Гавахгири

Из года в год передавалась между студентами Кшахревара байка про Горное Дерево. Молвили, будто не сыщешь более пластичного волокна: оно, что сахарные нити, что хрусталь, сплетается и подстраивается под любой чистый вымысел! Одновременно с этим почтенные старшие не забывали предупредить, мол, Горное Дерево может и воплотит твои юные амбиции, но всегда нужно помнить, что где амбиции, там и колючки, где хрустальные нити, там и вязкая топь. Невесть почему Кавех вспомнил эти студенческие истории, глядя на так тягостно затянутое сегодня патокой дымки Великое Древо. От Великого Древа глаз было не отвести, Великое древо манило сладкими речами, а мозаичные крыши залов Академии вдали каждым стёклышком что намекали, отражая рассветные лучи — заходи на огонёк, проведи незабываемый вечер за чертежами, да выйди под утро гордым, пульсирующие виски потирая! Невесть почему он от раскидистой кроны взгляд не отводил, по пустым улицам плетясь, спотыкаясь, ведь меньше часу назад ему себя отдали, в вечной любви поклялись. Затуманилась память, затерялась, восприятие притупилось, а из мыслей всё Кшахревар не выходил да Горное Дерево. Его зачем-то было нужно найти. Выпустить родную руку, пальцы распустить, вперёд ринутся, ног не чувствуя и отыскать нечто, что всех материалов мира дороже. Так просил внутренний Кавех, сбивчиво и взбудоражено на ухо шептал, покоя не давал. Аль-Хайтам перехватил ускользающую ладонь и телом преградил путь. Изловил. Строгим взором встретил бегающий взгляд. — Куда ты собрался? — предсказуемо спросил он, пленитель, какая дерзость!.. Вспышка. Кавех часто-часто заморгал, зрение снова стало четким. Он не знал. Не помнил, куда собирался. Вместо ответа головой покачал, озираясь напугано. Незнакомое место, незнакомое Сумеру, тихое. Ни одного торговца, артиста, ни крика, ни перезвона, лишь наполненные колючим серовато-белым смогом извилистые улочки. Тут-то аль-Хайтам понял, что ничего ещё не кончено. Что-то ускользало незримо и менялось динамично. Нельзя было терять нити. Хотя бы ему. — Послушай, — выдохнул аль-Хайтам, поглаживая тыльную сторону ладони мужа. — Думаю, что это — нечто вроде следующей вариации подпространства, нам сейчас было бы резонно собраться, чтобы сделать правильный шаг, и… — …и я вспомнил очень интересный материал, знаешь, — зачарованно перебил Кавех, рваными движениями поглаживая ладонь в ответ, будто пытаясь инициативу перехватить. — Материал? — нарочито терпеливо уточнил аль-Хайтам, тем тоном, каким интервьюируют и данные о погоде собирают. Кавех бодро кивнул, подняв дерзкий пламенно-алый взгляд. Вспышка. — Материал, что намного дороже наших клятв, — асимметрично ухмыльнувшись пояснил он, вновь пытаясь руку выкрутить. Аль-Хайтам ошарашенно попытался перехватить, удержать, и заметил, как от запястий вверх, светлея на ходу, тëк пурпурный поток. Заметные вены сливались с кожей, кожа будто алебастровой пудрой покрывалась, благородной бледностью. Возвышенно взирали на такого простого сейчас клерка-аль-Хайтама горделивые черты. Беспомощным лоскутом сползла с плеч Кавеха вышитая золотом накидка. Остались острые ключицы под раскосым воротом рубашкой, остались уверенно расправленные широко-широко плечи и элегантно прямая спина. Снова вспышка, совсем края размыты, совсем цвета перемешались в строительно серую гамму, из спектра радуги в нечто невзрачно грязное. Не шумели в небе города Сумеру муслиновые птицы, потухли за окнами тёплые лампады пасмурного утра. Кавех сгорбился резко, собственную руку в родной ладони удержать пытаясь, упал на колени перед оцепеневшим аль-Хайтамом, воздух хватая, аль-Хайтам потянулся к нему, но… …но наваждение суетного покоя быстро ушло: прогремела новая вспышка и успокоилось небо, только вот в грозной статике ужаса было больше, чем в пурпурных раскатах. Кавех поднялся, помощи не приняв, и