Ничего

Странник открывает глаза за час до рассвета. Он мог бы не спать вообще — его тело не знает усталости, не требует восстановления, не нуждается в забытьи. Но теперь он спит. Каждую ночь. Ложится рядом, закрывает глаза, позволяет дыханию замедлиться — потому что Сетос просыпается и первым делом смотрит на него. Потому что Сетосу нужно чувствовать, что они делают это вместе. Что их жизнь — нормальная. Странник открывает глаза и смотрит на спящего Сетоса. В спальне еще темно — только тонкая полоска света пробивается сквозь щель между шторами, ложится на подушку серебряной нитью. Сетос спит на животе, уткнувшись лицом в подушку, одна рука свесилась с кровати, вторая — под головой. Волосы разметались, и в этом рассеянном свете видно: седых прядей стало больше. Сетос во сне улыбается. Чему-то своему, неведомому. Морщинки разбегаются в уголках глаз. Странник тихо встает. Осторожно, чтобы не скрипнула кровать — хотя она все равно скрипит. Находит на стуле хаори — старое, полинявшее, но теплое — и выходит из спальни. Храм Молчания встречает его тишиной. Огромное здание спит. Каменные полы хранят прохладу ночи, сводчатые потолки теряются в темноте. Странник идет по коридору босиком, и каждый его шаг отдается легким эхом — тук-тук-тук — словно само время отсчитывает секунды до рассвета. На кухне он зажигает лампу. Достает чайник, сыплет заварку — ту, что Сетос привез из города в прошлый раз, с цветами и бергамотом. Ждет, когда закипит вода. Смотрит на пламя, и мысли текут медленно, как смола. Тишина. Без Сетоса она другая. В ней есть место для воспоминаний, для сожалений, для того, о чем он никогда не говорит вслух. Вода закипает. Странник заваривает чай, разливает по двум чашкам — для Сетоса с медом, для себя просто так, потому что вкус все равно почти не чувствует. Ставит чашки и тарелку с финиками на поднос и возвращается в спальню. Сетос пока не проснулся. Странник садится на край кровати, ставит поднос на тумбу. Смотрит на спящего, на каштановые кудри, на расслабленное лицо — и думает: сколько еще осталось у них таких дней? Он не знает. Не хочет знать. — Сетос, — зовет тихо. Никакой реакции. — Сетос, чай. Сетос хмурится во сне, прижимает к себе подушку. Странник смотрит на это и чувствует, как внутри разливается нежность. Он тянется и щипает Сетоса за щеку — мягко, привычно, как делал почти каждое утро. — Вставай. Сетос вздрагивает. Открывает один глаз и щурится на свет лампы. — Ты опять не спал? — голос хриплый, низкий. — Спал. — Врешь. — Не спорь с человеком, который принес тебе чай, — Странник протягивает чашку. Сетос садится, кутаясь в одеяло. Берет чашку обеими ладонями, греет руки. Пьет маленькими глотками, щурясь. Потом смотрит на Странника — поверх чашки, с той самой улыбкой, от которой у того замирает сердце (которого нет). — Ты красиво выглядишь по утрам, — говорит Сетос. — Я всегда выгляжу одинаково. — Значит, всегда красиво. Странник закатывает глаза. Но внутри — тепло. Такое, что хочется спрятаться или, наоборот, провалиться в него с головой. — Пей чай, — говорит он. — Остынет.

