Гавахгири

…В постаревших от скорби руках прекрасной женщины томились, бутоны опустив уныло, карминовые цветы. Она замерла на кушетке, будто бы образ альва у надгробия: тяжесть в каждой черте, пронзающий холод и сгорбленная защитная поза. Вместо белых крыльев темя её обрамлял сияющий пух бледно-золотых волос. В один вечер опустевший дом освещала лишь последняя поминальная свеча на резном столе. На фоне цветов тянулся коридор, уходит далеко вперёд нитью желтоватого света. Мир казался огромным тоннелем в никуда, ошибкой инженерной. Это чувство было до тошноты знакомым и неизведанным одновременно. Это напоминало обрывок знания на уровне эрудиции, но без присущей истинному знанию глубины. Дрогнули пальцы, упали цветы и лишь бессмысленные дали в тусклом свете остались перед затуманенным взглядом. Дали, в которые не было ни сил, ни желания, вставать и идти; дали, в которые некому больше было проводить… …глаза ладонью прикрыли, закрутился спиралью тоннель. Сквозь щелочки между пальцами Кавех увидел, как расходятся рябью кругов по пруду остатки наваждения. Из глубин на него, однако, смотрела то ли его мать, то ли, всё-таки он сам. Неуютная химера из скорби и страхов: с его потерянным взглядом и еë осунувшимися чертами, с его растрепанной прической и еë выцветшими волосами. — Я, кажется, только что видел свою мать, — ответил Кавех, вопроса не дождавшись. — Я… будто чувствовал то, что чувствует она. — Надеюсь, ты имеешь в виду такое проявление эмпатии?.. — осторожно спросил аль-Хайтам. Зря надеялся, видно, ведь Кавех медленно опустил голову и всё без слов стало понятно. Однако и слова, всё-таки, прозвучали: — Нет, я просто был ею. Нарастал переливистый звон колокольчиков. От стены Самиэля вглубь леса двигался. Приглашал радушно. Дзынь-дзынь, песчинка о песчинку, пустыня исполняла манящие этнические па, но вместо таинства дарила экзистенциальный ужас. Кавех вгляделся в горизонт. Пылевые облака разделили нежащееся в полосах заката небо и тропические кроны. Нужно было идти?.. Нужно ли было идти? Кавех не чувствовал сил ни в душе, ни в теле. Мир вокруг казался миражом, текучей дюной в знойный полдень. — Знаешь, рухи, я не хочу. Я понимаю, что это нечто хочет от меня, но, если бы мог, никуда бы не пошёл. — Разве мы не можем просто… — сам себя обнадёживая, бездушно завёл аль-Хайтам, да так и оборвался на полуслове. Просто что? Отправиться в дом, которого больше нет? Убежать в очередное искажённое «никуда» ради того, чтобы всё равно отправиться в верное искажённое «необходимо»? Ведь настигнет и догонит, подстроится под фривольности. — Нет, всё равно итог один, — подтвердил Кавех, подтягивая колени к груди. Руки в иле, обрывки кувшинок и путаные водоросли на рубашке и домашних штанах. Всё вдруг стало таким скользким и грязным, утратило обручальную романтику, расшаталось и замерло. Больше не было инея, согревался воздух, но тепло не несло уюта. Ласкала по спине сырая безнадёга. Они могли убежать из осквернённого пурпуром дома, ведь знали, что есть дверь. Они могли найти Великое Горное Дерево, ведь знали, где искать. Пустыня манила неизвестностью и, казалось, уже была здесь. Пустыня укрылась где-то внутри. Каждый раз, хоть в мыслях пытаясь скрыться, оба они понимали, что заблудились и вернулись туда, откуда начали. Разворчалось небо грозно. Дождь. Пыльный, матовый. Звали колокольчики, в такт им ластились зябкие капли. Торжественно развернулась проливная стена, словно бисер зеркальный… …она смотрела на мальчика с кипой академических книг, на мальчика в зелёной куфие, на мальчика с растрёпаной косой. Она могла воспринимать лишь половину его лица. Лишь то, в чём тёплились её собственные черты, остальное — разложение и скорбь. Остальное таяло сукровицей прямо на глазах. Так, мозаично, гнил кончик носа, кровью и гноем сочились частички подбородка, стеклянела алая радужка. В правой глазнице копошились черви-ленточки. По-щенячьи перепуганные широкие зрачки бельмом зарастали. Она смотрела неотрывно, но не могла выдавить из себя и слова. Золотистый ребёнок щебетал ей что-то сбивчиво, так, будто каждое слово его могло стать последним. Что-то в тембре его щебета было ненормальное, что-то такое, чего уже не должно быть под тремя лунами, что-то не от мира сего. Ребёнок рядочком полушагов в приставку подкрался к ней суетно, разложение с лица и рук по дороге роняя. Потянулся к ней белой ладонью в синюшных пятнах, да так и не достал. Она одёрнулась остервенело, взревела гиеной. Ни живой, ни мёртвый сын упал перед ней на колени и