Гавахгири

С первой элементальной пылинкой на темечко упавшей, каждое дитя Тейвата знало, с первым вдохом внимало, что может статься недолго осталось, что может статься в любое мгновение, в полуденный пустынный пыл иль после утренней грозы в чаще, внезапно разверзнутся небеса и неведомая бездна пурпурным знамением мир поглотит. Неведомая бездна… когда-то сказочница-ведьма выдвинула тезис, мол: «Бездна, в сути своей, есть совокупность несбывшихся судеб». Но вот об этом уже, увы, знали не все и каждый. Их было двое, единственных родных друг другу двое на целую страну. Аль-Хайтам из даршана Харватат упорно верил, что судьба материя податливая. Судьбой можно управлять. И даже не на уровне пресловутой силы воли и осточертевшего оптимизма, нет. На уровне изучения фундаментальных законов динамики материй. Проще говоря — аль-Хайтам в судьбу, в её привычном понимании, не верил, прагматично обратив тонкую вуаль волшебства встреч и расставаний в числовые ряды и математические модели. Однако второй из них, Кавех… впрочем, это и есть ключ, это и есть «фатальное обстоятельство». По городу Сумеру сегодня прошёлся утренний дождь. В доме под покатой зелёной крышей двое родных надеялись, что назавтра утро будет золотым, ведь завтра судьбоносный день — их свадьба и алтарь. Их обряд Гавахгири. Кавех сидел за овальным столом, поджав ноги, и увлечённо складывал из муслиновых салфеток фигуры сумеречных птиц. Один золотой день на всю жизнь — думал он. Один золотой день, в который всё должно быть выверено до черточки. Особенно для него, для того, чья жизнь до этого мгновения, казалось, представляла собой хаос, обрывки, что мелкими кусочками головоломки складывались в истину все годы их с аль-Хайтамом отношений. Все годы, что нежным мановением за руку вели его к единственному золотому дню. Эти тканевые птицы никак не хотели грациозно оседать, укладывать крылья золотым сечением, упрямились и барагозили, сминались в районе тонкой шеи, безмолвно роняли волокном струящиеся крылья. У Кавеха дрожали пальцы, Кавех не был уверен — в себя не верил, в то, что завтра наступит. За изумрудом стекольных витражей исчезали последние тёплые капли, грядущий день обещал Сумеру нежное тепло, а Кавех медленно расправлял силуэты птиц по плоскости столешницы. Может ли человек искренне любить кого-то, дарить материи ткани и материи судьбы форму, созидать в плетении жизненного пути, если и себя давно по столу расправил в идеальные углы, чтобы в энтропии собственного предначертанного не утонуть? Может ли замкнутый в зеркальной клетке воспоминаний Кавех любить свободного от предначертаний аль-Хайтама? Может ли Кавех любить аль-Хайтама, если так и не полюбил себя?.. — Рухи, — донёсся сдержанный, но такой искренней нежностью наполненный перелив глубокого голоса из-за проема арки. — Я всё ещё предлагаю свой вариант. Он не такой тревожный. Муслиновый лоскут струящейся вуалью выскользнул из предательских пальцев. Кавех по-детски верил, что его суженый всё-таки может читать его мысли. Кавех боялся разочаровать его, потерять, мыслей своих боялся. Аль-Хайтам на манер ленивого кота, по-хозяйски, обошёл стол и сел бок о бок, твёрдо сжав тревожную трепетную ладонь. — Зашторив окна намертво, заперевшись… — Провести обряд только друг с другом, да-да, помню я, — нервно закончил Кавех. Не нравилось ему. Как будто так не будет тех, кто, в случае чего, ему же самому истинность его счастья подтвердит. Подскажет, что его новая судьба единственная истинная. Священный обряд лишь пред взором богов, в полутьме, звучал как сказка, которую такой человек, как Кавех, внутренне себе позволить не сможет. Аль-Хайтам тяжело вздохнул, нервную птичку по золотистой