Ничего

Тигнари просыпается под щебетание птиц и от крепких объятий спящего рядом Сайно. Солнце еще не встало, но небо за окном уже светлеет — тот час, когда тени длинные, а воздух прозрачный и холодный. Комнату заливает серо-голубой свет, и в этом свете все кажется немного призрачным: стопка книг на полу, пустая чашка на тумбочке, покачивающаяся от легкого ветерка занавеска. Тигнари не шевелится. Лежит, чувствуя дыхание у себя на затылке, руку на животе, колено между своих ног. Сайно во сне цепкий, как репей, — не оторвешь. Тигнари когда-то давно, в молодости, это раздражало. Теперь — нет. Жизнь пролетела так быстро. Закрыл глаза почти тридцатилетним: революция, Люмин и Паймон, излечившаяся Коллеи, битва даршанов, Сетос. Открыл — а уже скоро четвертый десяток. В темных волосах видны редкие седые пряди, уши уже не слышат так хорошо, как раньше, — высокие звуки ускользают, и иногда он не разбирает, что говорит ему Коллеи, если она отворачивается. Шерсть на хвосте больше не лоснится, как прежде, стала мягче, тусклее, требует еще больше ухода — масла, расчесывание, специальные настои. Но это закономерно. Ничего не бывает вечным. Он думает об этом спокойно, без горечи. Как о дожде или смене сезонов. Такова жизнь.

***

В их спальне пахнет травами — сушеная мята висит пучками у окна, лаванда в холщовом мешочке лежит под подушкой (от головной боли, хотя помогает раз через раз). Кровать не заправлена никогда — когда заправлять, если Сайно встает позже, а Тигнари уже не в том возрасте, чтобы дергаться из-за порядка? Простыни сбиты в ком, подушки разъехались, одеяло наполовину сползло на пол. Тигнари смотрит на руку Сайно, лежащую на его животе. Пальцы длинные, с мозолями. Копье Сайно все еще стоит в углу спальни, но использует он его теперь как шест, не выпуская из рук при ходьбе — старые травмы дают о себе знать. Он сменил одежду много лет назад: вместо открытых нарядов пустыни — закрытые робы, теплые, свободные, чтобы не продувало. Тигнари помнит, как Сайно сопротивлялся этому. «Ты превращаешь меня в старика», — ворчал он тогда. «Ты и есть старик», — отвечал Тигнари. Сейчас Сайно уже не спорит. Тигнари садится в кровати. Осторожно, чтобы не разбудить, перекладывает руку Сайно на подушку. Тот что-то бормочет во сне, хмурится, но не просыпается. Тигнари смотрит на него сверху вниз — на морщины вокруг глаз, на расслабленное лицо, которое во сне выглядит моложе. Красивый. Все еще красивый. Даже сейчас, особенно сейчас. Тигнари надевает халат — старый, полинявший, в котором удобно возиться с растениями, — и выходит из спальни. *** Их дом стоит на верхнем ярусе города, близко к Академии — чтобы обоим добираться до работы было ближе. Дом опоясывает пушистое дерево, ствол которого проходит прямо сквозь гостиную, ветви закрывают окна от полуденного солнца, а корни уходят в пол и выныривают на веранде, обвивая перила. Со стороны дом похож на жилища Гандхарвы — те же округлые формы, зеленые крыши, резные ставни, — но больше, величественнее и с витражными окнами, которые по вечерам отбрасывают на пол разноцветные блики. Подарок Кавеха на вступление Тигнари в статус мудреца Амурты. Тигнари помнит тот день. Кавех примчался в Гандхарву с растрепанными волосами и рулонами чертежей под мышкой, раскидал их на столе и начал говорить так быстро, что Тигнари едва успевал слушать. «Я все продумал, смотри, здесь будет лаборатория, здесь — библиотека, а это место я оставил для твоих кактусов, грибочков и цветочков, потому что знаю, что ты их притащишь, куда бы ни поехал». Тигнари тогда еще не согласился стать мудрецом. Категорически отказывался. Игнорировал письма. Сказал «нет» лично Нахиде. Но дом принял. Потому что дом — это не должность. А через два года все-таки согласился. Мудрец должен быть либо удобным, либо настолько самобытным, своенравным и талантливым, что иной кандидатуры просто не может быть. Тигнари проходит на кухню. Здесь все по-старому: заварочный чайник на печи, горшки с базиликом и мятой на подоконнике, связка сушеных грибов над раковиной. Он ставит чайник, зажигает огонь. Достает из шкафа вчерашние лепешки, мед, масло. Думает о том, что сегодня надо бы разобрать полку с гербариями — они уже пылятся, а в Академии просили новые образцы для лекции. Потом замечает на столе записку. «Пап, я ушла на рассветный патруль. Вернусь к обеду. Коллеи». Тигнари читает ее три раза. Водит пальцем по буквам — почерк у Коллеи стал разборчивее, чем в подростковом возрасте, но все равно летящий, с хвостиками, которые загибаются не туда. Она уже не девочка, которой он показывал, какие грибы можно есть, а какие нет. Ей двадцать шесть. У нее своя команда лесных стражей, свой опыт, свои шрамы. Но Тигнари все равно проверяет, поела ли она перед выходом, и если нет — оставляет записки с едой на столе. Он вздыхает. Кладет записку обратно. Заваривает чай — покрепче себе, послабее Сайно, с мятой и ложечкой меда.