выдал, дрожащим от уверенности голосом: — Мне нужно идти, если хочешь, иди за мной. — Куда? — продолжал казаться до тошноты уверенным аль-Хайтам. Пытался. — Всё то тебе расскажи, Хайтам!.. — нервно скривил губы Кавех. — Потом ещë скажешь, что это была твоя идея. Он развернулся, что бестия пустынная, жеманно встряхнув пальцами, и быстрым широким шагом углубился в переулки-лабиринты туманов города Сумеру. Для него аль-Хайтам растворился в колючей пелене, перестало ощущаться родственное присутствие. Где-то на краешке души Кавех ещё понимал, что осталась покрытая мурашками ладонь в ладони, но фантастическое Горное Дерево уже распустило под мягкими чешками стеклянные корни. Аль-Хайтам сжимал ладонь мужа, будто именно она была самым драгоценным на свете цветком; она, а не все неведомые иномирные травы. Поворот за поворотом Кавех упорно шёл вникуда. Каждый шаг давался с трудом, потому что цепкие корни обвивали лодыжки, словно нити веретено. Переродившаяся в новую материю Бездна выбралась в город, в тропическом небе разрослась сеть волокнистых ветвей. Кавех смотрел заворожённо на ажурный купол и вдруг осознал вдруг… …Это не мог создать никто под лунами Тейвата. Перед его взором сооружение столь великое и масштабное, без единой опоры небо покрывающее, что абсолютно невозможно не поверить в то, что паутина над городом Сумеру есть нечто иное, кроме выражение чистейшего гения. Это не мог создать никто под тремя лунами. Никто, кроме Кавеха из Кшахревара, кроме него самого. Тщеславная идея вспыхнула серебристым пламенем, выжгла во взоре всё человеческое и заставила замереть, волокну корней подчиниться. Перехватило дыхание, отвратительно истерично задрожали кисти, пересохли губы. Кавех знал, что создал нечто великое, найдя первым во всём мире своё Горное Дерево. Границы телесного размывались. Кавех ощущал себя чудесным, стеклянным. Вот только это… что-то… не покрыто пленительным стеклом левое запястье. Он молнией опустил бегающий взгляд и в широченных зрачках отразились контуры алой обручальной ленты. Первому же желанию, — как и подобает Великому Архитектору, который уже выше всего, которому всё дозволено — Кавех поддался. Потянулся к узелку, но был позорно поймал чьей-то противно-тёплой рукой. — Чего. Ты. Хочешь? — отчеканил Кавех. Аль-Хайтам ужаснулся тому, что не узнал собственного мужа. Этот Кавех был такой самому себе несвойственный, односторонний, с чувственностью, попавшей в клетку из колючек. Пугающий. Аль-Хайтам мог бы найти меткое и яркое слово для ответа, на место поставить, но вот только аль-Хайтам и глупым человеком не был, и, вопреки дурным слухам, эмпатии также не был лишён. И промолчал, не размыкая тисков пальцев, защищая шелка обручальной ленты. Они долго смотрели друг на друга, кто с ревностной враждебностью, кто с напряжённым беспокойством. — Если куда-то надо, то иди, только от обещаний отказаться не получится, — притворился аль-Хайтам, законам бездны подыграл. — Тебя зовут Кавех, вечером ты обещал мне себя. — Я Великий Архитектор, я сделал совершенным небосвод, — горделиво отчеканил этот другой Кавех. — Вчера ещё не наступило. И ту то аль-Хайтам заметил, как меняется то самое до идеала доведённое небо, как-то, что казалось рассветом, по динамике к закату стремится; как завесой кулис течёт ввысь серебристый песок. Асбестовый узор пронзал щупальцами перьевые облака, будто неведомое чудище, а время… Время шло в обратную сторону. Это оказалось таким очевидным. Подумать только, увидеть по движению пыли и осознать так чётко, будто бы аксиому прочесть чёрной вязью по выбеленной бумаге. Время текло назад, значит где-то за этим серебристым и белым, что сама смерть, пламенем всё-таки скрывается их священный час — что должен наступить золотой рассвет. — Хорошо, не наступило, — мягко улыбнулся аль-Хайтам, крепче и теплее сжимая брыкающуюся ладонь. — Веди. Не