Ничего

Кавех — не идеальный. У него двухдневная щетина, мешки под глазами, обветренная после экспедиции кожа на щеках, покусанные губы. У него шрамы на запястьях и бедрах, мягкие бока от несбалансированного питания, слишком длинные волосы, которые лезут в глаза. Шишечка на среднем пальце левой руки от пера, ноют запястья и ломит спину. Кавеху сорок два — он известнейший архитектор Тейвата. Он проектировал новое здание Фонтейнского университета, он реконструировал натланские деревни, он спроектировал план пригорода в Снежной для людей, переезжающих из провинции к столице, помог проложить грамотные торговые пути из Ли Юэ в Сумеру, восстанавливал разрушенные гражданской войной поселения Инадзумы. Он не идеальный. У него россыпь веснушек на лице. Морщины от улыбок вокруг глаз. Алкоголь теперь хуже усваивается, и страшно по утрам болит голова. Он говорит с собой, когда рядом никого нет, любит сладости. У него правая рука сильнее левой, потому что ею он таскает тяжести, а ведущую бережет. Аль-Хайтам тоже не идеален. У него крепкое тело — но спорта в жизни поубавилось в сравнении с тем, что было десять лет назад. Мышцы стали мягче. От монотонной работы с бумагами испортилось зрение — очки теперь его постоянный атрибут. Болит спина, затекают ноги от сидения в кресле. У него сухие губы, морщина между бровей — хмурится часто, — и кожа стала чувствительней к свету и краснеет, если сидеть на солнце в час пик. Он — великий мудрец Сумеру, хоть и отнекивался от этой должности как мог. Ему — сорок. Он не идеален, как и все мужчины в этот возраст. И дом их — не идеален. Кавех разводит бардак. Раскидывает карандаши: они в гостиной на столике, они на кухне среди ложек, они в библиотеке зажаты между страницами книг, которые он начал читать, но так и не закончил. Кисти в ванной. Пятна чернил на ковре. Волосы в сливе ванны. Забытая одежда для стирки. Хайтам разводит бардак. Книги неровными стопками стоят у дивана, стоят на кухонном столе, одна точно лежит в ванной и еще пару — в прихожей на тумбе у зеркала. В библиотеке эти горы копятся сами и копят пыль, пока Кавех не затеет генеральную уборку и не заставит Хайтама расставить все по местам. Дом не идеальный — им лень мыть витражные окна, лень каждый день мыть посуду, лень заправлять постель и расставлять подушки на диване. Кавеху лень починить скрипучую дверь, Хайтаму — лень навести порядок в кухонных шкафах. Дом не идеальный, но такой родной. Пахнет цитрусами, медом и свежими цветами — потому что Кавех любит букеты; пылью и чернилами — потому что Хайтам любит старые книги. Пахнет свечами, звучит смехом и музыкой, светится солнечными бликами по утрам и закатными лучами по вечерам. Дом не идеальный, но родной — в нем живут, он не декорация, и Кавех и Хайтам — не роботы, чтобы поддерживать иллюзию стерильной чистоты. И быт их не идеален. Они все еще ссорятся по мелочам. Кавех на эмоциях бьет посуду, Хайтам — убирает осколки. Хайтам игнорирует, демонстрируя обиду — Кавех приносит ему любимую сладость к чаю перед сном. Кавех покупает безделушки на базаре — Хайтам выделяет для них место на полке. Хайтам дарит новую шкатулку для украшений, заметив, что серьги, браслеты и кольца уже некуда деть — Кавех заполняет ее в тот же день. Они готовят вместе: Кавех смеется, чудит, щекочет и щипается. Оставляет Хайтаму мазок сладкого теста на носу. Хайтам ворчит — ловит его ладони и слизывает с пальцев остатки сладости. Они ужинают принесенной из таверны едой: Кавех дует на кусочек мяса, прежде чем предложить Хайтаму попробовать — потому что тот не любит, когда еда горячая. Хайтам покупает раз в несколько дней цветы для Кавеха — тот ставит их в вазу, которую Хайтам терпеть не может. Но она уже десять лет украшает их неидеальный дом.

