоившись. — Нюх, — усмехнулся Эмиль сквозь слёзы. — Как у ищейки. В баре твоём был, Хасан сказал, что ты свалил. Я подумал — на вокзал. А потом нога сама сюда привела. Чуйка. — Дурак, — выдохнул Ассэ. — Сам дурак. — Я не про то. Я про то, что руку себе порезал. Идиот. Крови сколько потерял. Эмиль посмотрел на запястье — там всё ещё сочилась кровь, но медленнее. Ассэ, проследив за его взглядом, вдруг схватил руку, прижал к своим губам и принялся зализывать рану. Длинным шершавым языком, тщательно, как кошка. Эмиль замер от неожиданности. А Ассэ лизал и лизал, пока рана не перестала кровоточить, а потом отстранился и посмотрел на него усталыми, но живыми глазами. — Слюна вампиров заживляет, — объяснил он хрипло. — Не очень быстро, но лучше, чем ничего. Не смей больше так делать. Понял? — Понял, — выдохнул Эмиль. И вдруг улыбнулся. Впервые за много дней. Светло, облегчённо, счастливо. — Поехали домой, — сказал он. — Там разберёмся. Я тебя вытащу. Вместе что-нибудь придумаем. Ассэ посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. — Поехали. Эмиль подхватил его на руки — тот был лёгкий, как пушинка, страшно худой — и пошёл к выходу с развалин. Ассэ обхватил его за шею, уткнулся носом в плечо и закрыл глаза. — Эмиль, — прошептал он совсем тихо. — М? — Я тоже тебя люблю, дурака. Эмиль споткнулся, замер на секунду, потом прижал его крепче и пошёл дальше. Сквозь развалины, сквозь ночь, сквозь весь этот пиздец, который им двоим ещё предстояло разгребать. Но теперь — вместе.