существовало больше для него контроля, пути выверенного, существовало только тайное греющее знание. Знание, постулирующее, что его память о том, что было и должно быть, обязательно победит бездну, сколько бы кругов пройти не пришлось. Кавех всё ещё смотрел на него, как на величайшего врага избранного пути, но, впрочем, какая разница? Аль-Хайтам не мог перестать улыбаться, как прокажённый, наблюдая за траекторией песчинок. Где-то там, за наваждением, прятался его трепетный и чувствительный муж, его Кавех, чьи слова такие же золотые как локоны, в душе которого горит такой же яркий, но тёплый огонь, что и в глубине глаз, чьи черты изящные, но в то же время самые мягкие и родные во вселенной. Горное Дерево, должно быть, раскинуло разлапистые ветви где-то в таинственных глубинах лесов Дхармы, должно быть, по пути туда можно тысячи раз в серебре затеряться и про душу забыть, но какая разница? Озарённый серебристыми отголосками Бездны, Кавех должен был туда дойти. Бездне было это нужно, чтобы в объятиях заковать, любовь извратить. Она знала, что они сопротивляться будут. Но они не будут. Аль-Хайтама, кажется, не провести, кажется, любовь эта дала ему возможность истину видеть средь белизны. Асбестовые корни расступались под его ногами, хоть к Кавеху и ластились до сих пор. И они пошли. Пошли искать неведомое Горное Дерево: через пустующие базарные ряды и серебристую взвесь, через яростно цветущие без всякой меры садовые хозяйства на окраине города, через комья сухой грязи на пригородной дороге. Аль-Хайтам следовал и не спрашивал, делал ровно так, как охваченный манией величия Кавех хотел. Иногда он напоминал о себе поглаживанием по венкам на запястье, оберегал ленту и снисходительно качал головой в ответ на каждое раздражённое фырканье. По краям исхоженной тропки кучковались замшелые кочки. За их навершиями скрывалось нечто, пристально наблюдающее за их паломничеством нечто с серыми раскосыми глазами. Хитрое и скрытное, шепчущееся. Казалось, что ежели каждый несговорчивый взгляд сосчитать, то самая настоящая толпа получится. Сплочённая общими шепотками толпа! Кавех не смотрел на них, не замечал, по крайней мере, кажется, старался надрывной струной молчания отстоять величие своих созданий, своих идеалов. Аль-Хайтам тенью следовал за ним и взгляды прогонял, расчищал дорогу к архонтами проклятому этому «Горному Дереву». Вдали уже виднелись холмы пещер Чатаркам. Заросшая извилистая тропка, покрытая туманной наледью и невообразимой сетью волокнистых корней, петляла и поднималась, всё тяжелее становилось идти, но Кавех не отступал, хотя и подскальзывался то и дело. На одном особо крутом повороте наконец-то произошло то, что, очевидно, давно должно было произойти. Лёгкий проскок носка по льду. Щёлк. Подвернулась лодыжка. То ли и впрямь лёд, то ли корни терпеть и ждать устали. Шëлк обручальной ленты ускользающим мгновением ласково коснулся подушечек пальцев аль-Хайтама. Аль-Хайтам сориентировался машинально, на уровне рефлексов не позволил за собой утянуть. Взглядом уставился вперёд, а рука крепко схватилась за толстую ветвь покровительски нависшего дерева. В следующее мгновение он, так несвойственно взволнованно и эмоционально, выкрикнул: — Кавех! Без ласковых слов. Интуитивно. Вырвалось. Кавех кубарем покатился вниз по тропе. Слишком долго только вперёд смотрел, слишком высоко голову поднимал по пути, скидки на помехи не делал, этим серебристым льдом охваченный. Это случилось одномоментно. Настолько резко, что он сам и не поверил в собственную боль, пока, с трудом отдирая щеку от наледи, не взглянул на пальцы, на ладони. На свою гордость, на свой главный инструмент, на воплощение таланта. Пальцы были покрыты цветочной россыпью ран, малых и больших, будто бы совсем юных и уже не первых год распускающихся бутонов. Пальцы еле сгибались и крупно дрожали