***

День в Храме Молчания течет медленно, как река в засуху. Сетос — глава храма, и это звание теперь стало частью его, как шрам или как привычка гладить Странника по спине перед сном. Он разбирает бумаги, подписывает свитки, советуется с помощниками — и все это с той легкостью, которая дается только опытом. Странник — его правая рука. Он не носит никакого титула, не сидит на советах, не подписывает бумаг. Но он всегда рядом. Сидит в углу зала, читает книгу — или делает вид, что читает, — и следит. Следит, чтобы Сетос не переутомлялся, чтобы вовремя поел, чтобы не забыл про очередную встречу и другие планы. Сегодня приходит посетитель — старый торговец из Караван-рибата, который привозит провизию для храмовых запасов. Сетос встречает его тепло, улыбается, расспрашивает о семье, о дороге, о том, как идут дела. Торговец отвечает, и в его голосе — уважение, смешанное с удивлением: глава Храма Молчания, а такой простой. Странник сидит в углу и смотрит. Он знает, что Сетос не всегда был таким. В молодости он был громче, резче, нетерпеливее. Возраст сгладил углы, добавил мягкости — но не слабости. Торговец уходит. Сетос провожает его до двери, возвращается — и сразу падает в кресло, трет шею. — Устал? — спрашивает Странник, не поднимая головы от книги. — Немного. — Ты забыл поесть. Сетос задумывается. Потом виновато улыбается. — Я принесу, — Странник закрывает книгу и встает. — Ты не обязан, я могу и сам. — Молчи. Странник идет на кухню. Достает лепешки, вяленое мясо, оливки, овощи из новопривезенных торговцем. Раскладывает на тарелке — не красиво, но сытно. Возвращается в зал, ставит перед Сетосом. — Ешь. — Сядь рядом. Странник садится. Не на соседнее кресло — на пол, у ног Сетоса, прислонившись спиной к его креслу. Сетос молча кладет руку ему на плечо — просто поглаживает, пока ест. Так они сидят несколько минут. Тишина. Только далекий шум ветра за окнами. — Сегодня хороший день, — говорит Сетос. — Все дни одинаковые. — Ты становишься философом. — Это ты на меня плохо влияешь. Сетос смеется. Коротко, тепло. Странник чувствует вибрацию его смеха через спинку кресла — и закрывает глаза.

***

После обеда Сетос достает фотокамеру. Это его старая привычка — носить камеру с собой куда бы он ни пошел. Он говорит, что хорошие моменты не приходят по расписанию, поэтому нужно быть готовым всегда. Странник ворчит, что Сетос снимает все подряд, но на самом деле он знает: эти фотографии — для него. Для тех лет, когда Сетоса не станет. — Не двигайся, — говорит Сетос, наводя объектив. — Я не буду тебе позировать. — Тем лучше. Щелк. Странник сидит в кресле с книгой, и на фотографии он будет выглядеть так же, как двадцать лет назад — такой же молодой, такой же отстраненный. А Сетос будет смотреть на этот снимок через десять, двадцать, тридцать лет, и каждый раз — вспоминать этот день, этот свет, это мгновение. — Теперь ты, — Странник протягивает руку. Сетос вздыхает, но отдает камеру. Встает у окна — свет падает на его лицо, подсвечивает седину в волосах, морщины вокруг глаз. Странник смотрит на него через видоискатель и не может нажать на кнопку. Потому что в этот момент Сетос — невероятно красивый. Не той красотой, которая бывает у молодых — гладкой и совершенной. А другой — той, что складывается из морщин, из прожитых лет, из усталости, которая стала мягкой, из любви, которая никуда не делась. Странник нажимает на кнопку. Щелк. — Ну что? — спрашивает Сетос. — Получилось? — Нет. Придется переснимать. — Врешь. — Не спорь с человеком, у которого камера. Сетос смеется и садится обратно в кресло.

***

Вечером они идут в библиотеку. Храм Молчания славится своим книжным собранием — здесь есть свитки, которым сотни лет, манускрипты из разрушенных городов пустыни, редкие карты и трактаты по алхимии. Сетос знает расположение каждой книги, хотя в храме работают три библиотекаря. — Что будем читать сегодня? — спрашивает Странник, проводя пальцами по корешкам. — Не знаю. Что-нибудь старое. — Здесь все старое. Странник поворачивается и смотрит на него. Сетос стоит у стеллажа, перебирает книги, и свет масляной лампы падает на его профиль — нос с горбинкой, угловатый профиль, задумчиво сведенные густые брови. Странник ловит себя на мысли, что может смотреть на него вечно. — Вот, — Сетос вытаскивает книгу в кожаном переплете. — Стихи. Пустынные баллады бардов прошлого. — Ты серьезно? — А что? Поэзия развивает душу. — У меня нет души. — Есть, — Сетос подходит ближе, касается пальцами груди Странника, туда, где у людей бьется сердце. — Здесь. Странник молчит. Сетос убирает руку и идет к дивану — старому, продавленному, на котором они всегда сидят вдвоем. Снимает обувь, забирается с ногами, укрывается пледом. Странник садится рядом — близко, почти вплотную. Сетос открывает книгу. — «Пески помнят твои шаги...» — читает он вслух. Голос тихий, чуть хрипловатый, и в этой хрипоте — весь он, весь Сетос, каким Странник научился его любить. — «Ветер помнит твои слова...» И там, где были «мы» Остался один лишь «я». Странник слушает. Песня барда — про Дешрета и Пушпаватику, но ему хочется заткнуть себе уши — он не может не перекладывать текст на самого себя. Повествование идет от лица Алого Короля — Странник никогда не находил его похожим на себя, — но душевные терзания и тревоги, кажется, были у них одни и те же — за исключением, что его любовь погибла внезапно, а Странник изначально знал — Сетос с ним не навсегда. О, если бы знал я, хабиби, Что ты не навечно со мной, Я б в каждом твоем изгибе Картину нашел рукой. Увидел бы все очертанья — И в памяти навсегда Остались бы воспоминания Что рядом здесь ты – и я. Но я одинок и проклят Навечно остаться один Ведь ни на одной картине Не сохранился твой лик. — Тебе не нравится, — говорит Сетос, замечая, как помрачнел Странник. — Нравится. Сетос замолкает. Потом закрывает книгу, кладет на колени и смотрит на Странника. Долго. Так, что тот отводит взгляд. — Что? — спрашивает Странник. — Ничего. Просто любуюсь. Странник не отвечает. Он кладет голову Сетосу на плечо — и чувствует, как тот расслабляется, как его дыхание становится глубже, ровнее. Они сидят так в тишине, и свет масляной лампы мерцает, отбрасывая на стены танцующие тени.