***

Чайник свистит. Тигнари разливает чай по чашкам, нарезает лепешки, раскладывает все на поднос. Идет обратно в спальню — медленно, потому что колено ноет, предвещая дождь. Сайно все еще спит, разметавшись по кровати, одеяло сползло окончательно. Тигнари ставит поднос на тумбочку, садится на край кровати. — Сайно, — зовет он негромко. Никакой реакции. — Сайно, чай. Сайно хмурится во сне, прижимает к себе подушку — ту, где еще осталось тепло Тигнари. Тигнари смотрит на это и не может сдержать улыбки. Он тянется и щипает Сайно за щеку — мягко, по-старому. — Вставай, соня. Сайно вздрагивает, мычит что-то нечленораздельное, пытается зарыться лицом в подушку. Потом замирает, видимо, понимая, что сон не вернется. Открывает один глаз. Щурится на Тигнари, на свет из окна, на поднос. — Доброе утро, — голос хриплый, спросонья низкий. — Доброе, — Тигнари дергает ухом. — Опять рано проснулся. — Не все работают в ночную смену и отсыпаются до обеда. — Сайночную, — Сайно приоткрывает второй глаз, губы кривятся в полусонной улыбке. — Не ночную, а сайночную смену. Тигнари закатывает глаза. Делает это специально медленно, чтобы Сайно видел. Протягивает ему чашку. — Пей, пока не остыло. Сайно садится, привалившись к спинке кровати. Берет чашку обеими ладонями — греет руки. Пьет маленькими глотками, щурясь на свет. — Коллеи ушла в патруль, — говорит Тигнари. — Оставила записку. — Что пишет? — Что вернется к обеду. И, судя по всему, не ела. — Она уже взрослая, — Сайно делает еще глоток. — Сама разберется. — Ты сам ее взрослой называешь, а прошлой неделей проверял, не холодно ли ей в плаще в ливень. Сайно молчит. Потом пожимает плечами — мол, что с того. Тигнари усмехается. Берет свою чашку, откидывается на подушки. Они пьют чай молча, вдвоем, глядя в окно, где солнечный свет уже позолотил верхушки деревьев. Хороший день будет. — Сегодня Сетос приезжает, — вспоминает Тигнари. — Ага. Он прислал весточку с караваном. Говорит, привезет финики. — Опять финики. У нас уже три коробки. Сайно не отвечает. Кладет голову Тигнари на плечо, закрывает глаза. Тигнари чувствует тепло — через ткань халата, через кожу. Поправляет рукой одеяло, укрывает Сайно, потому что тот вечно мерзнет по утрам. Они сидят так несколько минут. Просто дышат. Тишину нарушает только щебетание птиц за окном и далекий гул города, который только просыпается. — Нари, — говорит Сайно почти беззвучно. — М? — Ничего. Тигнари улыбается.

***

Сетос приезжает ближе к полудню. Тигнари слышит его раньше, чем видит, — громкий голос, смех, приветствия соседям. Сайно к тому времени уже встал, надел робу, и сидит в гостиной с отчетами младших матр — делает вид, что читает, а сам все поглядывает на дверь. — Иду, иду, не стучи так, — бормочет Тигнари, открывая дверь. На пороге стоит Сетос. Ему тоже сорок, и годы не пощадили его — вокруг глаз сеть морщин, в кудрях все больше седины, но улыбка такая же широкая, открытая, по-детски восторженная. В одной руке он держит дорожную сумку, в другой — коробку с финиками. За спиной — лук, который он почти не снимает. Сайно подходит к ним. — Брат! — Сетос обнимает Сайно, не дожидаясь приглашения. — Ты похудел. Тигнари, ты его вообще кормишь? — Здравствуй, Сетос, — Тигнари скрещивает руки на груди, но улыбается. — Рады тебя видеть. Финики — на кухню. — Строгий, как всегда. — Сетос входит, оглядывается. — А где Коллеи? — В патруле. К обеду будет. — Жаль. Я ей подарок привез. — Он хитро щурится. — В экспедиции в руинах Тулайтулы нашли. Сайно обнимает его еще раз. Тигнари идет на кухню ставить чайник.