макушке погладив. — Не нужно вспыхивать, — всё так же невозмутимо ответил он. — Я предлагаю такой вариант только потому что, в сущности, лично мне ничего кроме тебя больше и не нужно, а ты слишком растрачиваешься на незначительное. Аккуратный и корректный, понимающий и мягкий лишь тет-а-тет, лишь для Кавеха. Аль-Хайтам. Его аль-Хайтам. Растрачиваешься на незначительное, мол, лучше останься со мной. Кавех понимал прикосновения так же, как понимали его молчание. Расслабились пальцы. Расплелись мысли. Аль-Хайтам потянул руку к распластанной салфетке и сложил самую аккуратную под лживыми небесами сумеречную птицу. Кавех умастил голову у него на плече. В песочных часах у вазы с фруктами харра беззвучно опустился на миниатюрный бархан последний кристалл кварца. — Пусть всё будет так, как ты там себе начертил, — шепотом загадал аль-Хайтам. Помутнело за изумрудным витражом, потемнел родной дом, их дом. Аль-Хайтам настороженно нахмурился и встал, выверенным движением опуская за плечи обратно на стул встрепенувшегося Кавеха. Как-то неправильно всё, как-то резко. Аль-Хайтам постоял над ним защитной статуей пару секунд и устало резюмировал: «буря всё-таки собирается, может, дома будет и не так плохо». Кавех опустил взгляд на песочного цвета ткань салфеточной птицы. Дом… Дом. И правда, у него ведь теперь есть дом. Их, родной, наполненный памятью и смыслом, самый верный в мире, убежище и пристанище. Так ли плохо: превратить в алтарь подоконник, на котором распустились их общие, душой оберегаемые, цветы? Цветы… Цветы. Глубоко-фиолетовый венок для таинства в полутьме, что-то отсылающее их грядущую связь к истинному небу… Так ли плох клятвенный алтарь на подоконнике?.. Кавех собрался с духом. Поднял наконец полный веры в единственного родного карминовый взгляд. И согласился, судьбу свою доверил до самых кончиков золотых нитей. — Хорошо, будь единственным свидетелем, Хайтам. Верю тебе, — с натяжной легкостью улыбнулся он, принимая кроткие поглаживания по согнутой спине, вжимаясь в кокон объятий. Может быть, поверить в собственное счастье и получится. Идёт, божества селестианские, договорились. Но поверит ли аль-Хайтам в своё, если всё это какое-то неровное, на тысячи раз переклеенное, если тот, кто призван ему счастье подарить, себе же и не доверяет? Оставалось лишь дождаться завтрашнего рассвета, чтобы узнать ответы, чтобы проверить, как пройдёт синтез их судеб. И ничто в мире не должно им помешать, ведь, как ни крути, обещанный обряд должен пройти день день и час в час, минута в минуту, безальтернативно. Обещать друг другу себя — значит не иметь дороги назад, лишь раз в жизни можно пообещать друг другу себя, иначе небеса ни в жизнь союз не одобрят. Завтра. В любом случае завтра на рассвете всё разрешится, расцветёт. Главная проблема была в том, что завтра никак не хотело наступать. Полумрак погребальным саваном повис за стеклом и не подпускал мирную звёздную тьму к дверям и окнам. Кавех же успокоился, кажется, но успокоился неоднозначным способом. После скудного обеда, который никак и никак в горло не лез, он заперся в комнате, что раньше считал — вот же смех! — своим убежищем от будущего суженного. Заперся и достал покрытую пылью времени коробку из закромов тёмных углов прошлого. В альбоме с кожаной обложкой и потёртой патиной на металле углов прятались все те кошмары, что подбирались к Кавеху за секунды до сна; все те кошмары, от которых он прятался в надёжных объятиях аль-Хайтама и проваливался в пучину покоя, стоило щекой плеча коснуться. Прятался и убегал, но никак прогнать не мог. Стало быть, осколки прошлых себя так просто из души не вытравить, слишком долго и больно прижигать каждую