***

Вечер начинается с того, что Кавех роняет карандаш. Звук чистый, деревянный, похожий на короткий стон. Аль-Хайтам поднимает глаза от книги. Кавех сидит за столом в гостиной, сгорбившись, рукава рубашки в чернилах, волосы падают на лицо. Он трет переносицу, потом запястье — машинально, привычно. Ночная лампа горит желтым, за окном темно и тихо, только деревья дышат, шелестя листвой от легкого ветерка. — Ты опять с утра не встанешь, — говорит Хайтам. Кавех не отвечает. Он смотрит на свои руки, потом на чертеж, потом снова на руки. В этом взгляде — усталость, которой уже не с кем делиться, потому что она всегда с ним. Хайтам знает этот взгляд. Он видел его тысячи раз, в разных городах, в разных обстоятельствах, и каждый раз внутри что-то сжимается — тихо, почти незаметно, как сжимается сердце, когда вспоминаешь в ленивый вечер воскресенья, что завтра опять будет понедельник. Книга закрыта. Очки сняты. Хайтам встает, и скрип стула звучит как первая нота. Кавех слышит шаги, но не оборачивается. Он чувствует тепло раньше, чем касание, — спиной, затылком. Руки Хайтама ложатся на плечи, и Кавех выдыхает. Длинно. Со свистом. Будто держал воздух внутри весь день и только сейчас разрешил себе выпустить. — Больно? — голос Хайтама тихий, почти без интонации. Кавех хочет сказать «нет», но тело его опережает: плечи опускаются, голова клонится вперед, открывая шею. Хайтам видит эту шею — кольца морщин, веснушки, пульс под кожей. Видит, как годы легли на нее своим неторопливым рисунком. Он нажимает пальцами на основание черепа, и Кавех стонет. Коротко. Стыдливо. Будто не имел права. — Не надо, — говорит Кавех, но не двигается. Хайтам молчит. Он разминает плечи — медленно, с усилием, которое знает, потому что делал это уже тысячу раз. Пальцы помнят, где у Кавеха узел, где спазм, где та точка, после которой он перестает сопротивляться. Тело под руками сначала твердое, потом постепенно сдается, тает, становится податливым, как воск. Кавех закрывает глаза. Он чувствует каждое движение, и от этого почему-то хочется плакать. От того, что эти руки помнят его так хорошо, что могли бы массировать вслепую, в темноте, через десять лет, через двадцать, после смерти. Хайтам наклоняется и целует его в макушку. Это такой простой жест. Почти невесомый. Кавех замирает. Потом поднимает руку и накрывает ладонь Хайтама своей. Ладонь у Хайтама сухая, теплая, с мозолью на указательном пальце — от пера, от книг, от всего того, чем он наполняет свои дни. Кавех гладит эту мозоль большим пальцем, и этот жест — интимнее любого поцелуя. — Идем, — говорит Хайтам. Кавех кивает. Он встает, и спина отзывается болью, которую он уже почти не замечает. Хайтам берет его за руку — просто берет, как берут, чтобы перевести через улицу, — и ведет в спальню. Спальня пахнет ими. Цитрусом, чернилами, старыми книгами, чем-то еще, чему нет названия. Кровать не заправлена. Подушки сбились в кучу. На тумбочке стоит стакан с водой, книга Хайтама, карандаш Кавеха. Обычный вечер. Кавех садится на край, стягивает рубашку через голову, и на свету видно все: мягкие бока, шрамы на предплечьях, веснушки, рассыпанные по плечам. Он не прячется. Не втягивает живот. Просто сидит и смотрит, как Хайтам снимает темного цвета мкасар — привычка с молодости. Хайтам старше, чем был. Мышцы уже не те, что в тридцать, — мягче, спокойнее. Кожа на животе собирается складкой, когда он наклоняется. Кавех смотрит на него и думает: вот человек, которого я знаю дольше, чем кого либо. Человек, чье тело я помню молодым и помню стареющим, и оба эти тела — мои. Хайтам садится рядом. Кладет ладонь Кавеху на колено. Не двигается. Просто держит. — Устал, — говорит Кавех. Это не вопрос. Это констатация. Хайтам кивает. Он тоже устал. Но это другая усталость — та, что проходит, когда рядом есть кто-то, с кем можно молчать. Кавех поворачивается и целует его. Поначалу это просто касание губ. Сухих, вечерних. Потом Хайтам кладет руку ему на затылок и углубляет поцелуй, и Кавех чувствует, как по телу разливается тепло, словно залетевший случайно в зашторенную спальню солнечный зайчик. Язык Хайтама скользит по его нижней губе, и это так знакомо, так бесконечно