***

Перед сном они идут в пустыню. Сетос говорит, что хочет увидеть звезды. Странник не хочет прерывать тишину вечера прогулкой. Но идет — потому что Сетос смотрит на него с той улыбкой, от которой невозможно отказаться. Они выходят из храма, и ночной воздух окутывает их прохладой. Песок под ногами еще хранит дневное тепло — приятное, живое. Сетос идет быстро, энергично — в такие моменты он забывает о том, что ему уже тридцать восемь. Он просто идет, и звезды смотрят на него сверху, и Странник смотрит на него сбоку. — Ты знаешь, как называется эта звезда? — Сетос показывает на небо. — Тахт-хааб. В инадзумском диалекте она называется Атараси-хи. — А эта? — Хена-Маа или Ному-Юми. — Откуда ты все это знаешь? — Ну, знаешь, мне не тридцать, — Странник пожимает плечами. — Успел выучить. Сетос смеется. Идет дальше — быстрее, почти бежит. Странник поспевает за ним, хотя мог бы обогнать в два счета. Но не обгоняет. Потому что идти рядом — важнее. Оазис встречает их тишиной. Вода в лунном свете кажется черной — гладкой, как зеркало. Пальмы замерли, не шелохнутся, и только звезды отражаются в воде, дрожат, расплываются. Сетос не раздумывает. Снимает сандалии, закатывает штаны, стягивает шарф — и заходит в воду. — Ты с ума сошел, — говорит Странник с берега. — Возможно! — Сетос идет дальше, вода доходит ему до колен. — Иди сюда! — Ты простудишься. — Не простужусь. — Сетос. — Альби. Они смотрят друг на друга. Сетос — мокрый, счастливый, с волосами, прилипшими ко лбу. Странник — скрестил руки на груди с непроницаемым лицом. — Иди уже, трусишка, — говорит Сетос. — Я не боюсь. — Докажи. Странник стоит еще секунду. Потом вздыхает, снимает обувь, хаори и шляпу — и заходит. Вода прохладная, но не ледяная. Она обтекает его лодыжки, поднимается выше, и Странник чувствует, как песок уходит из-под ног. Сетос смотрит на него и улыбается — так широко, так открыто, что морщинки разбегаются в уголках глаз. — Видишь? Не страшно. — Я и не боялся. Сетос смеется — звонко, по-мальчишески — и вдруг плескает водой в Странника. Тот не успевает увернуться — капли летят в лицо. — Ты… — Что? — Сетос уже готовится ко второй атаке. Странник смотрит на него. На мокрого, счастливого, с седыми прядями, прилипшими к щекам. И не может сдержать улыбку. — Ты идиот, — говорит он. — Зато любимый идиот? — Сетос поднимает бровь. Странник молчит. И вдруг — плескает в ответ. Вода летит во все стороны. Сетос хохочет, уворачивается, но не очень ловко — возраст дает о себе знать, движения уже не те, что в двадцать. Странник видит это. И специально замедляется, чтобы Сетос успевал. Они возятся в воде, как дети, и если бы кто-то увидел их со стороны — главу Храма Молчания и его загадочного помощника — не поверил бы своим глазам. Потом Сетос выдыхается. Останавливается, тяжело дыша, и смотрит на Странника — с такой откровенной, чистой любовью, что тот замирает. — Что? — спрашивает Странник. — Ничего, — Сетос вытирает лицо рукавом. — Просто я счастлив. Странник подлетает над водой и возвращается на берег к оставленной одежде. Среди вещей Сетоса достает камеру. Хорошие моменты никогда не появляются по расписанию. Щелк. Сетос на фотографии — мокрый, с прилипшими волосами, с улыбкой до ушей. И Странник знает: это будет один из любимых его снимков.