оборванную жизнью ниточку. Долго и больно, да и не всегда воля найдется забыть и отпустить то, в чём и была твоя жизнь, на осколках чего ты новую свою жизнь построил. Слишком жалко обжигать концы на середине. С одной из фотографий улыбалась его когда-то семья; семья, что так и не побывала на его выпускном и не увидит его свадьбы. С одного чертежа сходили линии липкими щупальцами чернил: прекрасный дворец рушился в овраге скверны и тащил за собой в преисподнюю. С одной записки аль-Хайтам как будто говорил ему, мол, ты упустил возможность провести рядом больше времени, как будто говорил, что своим неосторожным словом Кавех сделал их золотое время на эру короче. Губы сжимались дрожащей кривой, глаза щурились полумесяцем. Кавех сидел, прижавшись спиной под тонкой домашней сорочкой к бетону стены. Во второй спальне давно никто не жил, вторая спальня оголодала по теплу, вниманию и суетным хлопотам, потому с огромной радостью делилась тоской и изморозью. Светлое счастье омрачила непрошенная слеза на правой щеке. Нервные буквы с титульного листа несостоявшейся диссертации и щупальца чернил несбыточных чертежей бордово-алыми тенями поползли от страниц к запястьям, по венам к стенам, по стенам к двери, а Кавех так и сидел замерев, зубы стиснув. Он смотрел на светящиеся пурпуром вены завороженной куклой, да так и обмяк, тряпичный, над сакральной своей книгой. — Кави?.. — с несвойственной настороженностью спросил аль-Хайтам, заглянув в полумрак нежилой комнаты. Седые волосы сияли ирменсульскими переливами, от ползучего нечто отвлекали. Кавех встрепенулся, очнулся и резко захлопнул альбом. Пурпурный ужас неторопливо отступил, уползая за старую вазу с пересохшим черноземом, за каркас кровати без постели, за пыльный стол и огарок свечи. Неторопливо, так, что и Кавех, и аль-Хайтам с алебастровыми лицами замерли. Наблюдали оледенело. Стоило скрыться последнему экзогенному штриху, аль-Хайтам ринулся вперёд и притянул Кавеха к себе, буквально вытолкнул за дверь, да хлопнул ею так рьяно, что впору бы с косяков облицовку снести. Нет. Не вышло. Дверь не закрывалась, как ни старайся, а из щели с пол-локтя шириной, будто живая струилась темнота. — Идём, — с металлическим холодом заключил аль-Хайтам, поддерживая Кавеха под локоть.        Элементальные лампы в комнатах погасли, однако, пробегая мимо гостиной, Кавех ненароком заметил в свете ложной луны, как за стеклом песочных часов на подоконнике замерла на полпути единственная пурпуром покрытая песчинка. Ещё полшага к выходу. Дзынь. Песчинка дрогнула и вальяжно упала на кварцевый бархан, мёртвым грузом на дне осевший. — Постой, — задумчиво попросил Кавех, не ощущая почему-то уже пресловутый страх. Причастность — пожалуй, страх — нет. — Нет, — отрезал аль-Хайтам, подталкивая его к массивной входной двери. Аль-Хайтам старался быть твёрже огранённого нефрита, но в твердости этой и скрывался истинный страх. И дверь не поддалась. Ни ключом, ни сапогом. Она на глазах слилась с узором стен, превратилась в искусный рисунок на бесконечном полотне коридора. Кавех подошёл ближе и провёл пальцами по рельефному узору на ещё тёплом бетоне. — Есть идеи? — критически сухо спросил аль-Хайтам, как будто обыденно сложив руки в важном жесте. — Есть, — легко, эфемерно практически, кивнул Кавех, любовно переплетая их пальцы, будто и не происходит ничего. В отличие от предсвадебной трепетности утра, происходящее вокруг казалось донельзя верным, Кавеха в транс вводило. Они вошли в большую домовую комнату. Аль-Хайтам следовал нехотя, кидая косые взгляды на каждую тень и щель. Кавех подвёл его к подоконнику и как на формальном портрете замер под ручку напротив окна, молчаливо демонстрируя часы с переливающимся сиренью и фуксией песком. В темноте сирень и фуксия призматически преломлялись о кривизну часового стекла, ажурными бликами проецируясь на стены. Кавех потянулся к часам, но тут же был перехвачен ласковой рукой за запястье.        — Чем бы оно ни было, мне кажется плохой идеей позволять ему взаимодействовать со временем, — резюмировал аль-Хайтам. — Поздно уже, — выдохнул Кавех, вспоминая, что чуть ранее пурпурной была лишь одна песчинка, посреди пути застывшая. Пару мгновений назад, до пресловутого точечного кварцевого звона, до гордо рассыпающейся по дну часов пурпурной дюны. Тяжелое, колючее, склизкое нечто будто каждую пылинку в воздухе опутало, в каждую молекулу проникло. Кавех аккуратно высвободился и всё-таки часы перевернул, потому что чувствовал душой, что утро обязано наступить, потому что… — …утром наш свадебный обряд, рухи, — подсказал Кавех сам себе, к аль-Хайтаму обращаясь. А тот лишь в очередной раз кивнул в ответ, хмурый и бледный, потому что помнил, что не перенести обетов, что даже в искаженной бездной реальности утро обряда утром обряда останется: такова непреложная традиция, и даже великий мудрец тут что дитя малое. Судя по тому, какая луна небосвод озаряла, с последней каплей пурпурного песка должен был брезент на небе расстегнуться и начаться рассвет. Аль-Хайтам обреченно выдохнул, поднял со спинки салатовой кушетки ажурную тëпло-красную накидку, на предмет скверны критичным взглядом проверил тонкие нити золотого узора, и пристроил мягкую ткань на напряжённой зажатой спине Кавеха. Похолодало в родном доме. Кавех приобнял себя за плечи и глаза закрыл. Не пурпурной должна была быть свадьба — золотой, что грёз страна. На подоконнике-алтаре скорбно опустили бутоны сумерские розы. — Ничего, выкрутимся, — попытался успокоить аль-Хайтам. — Да пусть хотя бы так, — тяжело улыбнулся Кавех. Аль-Хайтам насторожился, струною взвёзлся от диссонанса на душе. Этот Кавех не его, не сияющий, не светлый, с затуманенным лицом и расплывчатым голосом. Он хотел возразить как-то, одёрнуть. Не успел. На покрытое шалью острое плечо Кавеха уселась муслиновая птичка. Она, на манер сломанной шкатулки, реверберирующим и скрипящим механически-неровным голоском проворковала кратко: — Было-было-было. Робкая надежда на счастье, что Кавех поутру щепетильно до идеала дотягивал, каждую складочку разглаживая, насмехалась над ним. В один скрипучий миг Кавеха вырвало из иллюзии смиренного покоя, и он застыл, с ужасом косясь на злополучную птицу. Не сочетались звуки с мягкостью тканей, не сочетался вязкий воздух с уютной обстановкой родного дома. Сумеречная птица. Он складывал сумеречных птиц. Они поют на закате, у грани темени. Уверенная рука смахнула тварь. Аль-Хайтам притянул его к себе. Сжал. Бесформенной кучей упавшею тряпицу носком сапога примял. Спрятал. — Что значит «было», Кави?.. — Не знаю. Я не знаю, — нетвердым голосом сбежал от ответа Кавех, хотя, конечно же, смутная мысль крутилась на краю сознания. Было, все то из альбома было и в темень ушло. Было уже за шаг до экзальтического счастья, было и очень уж больно в итоге рушился этот эмпирий. — Пожалуйста. Давай выбираться отсюда, — чуть ли не взмолился аль-Хайтам стальным шепотом. Пожалуйста. Не саркастичное или любовно-гордое в ответ на «спасибо». Пожалуйста. Эмоциональное. Аль-Хайтама. Кавех обреченно кивнул, до белых костяшек сжимая его ладонь. Обреченно согласился к самому важному рассвету родной дом покинуть. Родной дом, куда к полудню гости нагрянут и лишь пурпур застанут. Аль-Хайтам смотрел на него изучающе, будто считывая взглядом черты, и неудовлетворительно хмурился. — Присядь для начала, тебя