знакомо, что хочется смеяться и плакать одновременно. Кавех ложится на спину, тянет Хайтама за собой. Тот послушно нависает сверху, опираясь на локти, и смотрит вниз. В этом взгляде — вся их жизнь. — Тяжелый, — шепчет Кавех, но руки уже гладят спину, скользят по пояснице, забираются под резинку штанов. Хайтам целует его в уголок рта, в скулу, в висок. В морщинки вокруг глаз. Кавех прикрывает веки, и тогда Хайтам целует его веки — каждый по очереди, невесомо. Пальцы Кавеха находят его затылок, зарываются в волосы, гладят шею. Он чувствует, как Хайтам выдыхает ему в кожу, и от этого дыхания поднимаются мурашки. Все то же самое, что десять лет назад. Все то же самое — и совсем другое. Хайтам спускается ниже. Целует ключицу. Ямочку между ключицами. Грудину. Дыхание щекочет кожу. Он целует живот — мягкий, теплый, пахнущий мылом и Кавехом. Кавех кладет руку ему на голову, гладит, и в этом жесте столько нежности, что у Хайтама перехватывает горло. — Ты как хочешь? — спрашивает Хайтам, поднимая голову. Кавех смотрит на него. В полутьме спальни лицо Хайтама кажется вырезанным из старой кости. Красивое лицо. — Как всегда, — отвечает Кавех. Хайтам кивает. Он знает, что это значит. Не спешить. Не делать лишнего. Просто быть рядом, внутри, друг в друге — так, как они умеют только вдвоем. Он тянется к тумбочке, достает розовое масло. Кавех смотрит на его руки — на то, как они открывают пузырек, как наливают немного на пальцы, как растирают. В этом жесте — ритуал. Десятилетие практики. Хайтам возвращается. Целует Кавеха в губы — долго, медленно, пока рука скользит ниже, гладит бедро, внутреннюю сторону, касается там, где Кавех уже напряжен и ждет. Кавех выдыхает в поцелуй, приоткрывая рот, и Хайтам пользуется этим, углубляя поцелуй, пока пальцы осторожно, привычно, наощупь делают свое дело. Кавех стонет. Тихо, почти беззвучно. Хайтам чувствует этот стон губами. — Хорошо? — спрашивает он, хотя знает ответ. — Да. Голос Кавеха хриплый, сонный, проваливающийся куда-то внутрь. Он обнимает Хайтама за шею, притягивает ближе, и когда Хайтам входит, Кавех зажмуривается от этого ощущения. Они двигаются медленно. Не торопясь. Сорок лет — это не тот возраст, когда нужно спешить. Кавех чувствует каждый толчок, каждое движение, каждое дыхание Хайтама у своего уха. Руки Хайтама везде: на бедрах, на груди, на лице. Он гладит Кавеха, будто пытается запомнить его заново, будто видит впервые. Кавех открывает глаза. В темноте блестят глаза Хайтама. Они смотрят друг на друга, и это длится бесконечно долго — целую жизнь. — Я тебя… — начинает Кавех, но Хайтам затыкает ему рот поцелуем. Не надо слов. Они уже всё сказали друг другу. Осталось только дышать в такт, двигаться вместе, чувствовать, как нарастает тепло, как напрягаются мышцы, как дыхание сбивается и учащается. Кавех кончает первым. С тихим стоном, выгнувшись, вцепившись в плечи Хайтама так, что останутся синяки. Хайтам смотрит на него, ловит каждую судорогу, каждую тень на лице, и потом — еще несколько толчков, и он сам замирает, уткнувшись Кавеху в шею. Тишина. Только дыхание. Только сердце, которое никак не успокоится. Только щебетание листвы за окном, если прислушаться. Хайтам перекатывается на бок, но не убирает руку. Оставляет ее на животе Кавеха — там, где кожа особенно мягкая и теплая. Кавех накрывает его ладонь своей. Пальцы переплетаются. — Спина болит? — спрашивает Хайтам через минуту. Кавех усмехается. Устало, согласно. — Немного. Хайтам садится. Сажает Кавеха между ног, спиной к себе, и начинает массировать поясницу. Медленно. Сильно. Так, как Кавех любит. Кавех закрывает глаза. Он чувствует, как уходит боль, как тает напряжение, как Хайтам дышит ему в затылок. — Ты тоже устал, — говорит он. — Позже обсудим. — Сейчас. Кавех разворачивается, укладывает Хайтама на подушку и сам ложится рядом, головой ему на грудь. Рука Хайтама автоматически ложится ему на спину, гладит, перебирает волосы. Они лежат так долго. Молчат. За окном — просто ночь, которая пахнет цитрусами и скошенной с утра травой. — Кавех, — говорит Хайтам почти беззвучно. — М? — Ничего. Кавех улыбается в его грудь. Он знает, что это значит. То же, что и всегда.