***

Дома они идут в спальню. Сетос сидит на краю кровати, закутанный в полотенце, и стучит зубами — вода в оазисе была все-таки холоднее, чем казалось. Странник встает за его спиной. — Замри, — говорит он. Теплый ветер укутывает кудри — не резкий, не сухой, а аккуратный, как дыхание. Странник проводит пальцами по волосам Сетоса, перебирает пряди, и они сохнут под его руками. Он всегда делает это медленно. Потому что в эти минуты Сетос принадлежит ему целиком, и никто не видит, как Странник гладит его волосы, как поправляет непослушные локоны, как задерживается на висках — где больше всего седины. Его пальцы замедляются. Сетос чувствует паузу. — Что? — спрашивает он. — Ничего. — Ты остановился. Странник не отвечает. Кладет ладонь Сетосу на плечи. Закрывает глаза. — Прости, — говорит он тихо. — Что не могу состариться с тобой. Сетос молчит секунду. Потом поднимает руки, накрывает ладони Странника своими. Поднимает голову — насколько может — и смотрит на него снизу вверх. Улыбается. Морщинки разбегаются в уголках глаз. — Ничего, — говорит Сетос. — Ничего страшного, Альби. Он тянет Странника за руку, притягивает ближе. Целует — в уголок губ, мягко, не торопясь. Не страстно — нежно. Так, как целуют после долгих лет вместе, когда слова уже не нужны, когда прикосновение говорит больше, чем тысячи фраз. Странник замирает. Не отстраняется. — Я люблю тебя, — говорит Сетос. Странник сглатывает. У него нет сердца, но в груди что-то сжимается — и он знает, что это и есть любовь. — Я тоже, — отвечает он. И это правда. Вся, без остатка.

***

Они ложатся в постель. Сетос засыпает первым — быстро, как ребенок после долгого дня. Его дыхание становится ровным, глубоким, лицо расслабляется, и морщины разглаживаются, делая его моложе. Странник не спит. Смотрит. Он смотрит на седые пряди, разметавшиеся по подушке. На морщины, которые станут глубже завтра, через год, через десять лет. Он думает о фотографии в оазисе. О том, что когда-нибудь он будет смотреть на нее один. Рассматривать улыбку Сетоса, его мокрые волосы, его счастье — и знать, что этого больше нет. Но сейчас — Сетос рядом. Странник осторожно, чтобы не разбудить, касается его волос. Гладит — один раз, другой, третий. Сетос во сне придвигается ближе, утыкается носом ему в предплечье, и Странник чувствует его дыхание на своей коже. Он закрывает глаза. И засыпает — хотя мог бы не спать. Ради него.

***

Странник просыпается за час до рассвета. Он открывает глаза и смотрит на спящего Сетоса. Солнце еще не встало, но небо за окном уже светлеет — тот час, когда тени длинные, а воздух прозрачный и холодный. Комнату заливает серо-голубой свет, и в этом свете седина на висках Сетоса кажется серебряными нитями. Странник не шевелится. Лежит и чувствует дыхание у себя на плече, руку на животе, тепло, которое по меркам бессмертного существа кончится слишком скоро. Он думает о том, что сегодня надо будет разобрать новые свитки. Что Сетос, наверное, захочет сходить к семье в город. Думает о том, что если бы он мог вернуться в тот день, на скамейку, когда Сетос спросил: «Тебе одиночество дороже шанса на счастье?» — он ответил бы быстрее, не теряя месяцы за неуверенностью и страхом. Потому что Сетос был прав. Прожить вечность в одиночестве намного хуже. Странник поворачивает голову и целует Сетоса в макушку. Тот вздыхает во сне, прижимается ближе. — Спи, — шепчет Странник. Сетос улыбается во сне. Странник закрывает глаза. За дверьми просыпается храм, где-то вдалеке слышны голоса, шаги, звуки нового дня. А здесь — тишина. И двое. Один из них никогда не состарится. Другой — уже начал. Но это — ничего. Ничего страшного, любовь моя.