трясёт, — нарочито спокойно заключил он, наконец отведя взгляд. Парой неуместно спокойных движений он будто стряхнул с Кавеха нечто незримое и усадил легко, что ведомого, в кресло. Сам рядом сел, на подлокотник. Тишина, перемежаемая редким треском пространственных микроразрывов, объяла гостиную. Багряные зубчатые штрихи то и дело мелькали во тьме углов. Они немного посидели в мистической полутьме, успокаивая друг друга прикосновениями и думая каждый о своей внутренней трагедии. А затем всё-таки попытались выбраться. Вначале Кавех наивно повёл аль-Хайтама к окнам. Они обошли все рамы по очереди, но каждый раз натыкались на мираж, что мазками пастели был нанесён на фальшивое стекло. Витражи изумрудных окон стали рисунками на стенах. Неверяще проводя указательным пальцем по последнему варианту, Кавех понял — замуровали, бетонный гроб, ни щели к реальности. Аль-Хайтам и не прикоснулся к миражу, но во мрачной серости лица скрывалась вся глубина понимания. — Было бы слишком просто, — выдохнул он, отводя заторможенного и будто восхищенного кошмаром Кавеха подальше от стены. Кавех что оттаял от его прикосновения, медленно прижался и напомнил: время-то уходит. То же шептал и пурпурный песок. Они пытались снова. Аль-Хайтам предположил, что багряные разрывы как-то связаны с иными подпространствами, где, возможно, найдутся новые зацепки, новые правила и возможности. От прикосновения к одному из таких комната завибрировала, заискрилась, благо, аль-Хайтам додумался заранее ладонь чистой дендро-энергией покрыть. Кавех тихо ругнулся и кинулся к нему, что рысь, но аль-Хайтам поймал его на лету и успокаивающе сказал: «ничего, ничего», нервно перебирая онемевшими от отголосков скверны пальцами. Пастельные мазки на окнах переплелись змеями, преобразились в спиралевидные узоры с персиковыми линиями тонкой кисти. Кавех сильнее укутался в шаль, наблюдая за причудой, будто в искусство погружённый. Приближался мимикрический рассвет. Кавех обернулся, обречённо голову к плечу склоняя, будто ореолом туманной благодати окутанный во флёре оконного света. — Вот и всё, скоро светает, Хайтам. Аль-Хайтам подошёл к нему и заключил в объятиях, тяжело выдохнув. Кавех уткнулся в родную шею, вдыхая хлопковый аромат домашнего хлопка, любимые благовония, отголоски приятной замшелости старых бумаг и такой близкий запах дыхания, что любого мёда слаще. Этим утром обещанная свадьба, и тьме не отнять их глубинного счастья. — Хоть исчезнем семьей, Кави. И багрянец перестал пугать, перестал иметь какой-либо смысл, кроме как остался сиреневато-розовым светом, озаряющим опасные закутки. Остался помехой в самом дальнем углу обзора. Остался экзотическим украшением свадебного обряда. Они зашторили лживые окна, символически прошлись мимо нарисованных дверей, будто на все задвижки себя в Бездне заперев, да и предстали друг перед другом лишь силуэтами под тонкостью темени. В сущности говоря, для одного во всём Сумеру существовал, близко и родственно, лишь другой и эффект этот был пронзительно зеркальным. Первым делом Кавех принёс с кухни древесную чашу со священных родников Язда близ пруда Яздаха. Прозрачная вода заполняла прожилки древесины адхигама, по поверхности плавали истонченные золотистые лепестки лотоса нилотпала. Пахло тиной, смолой, лёгкой сладостью нектара. Многоликий аромат будто светом озарял тонкие подрагивающие руки. В контраст пурпурной гостиной, в контраст зазеркальному рассвету. Они уселись на пол коленка к коленке, обмакнули в светлую воду кончики пальцев и предельно нежными движениями омыли осунувшиеся от ночи в бездонном ужасе лица друг друга. Уголки глаз, трепещущие ресницы, натянутые скулы. Традиционное