и лишь внутренний холод хоть как-то анальгезировал, хоть как-то давал облегчение. Кавех смотрел неверяще. Перебирал ими через силу, сгибал, корча алебастровую маску и дышал, что загнанный зверь. Странным образом алые бутоны обошли обручальную ленту. Аль-Хайтам быстрым, но аккуратным шагом спустился вниз и бережным жестом плечи обхватил. Вспышка. Кавех что прозрел на мгновение, посмотрел на него так живо, так наивно и напугано, будто вот-вот разрыдаться хотел, но… снова вспышка. Снова алебастровая маска. Аль-Хайтам смиренно вздохнул и попробовал помочь ему подняться. Это оказалось тяжелее, чем планировалось. Кавех сопротивлялся, так и наровил сам израненными ладонями в колкий иней упереться, но, в конце концов, противостоять не смог. — У тебя пол-лица в крови, — констатировал аль-Хайтам, лёгкими движениями отряхивая колени и разодранную на локтях сорочку от грязи и льдинок. — Кавех? Ты меня вообще слышишь? Кавех пустыми глазами смотрел на перьевой ореол, покрывший небо над склонами пещеры Чатаркам. Смотрел на то, как, словно осколки костей, падают с неба и на ходу распадаются на серебристую пыль части монументального купола-сети, его Великого Архитектурного Творения. Дала трещину иллюзия Бездны. Больно это было, должно быть, больно. Аль-Хайтам не знал, но хотел попытаться понять. Они взялись за руки. Кавех позволил. Вместе они смотрели на то, как трагически опадает небесный свод. Повернувшись к Кавеху, аль-Хайтам увидел, как серебристая пыль времени окутывает ссадины на его щеке, как сворачиваются в густые бусины рубиновые ручейки. Как отступает перед его, аль-Хайтама, напором Бездна. Он снова вспомнил, что время движется неумолимо, и движется оно к золотому рассвету. Зенитное пыльное солнце кренилось на восток. Тропинка всё ещё тянулась ввысь, манила туда, где наверняка процветало Горное Дерево. — Идём? — заговорчески шепнул аль-Хайтам, украдкой сжав шершавую от ранок кисть. Он принял правила игры, он проведёт Бездну на её же поле. Его сокурсник Кавех, его домашний плесенник, Великий Архитектор… В сущности, разницы нет. Не для аль-Хайтама. Для него вчера уже наступало и наступит ещё, для него это вчера каждый день где-то внутри, где он вновь и вновь готов повторить. Всё до слова повторить и сохранить. Он сам повёл Кавеха дальше, сам направил, ранки пригладил и дорогу показал. Из ведомого ведущим стал. Попытался поверить в Горное Дерево, понять, чем оно для «такого его Кавеха» важно, и разыскать его захотеть. Последние шаги тяжко дались — Бездна чувствовала подвох, сопротивлялась. Волокна корней колючками обросли, касаниями ноги резали. Аль-Хайтам всë равно продолжал подъëм, и чем больше буянили корни, тем большую твëрдость обретала поступь. На вершине пещерного комплекса Чатаркам, средь остроугольных камней и лучей белого солнца, раскинулось мифическое Горное Дерево. Негасимое, оно призматически распространяло бездушное сияние на десятки фарсахов, в тоже время фотон за фотоном вбирая окружающий свет. Вязкие кисточки листьев волочились по скалистому изножью, словно стекая с ветвей стекольным расплавом. Величайший в мире материал предстал перед ними во всей красе. Величайший в мире материал, похоже, душами питался. Что-то предлагал, хаотично шевеля кисточками листвы в полнейшем безветрии. Пыль от крушения небесного купола оседала к его корням и в тот же миг становилась его частью. Кавех, по мановению, подошёл к обрыву на другой стороне холма. В раскинувшейся впереди долине красовался Алькасар-Сарай. Зелёная черепица крыш-пагод покрылась небесным серебром, что звёздами. В пруду у водопада трепетали нежно-жёлтыми листьями лотосы нилотпала. На глади его, что на холсте, рябью полос отрисовывалась катастрофа. Кавех, пошатываясь, присел на край, болтай острыми носками домашней обуви над пропастью. Аль-Хайтам устроился рядом, собрался с духом и начал: — Я знаю, тебе до сих пор больно. Вспышка. Кавех перевёл на него встревоженный взгляд. — Я вижу, что часто ты подолгу не можешь заснуть, и в полудреме тебе мерещится то разруха, то некто, кем ты, как сам думаешь, должен был стать. Вспышка. Изменился антураж. Волокна Горного Дерева выложили перед ними, кажущийся таким далёким, зал таверны Ламбада. Перед аль-Хайтамом сидел разодетый в хрустальные шелка Великий Архитектор. Извечная красная подводка сменилась вульгарной серостью теней, под саваном которых взгляд Кавеха казался тяжелее сотни караванов. Тонкие пальцы, закованные в россыпь колец всех оттенков красного спектра, нервно барабанили по столу. Аль-Хайтам улыбнулся вдруг успокаивающе, голову склонил, будто самого мирного зверёныша во всём Тейвате разглядел, глаза сощурил, но голос остался твёрдым. — Эта боль никуда не уйдёт, Кавех. Я реалист, потому нам придётся жить с ней и считаться. Даже если ты найдёшь силы через это переступить, полностью победить не выйдет. Это часть твоей идентичности, все твои трагедии, как бы грустно не было, делает тебя тобой. Делает тебя тем, кого я люблю. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Бездна взбунтовалась, серебро ураганом закрутилось, мир треснул будто и, что сломанный терминал, начал моргать, будто не все кадры прогружались, с пурпурной яростью в перемешку. Аль-Хайтам не подавал виду, уверенно смотря прямо в сердце бури. Алькасар-Сарай рушился. Детский сад какой, наивная попытка без всякой аллегории до несбывшейся судьбы достучаться, прямой как палка ход ва-банк. Вспышка. На Кавеха не подействовало. Он аккуратно положил ладонь на щёку аль-Хайтама и отвернул того от злополучного дворца, а затем отвернулся и сам. Это был Кавех, наконец-то Кавех. Они повернулись к обрыву спиной и наблюдали за тем, как неправильное Сумеру разваливается на части, саму суть свою потеряв, не удержав Великого Архитектора за асбестовые нити. Горное Дерево, фантастический материал, не сыщешь более пластичного волокна: оно, что сахарные нити, что хрусталь, сплетается и подстраивается под любой чистый вымысел, ведь, на самом деле, именно оно и есть чистый вымысел, ведь за архитектурным чудом прячутся ядовитые волокна и асбестовая пыль. Асбестовая пыль, что притворяется серебряными гранулами и элегантно в воздухе кружит, нашёптывая Великому Архитектору, что он не человек. Кавех выдохнул долго, тяжело, а затем вдохнул также глубоко, то и дело тормоша ранки на руках, чтобы за реальность удержаться. Он снова начал чувствовать — чувствовать сполна, понимать Бездну. Если долго присматриваться к обезумевшему небу над долиной, можно было различить стеснительный рассвет. Редкие лучи падали на кувшинки лотосов, бесконечно преломляясь в нижних слоях стеклянного неба. — Держись за меня, оно ничего мне не сделает, — шепнул Кавех, поймав один из тёплых лучиков кончиком носа. И беззаветно отдался воле Бездны — спиной вперёд полетел вниз с обрыва, утягивая за собой такого же спокойного аль-Хайтама. Они, что тряпичные куклы, упали на хрупкий инеевый покров пруда у Алькасар-Сарая. Не разнимая рук. Безотчётно доверяя друг другу и понимая, что всё обязательно будет хорошо, если один из них остаётся рядом с другим. Воздух стал настолько вязким, что падение казалось утоплением, медленным и плавным, а прохладная вода и правда была глубже, чем в реальности, чем должна. Бездна приняла их реванш. Над миром, как по мановением успокоившимся, струился золотой рассвет. Кавех вынырнул из пруда и заливисто рассмеялся. Снова покрыли его щёки лепестки лотосов. Он кинулся на аль-Хайтама, обнял его за талию, щекой к груди прижался. — Ты со мной? — для проформы уточнил аль-Хайтам, поглаживая Кавеха по мокрым волосам. — Мне ужасно больно, но именно сейчас я не могу почувствовать боль, потому что я, почему-то, счастлив, — не к месту спокойно отозвался