***

Обедают они на веранде — стеклянной, заставленной горшками с растениями, которую Тигнари называет «оранжереей», а Сетос — «джунглями». Здесь пахнет влажной землей, цветущим жасмином и мятой. Солнце светит сквозь листья, и тени танцуют на столе пестрыми тенями. Коллеи возвращается ровно к обеду — замученная, в пропыленном плаще, сжимая в руке какой-то редкий цветок для гербария. Тигнари, увидев ее, сразу начинает ворчать: «Опять не поела, опять ушла без завтрака, волосы не заплела». Коллеи слушает, улыбается, а потом обнимает его и чмокает в щеку. — Пап, я взрослая. — И забыла про еду. — Прости, прости, — она садится за стол, кивает Сетосу. — Привет, дядя. Что привез? — А вот что. — Сетос достает из сумки маленькую деревянную шкатулку. — Это из Тулайтулы. Судя по записям, талисман для путников. Коллеи открывает шкатулку, внутри — кулон из темного металла, на котором выгравирован силуэт кота. — Красиво, — она сразу надевает его, не снимая. — Спасибо. — Не за что. Сайно смотрит на них. Ничего не говорит, но Тигнари видит, как уголки его губ приподнимаются.

***

После обеда Сетос помогает Тигнари возиться с растениями — поливает, пересаживает, подрезает сухие ветки. Делает он это неумело, но старательно, и Тигнари не ругается, хотя внутри все кипит. Сайно сидит над отчетами, наблюдает. — Ты неправильно держишь секатор, — наконец не выдерживает Тигнари. — А как правильно? — Вот так. — Тигнари показывает. — И не обрезай так близко к стволу, оставь полсантиметра. Сетос вздыхает, поправляет хват. Коллеи, сидящая на перилах веранды, тихонько смеется. Тигнари поднимает голову от цветочного горшка. Смотрит на Сетоса, на Сайно, на Коллеи, которая крутит в руках новый кулон. Вспоминает ту сцену много лет назад, когда Сетос сказал: «хотел бы я любить кого-то так же, как вы любите друг друга и иметь такую же семью, как имеете вы». Ничего не изменилось. Семья осталась семьей. Просто стала больше. Коллеи перекидывается с Сетосом парой фраз, и он улыбается до ушей. Тепло, по-детски. И Тигнари думает: все-таки хорошо, что он тогда согласился принять этого шумного пустынного человека в их дом.

***

Вечером, когда Сетос уходит в гостевую комнату — спать, потому что с утра собирается обратно в пустыню, — а Коллеи прощается и уходит к себе (она живет отдельно, в Гандхарве, но часто остается на ночь), Тигнари и Сайно остаются на балконе второго этажа вдвоем. Город внизу сверкает огнями, но здесь, на верхнем ярусе, тихо. Слышно только затихающих сверчков и далекую музыку из таверны. Ветви дерева, опоясывающего дом, шевелятся на ветру, и листья шуршат, как шепот. Тигнари сидит на тахте, закутавшись в плед. Сайно сидит рядом, положив голову ему на колени. Тигнари гладит его по волосам — перебирает пряди, водит пальцами по вискам, по морщинкам у глаз. — Сайно, — говорит он тихо. — М? — Хорошо, что мы все сегодня были дома. Сайно молчит. Потом поворачивает голову и смотрит на Тигнари снизу вверх — и в этом взгляде столько лет, столько всего, что слова не нужны. — Я рад, мы есть друг у друга, — наконец говорит он. Тигнари наклоняется и целует его в лоб. Медленно, нежно. Сайно закрывает глаза. Тигнари продолжает гладить его по голове, и где-то далеко внизу все еще шумит город, а здесь, на балконе, только двое, только ночь, только шепот листьев. Ничто не бывает вечным. Но это — хорошо. Потому что вечность была бы скучной. Когда темнеет, они перебираются в спальню.

***

Тигнари просыпается под щебетание птиц. Солнце только встает, и комната залита розовым светом. Рядом — Сайно, спит на животе, уткнувшись лицом в подушку, одна рука свесилась с кровати, вторая — на животе Тигнари. Тигнари не шевелится. Лежит и смотрит в потолок, где медленно тают утренние тени. Думает о том, что сегодня надо будет доразобрать гербарии, написать лекцию, проверить, как там Коллеи с ее патрулем. Что Сетос, наверное, уже ушел, оставив на кухне записку с пожеланиями. Думает о том, что жизнь прошла быстро. Что он уже не слышит некоторых звуков, что колено болит к дождю, что уши не слышат всего. Что Кавех, который шумел громче всех, стал спокойнее и мягче. Что Хайтам стал общаться теплее и меньше язвить в ответ на слова. Что Коллеи выросла — и живет своей жизнью. Что они все стали старше. И что это — нормально. Он поворачивает голову и смотрит на Сайно. Морщины, шрамы, мозоли на руках, больная спина. Красивый. Все еще красивый. Тигнари осторожно, чтобы не разбудить, гладит его по плечу. Сайно что-то бормочет во сне, прижимается ближе. — Спи, — шепчет Тигнари. Сайно вздыхает. Улыбается во сне. Тигнари закрывает глаза. В доме пахнет мятой, сушеными травами и лавандой. За окном щебечут птицы. Скоро встанет солнце, и начнется новый день. А пока можно просто лежать. Просто быть — и ничего не случится.