***

Утро начинается с того, что Кавех открывает глаза. За окном еще серо, но он уже чувствует — скоро солнце. Тело помнит это время: шесть утра, плюс-минус, даже когда нет будильника. Спина ноет привычно, запястья гудят, но это даже приятно — знакомая тяжесть, с которой он уже не спорит. Рядом — Хайтам. Спит на животе, уткнувшись лицом в подушку, волосы разметались, одеяло сползло с плеча. Кавех смотрит на это плечо — бледное, со светлой родинкой, которую видно только вблизи. Дышит Хайтам ровно, глубоко, и от этого дыхания чуть поднимается край подушки. Кавех думает: надо бы встать, сварить кофе, может, даже поработать, пока голова свежая. Но вместо этого лежит и смотрит. Потому что можно. Потому что Хайтам не узнает. Он тянется — осторожно, почти неслышно — и касается кончиками пальцев того плеча. Кожа теплая. Хайтам во сне морщится, что-то бормочет, но не просыпается. Кавех убирает руку. — Ворчун, — шепчет он беззвучно. Встает. Кряхтит — спина, будь она неладна. Натягивает штаны, те, что валялись на стуле, находит рубашку — рубашка Хайтама, но какая разница. Выходит в коридор, и дверь, конечно, скрипит. Он замирает. Прислушивается. Из спальни — тишина. Хайтам не проснулся. Кавех улыбается чему-то и идет на кухню. *** Кавех на кухне — это отдельный вид искусства. Он достает турку, кофе, сахар. Находит вчерашний хлеб, режет его толстыми ломтями. Ищет масло — масленка осталась на столе с вечера, хотя обычно стоит в холодильнике. Пожимает плечами — видимо, сам вчера забыл убрать. Садится за стол, ждет, когда закипит вода, и начинает рисовать на салфетке. Просто так. Линии. Углы. Тени. Рука сама выводит что-то, пока голова думает о другом. О том, что сегодня надо бы разобрать чертежи. О том, что Хайтам опять оставил книги на столе, и они уже мешают. О том, что надо бы купить цветов, старые в вазе завяли совсем. Кофе чуть не убегает из турки — Кавех совсем потерялся в собственных рассеянных мыслях. Делает кофе — себе покрепче, Хайтаму с молоком. Ставит чашки на поднос. Достает мед. Достает пахлаву. Идет обратно в спальню, стараясь ступать тихо. Дверь скрипит. Он ругается сквозь зубы. Хайтам не просыпается. Кавех ставит поднос на тумбочку. Садится на край кровати. Смотрит. Хайтам лежит в той же позе, только одеяло сползло еще ниже. Кавех видит его спину — лопатки, линию позвоночника, которая уходит под одеяло. Поднимается взглядом к лицу — видит морщинку между бровей, которая даже во сне не разглаживается. Он тянется и щиплет Хайтама за бок. — Вставай, соня. Кофе стынет. Хайтам вздрагивает, мычит что-то нечленораздельное, пытается зарыться в подушку глубже. Кавех щиплет еще раз. — Уйди, — голос у Хайтама хриплый, спросонья почти детский. — Кофе, — Кавех не уходит. — С молоком. Пахлава. Хайтам открывает один глаз. Он щурится на Кавеха, на свет из окна, на поднос. — Сколько времени? — Полседьмого. Хайтам стонет. Зажмуривается. Переворачивается на спину, закрывая лицо рукой. — Я тебя убью. — Кофе, — повторяет Кавех. — Остынет. Он протягивает чашку, и Хайтам, не открывая глаз, на ощупь берет ее. Пьет маленькими глотками, все еще лежа. Кавех смотрит на его кадык, который ходит вверх-вниз. На то, как пальцы сжимают чашку — еще сонные, неловкие. — Сядь, — говорит Кавех. — Прольешь. — Не пролью. Проливает. Капля горячего кофе падает на грудь, и Хайтам шипит, дергается, брезгливо морщит нос. — Черт. Кавех смеется. Звонко, довольно, как ребенок. Забирает чашку, ставит на поднос, тянется за салфеткой. — Я же говорил. — Ты ничего не говорил, ты командовал, — Хайтам садится наконец, трет лицо руками. Волосы торчат в