очищение от былого перед рассветом. В кристалличности воды мелькали полосы пурпура. Они смотрели друг другу в глаза — взгляд оставался чистым: что в сосредоточенном терпении любви изумрудного леса, что в алеющей заре понимания на горизонте карминового преодоления. Они исчерпали до дна пологую чашу. На скуле Кавеха, на манер слезы, уселся лепесток, такой прозрачный, такой золотой, будто ореолом святости окутанный. Аль-Хайтам бережливо прижал ладонь к щеке, двумя пальцами цветочную слезинку ухватил и истер в песок травяной точным движением. Приходила пора клятвы. Пурпурные разрывы угловатой змеёй волочились по стенам. Кавех подкинул в воздух белую хлопчатую вуаль, и та опустилась на их склоненные головы с плавностью легчайшего пера. Они скрылись, закутались, потонули. Они переплели запястья золотистой лентой, искусно расшитой алым шёлком, замысловатой вязью. Взялись за руки и сквозь пелену вуали поймали первые искажённые лучи солнца. Затанцевали пурпурные змеи, раззадорились. Они оба старались не видеть краем глаза: смотря лишь друг на друга, лишь вперёд. — Я, отцом Кавехом названный, клянусь… — начал Кавех, как по бумажке читая, и замялся вдруг, фатально взгляд отведя. О чём он может, перед ликом бездны и неба, поклясться перед самым дорогим в мире человеком, о чём он может поклясться, если, по-хорошему, и себе-то самому сейчас что-либо обещать уже великий грех? Если распадаются гладью птицы муслиновые, если… — Я, кого бабушка в отрочестве аль-Хайтамом звала, клянусь, что буду хранить тебя и твою душу тщательнее, чем храню свою. …если каждая его клятва по умолчанию несбыточна, ведь любить другого нельзя, не любя себя. — Что пока я дышу, ты не останешься один, — он замедлился, поглаживая узел свадебной ленты меж запястий, фокусируя внимание растерянного Кавеха на словах, на счастье, в моменте. — Никогда больше не останешься один не в мире, не в сердце. Что-то несвойственное для аль-Хайтама, что-то прорывное, что-то искреннее навыворот, но Кавех лишь кивнул, вздрогнув, будто самозванец, будто принял, не заслужив. И поклялся сам. По записям будто, картонно и картинно одновременно, трясущимся голосом, так, что и сам вспоминать не хотел, и упомянуть бы кому-то не позволил. Кавех не смог, но они приняли с безмолвным пониманием, под вуалью прижавшись ко лбу лбом. Лишь бездна принять не смогла. Расцвела, в пляске развернулась в неровностях стен, расхохоталась и расшаталась, с поздравлением под оковы вуали пробралась. Аль-Хайтам покровительски вцепился в супруга. Закончился таки теменью священный обряд. Поднялись фальшивые рисунки на окнах вверх гармошкой, что занавес театральный, с заливным скрипом открылась тяжелая дверь. С мириадами шепотков фейерверком разлетелись багрянец и пурпур. Замерла в тени изгиба часов последняя песчинка-заговорщица. Опала обручальная вуаль, что муслиновые птицы в ушедший полдень. Они ушли из дома стремительно, но тихо, что смерть под утро. Следом за ними выскользнула плеяда ползучих теней. Кавех марионеткой тащился за аль-Хайтамом, широкими шагами убегающим прочь, прочь, прочь. На лицах обоих осела бессмертная тоска. Бессмертная, да каждому своя. В конце-концов, этой ночью произошло нечто, страшнее предательства в привычной трактовке — Кавех понимал, что их предал душою вымоленный очаг. Их предал родной дом. Хотя один из них, аль-Хайтам, в судьбу не верил, однако второй, Кавех, и был воплощением той самой несбывшейся судьбы. Совокупностью обрывков собственных недосказанных историй. Тёплый ветер утреннего города Сумеру свободно гулял среди зелёных покатых крыш и тащил за собой микроны пурпурных песчинок. Бездна не хотела их отпускать, бездна никуда не торопилась.