Кавех. — Мне будет больно потом, когда-нибудь ночью ты проснёшься от того, что я не лежу рядом, а судорожно перебираю старые чертежи и пытаюсь сконструировать из них новый магнум-опус. Но… Серебряная пыль осела на их плечи призрачной вуалью. Они всё поняли, не было смысла даже объясняться. Ещё один шанс провести обряд. Счастье, что, право, обычно недоступно. Они взяли воду для омовения прямо из пруда. Немного не того пруда, но какая уже разница? Аль-Хайтам смыл с лица Кавеха засохшую кровь, а затем приступил к кистям, палец за пальцем. Кавех зачарованно водил свободной рукой по его напряжённому лицу, словно касаниями усталость забирая, разглаживая внимательные морщинки. Они вновь связали свои обручальные ленты и замерли друг напротив друга под серебристым снегом и позолотой света. Слабое течение покровительски гладило их по коленям. — Я, которого бабушка аль-Хайтамом называла, подтверждаю все свои прошлые клятвы и клянусь, что ты, Кавех, никогда не останешься один на один со своей болью. Твои хрустальные замки могут рушиться сколько угодно, но ты должен знать, что, вернувшись домой, ты всегда найдёшь тёплые суп и вино. Я клянусь, что любая твоя боль будет болью моей, а темноту прошлого я разделю с тобой. Я клянусь, что буду понимать даже самое иррациональное твоё горе и помогать вновь и вновь собирать хрусталь для новых замков. По покрытой ссадинами щеке Кавеха невольно скользнула слеза, которую тот тут же испуганно утёр, понадеявшись, что не заметил никто. Заметили, конечно, улыбнулись, но сами не скрывали слёз. — Я… — всё ещё робко начал Кавех, но почему-то вместо клятвы сказал вдруг: — я принимаю твои обеты. Аль-Хайтам расплылся в улыбке и теплее спрятал в гнезде рук его ладони. Это было чудесно. Кавех доверял ему, Кавех верил, что он, безэмоциональным чурбаном в студенчестве прозванный, понимает его трагедии и разделяет его идеалы. — Спасибо, — расхохотался аль-Хайтам, и Кавех неловко улыбнулся в ответ. — Я ведь серьёзно, я… — Я знаю, — прервал готовящуюся тираду аль-Хайтам. И поцеловал. Легко, невесомо почти. Кавех закрыл глаза и пару секунд сидел молча, с мыслями собираясь. Он чувствовал на душей небывалую лёгкость, но было что-то ещё, что-то, что будто за рукав дёргало: легко, но настойчиво. — Я, которого отец Кавехом назвал, — уверенно начал он, как ему казалось, искреннюю клятву, — клянусь, что разделю с тобой каждую эмоцию, не смотря на то, можешь или нет ты её воспринять. Я клянусь не бояться тебе доверять, быть тебе другом и возлюбленным, быть твоей кровью и россыпью цветов, пока… Что-то, тянущее за рукава, заставило голову поднять, на аль-Хайтама посмотреть и увидеть вместо родного лица могильную серость на маске, полной разочарованного отвращения. …Пока?.. Что он сказал? Что он только что сказал? Пауза, пауза, затянулась пауза, исказилось вновь золото рассвета. Похолодели руки, задрожали вновь, тяжкий ком поперёк горла встал, забилось часто-часто предательское сердце. Кавех судорожно завертел головой, будто самому себе говоря многократное «нет». Это ведь было, было!.. И когда аль-Хайтам тревожно повёл бровью и уже было хотел нарушить тишину, Кавех резко продолжил клятву. Сухо, что по инструкции, не с того места и не в лад. Бездна тихо смеялась на фоне, но только Кавех, кажется, слышал этот скорбный смех и уже ощущал себя, новобрачного, то ли оставленным за ненадобностью, то ли вдовцом. На этот раз после клятв только тишина и осталась, неуютная тишина. Вспышка. Монохромная иллюзия Бездны распалась всем богатством спектра, но разноцветные осколки всё ещё против природы шли — в небо торопились. Осталось что-то ещё, что-то было не так. — Ты обещал, что примешь мою клятву и будешь доверять, — осторожно подвёл аль-Хайтам. — Что будет, когда наступит «пока»? На границе пустынь и лесов пели друг другу ритуальные песни пыльные колокольчики.