разные стороны, на щеке красный след от подушки. — Дай сюда. Он забирает салфетку, промокает грудь. Смотрит на Кавеха исподлобья — и в этом взгляде нет злости. Есть только усталость и что-то еще, очень знакомое. — Чего ты лыбишься? — Ты смешной спросонья. — Я тебя ненавижу. — Знаю. Кавех протягивает ему чашку обратно, на этот раз осторожнее. Хайтам берет, садится поудобнее, подтягивает одеяло к поясу. Пьет молча. Кавех смотрит в окно. Солнце уже почти встало, свет золотит верхушки деревьев. Хороший день будет. — Я вчера чертежи так и не доделал, — говорит он в пространство. — Угу. — Надо сегодня сесть. — Угу. — Ты будешь завтракать? — Я уже. — Кофе — не завтрак. — Завтрак. Кавех вздыхает. Смотрит на Хайтама — тот сидит с чашкой, щурится на свет, морщится от каждого луча. Красивый. Даже сейчас, лохматый, сонный, с морщинами. Особенно сейчас. — Иди уже работай, если не спится, — говорит Хайтам, перехватывая взгляд. — А ты? — А я почитаю. — В кровати? — В кровати. Кавех встает. Стоит секунду, глядя сверху вниз. Потом наклоняется и целует Хайтама в макушку — быстро, почти украдкой. — Поешь, пожалуйста, — говорит он и выходит, стараясь не скрипеть дверью. Скрипит.

***

Хайтам остается один. Он допивает кофе, ставит чашку на тумбочку, но не ложится обратно. Сидит, откинувшись на подушку, и смотрит в стену. В голове — вата. Полседьмого. Кто встает в полседьмого, если не надо на работу? Только Кавех. Только этот ненормальный, который не спит, не ест, не живет — только чертит, чертит, чертит, пока спина не сломается. Хайтам думает о том, что надо бы купить ему массажный коврик. Или записать к лекарю. Или просто силком заставить лежать хотя бы в выходной. Потом думает о том, что сам он сейчас ляжет и будет читать. Книга вчерашняя лежит на стуле (Кавех переложил, когда принес кофе) — надо встать, взять. Но вставать лень. Он слышит, как на кухне гремит посуда. Кавех что-то напевает себе под нос. Хайтам прислушивается. Не разобрать. Он улыбается. Сам не замечает. Потом вспоминает, как Кавех смотрел на него минуту назад. Этот взгляд — Хайтам его знает. Видел тысячу раз. Кавех смотрит так, будто Хайтам — произведение искусства. Будто он не просто человек с утра, лохматый и злой, а что-то прекрасное, что надо запомнить, зарисовать, сохранить. Идиот. Он вздыхает. Встает. Идет к стулу, берет книгу, возвращается в кровать. Устраивается поудобнее, натягивает очки. Открывает на закладке. Читает. Строчки плывут. Мысли не здесь. Мысли на кухне, где гремят посудой и напевают мотивы песни с недавнего выступления Нилу в театре. — Кавех! — зовет он, не повышая голоса — знает, что услышит. Грохот прекращается. — Чего? — Иди сюда. Пауза. Шаги. Кавех появляется в дверях, на фартуке — мука. — Ты чего? — Ничего. — Хайтам смотрит на него поверх очков. — Проверяю, жив ли. Кавех фыркает. Подходит, садится на край кровати. — Жив, — говорит он. — Неинтересная книга? Принести другую? — Не надо. Кавех улыбается. Значит — Хайтам просто захотел, чтобы он был рядом. Они молчат. Солнце уже заливает комнату, пыль танцует в лучах, где-то за окном крикнул попугай. — Тесто подходит, — говорит Кавех. — Будут булочки. — Сладкие? — А какие еще. Хайтам молчит. Потом закрывает книгу, кладет рядом. Снимает очки. — Иди сюда, — говорит он. Кавех ложится рядом. Не под одеяло — поверх, прямо в муке и фартуке. Утыкается носом Хайтаму в плечо. Закрывает глаза. — Пять минут, — бормочет он. — Десять. — Пять. Тесто. — Не убежит. Хайтам гладит его по голове. Волосы рассыпаются под пальцами, мягкие, теплые, пахнут домом. За окном — утро. В доме — тишина. Хорошо.