тихо заплакал, а ей лишь хотелось никогда-никогда-никогда не видеть его, чтобы не видеть в нём того, кого хотелось пригреть больше-больше-больше всего… …и аль-Хайтам действовал невероятно умно и уместно, когда снял со своей руки обручальную ленту и бережливо завязал Кавеху глаза. Кавех вернулся из зазеркалья дождя, вцепился в мужа и сам, матери подобно, гиеной взвыл. Замерла перед глазами шёлковая темнота. Упёрлись в горбатую спину оберегающие ладони. Сквозь завесу темноты проступали ростки, где-то там, за дюнами, росли и навеки замирали в лучшей эре своей сакральные травы. Коснуться их хотелось, перенять чудесную эвтюмию и найти последнюю целительную истину. Кавех тянулся, но кончиками пальцев ловил лишь зловещий дождь. Кавех сдался. — Рухи, ведь кто-то уйдёт раньше. Мир вокруг спиралями завихрился, ураганом. Перетекали серебристые цвета провалившихся вариаций в песчанник, глину и тусклый кармин. Все громче колокольчики смеялись. Сжимались в кристаллы и красились златом дождевые крупинки. Аль-Хайтам вскочил, встрепенулся, за обе ладони к себе притянул покачивающегося в анальгезирующей темноте Кавеха. Вскинул к спиральному небу седую голову, да так и получил пощечину от бури песчанной, коллекцией уколов точечных. Никому и никогда из пустыни не сбежать, если эпицентр бури всю жизнь так и таился где-то за душой. Никому и нигде не спрятаться от сокровенных кошмаров, от лелеемых своих кошмаров. Горячий воющий ветер нахально сорвал с глаз спастиельную ленту. Кавех выкрутился из объятий и бездумно ринулся за ней в песчаную даль, но предательски завяз в растущих барханах. Фрески золотой бездны, роскошно украшающие песчаный смерч, сакральную ленту приняли радушно. Вплели, что в венки вплетают юные бутоны. Обняли, сокрыли в самый тайный ларец. Кавех следил за ней, как околдованный, миллиметр за миллиметром в песках увязая, миллиметр за миллиметром ног не чувствуя. Словно кукла редко моргая. Белея на глазах. Он ждал беспомощно, на одной вере в аль-Хайтама держась, на одной вере в то, что для него их обет есть величайшее сокровище, что он пальцами в кровь фрески соскребёт и отыщет, схватит… …но, вот причуда, вместо ленты аль-Хайтам схватил его. Потянул вперёд до боли в плечо впившись когтистым коршуном, оттолкнул спасительным жестом. Кавех перекувыркнулся пару раз, еле ухватился за что-то невнятно холодное, из-под песчаных завалов высунувшееся. Путаная сеточка волос обзор закрывала, он дул со всех сил, но, казалось, лишь песком кашлял, раня и раня обжигающим воздухом пересохшие губы. — Хайтам! — надрывно позвал он. Лишь буря отозвалась. Кажется. Нет. Среди заливистого воя звучало кое-что ещё. Громче, громче, громче. Щебетали свой реквием звучные колокольчики. Громче, и вот уже будто около уха. Громче, и вот уж словно в голове, до дрожи, до мигрени. И вдруг всё затихло. Протяжно и низко звенело в ушах. Буря улеглась так же быстро, как и разошлась. Злато распустилось перед ним сплошным струящимся полотном. Безграничным, многогранным, но безжизненным. Кавех позвал снова, но на втором слоге заветного имени вдруг пропал голос. Песчинки ласкали колени манящим теплом, но вместо него Кавех чувствовал, будто стоит на игольчатом ковре. Он попробовал снова, но уже и первого слога выдавить не смог. Аль-Хайтама не было, лишь слепящее пустынное солнце подчёркивало вельветовые дюны. Хладное нечто всё ещё сжимало ладонь. Кавех меланхолично опустил взгляд. Серые пальцы замерли мёртвой хваткой. Торчащая из песка рука-кочерыжка таяла на глазах, каждая проходящий по ней в пустынном бризе кристалл уносил за собой частичку ороговевшей кожи, свернувшейся крови, гнилостной плоти. Оно собиралось вокруг него, снегом пустынь падало на щёки и плечи, погребальным пеплом оседало в горстки у запястий. — Я… — проклюнулся голос. — Я… Ты… Меня… Я… Всё, что теплилось внутри, все мысли, чувства, инстинкты, мораль и памяти закружились в абстрактных вихрях. Загорелись небывалым жаром щёки, спина, ладони, шея… Спёртый томный воздух ощущался густой патокой. Кавех повалился назад и словно врос в бескрайний золотой простор. Бессильный. Беспомощный. Перед глазами мелькали птицы, цветы, ленты, старинных учебников строки, руки, книги. Он не пытался дышать, воздух не глотал судорожно. Он забыл как. Он до сих пор не отпустил руку, под прахом которой уж кости виднелись: не мог, не хотел, не сумел бы. Он был лишь там, лишь на ленте фресок, повествующих о любви и спасении, повествующих о чём-то, что осталось в настоящем и погибло в иллюзии… …И дзынь. Темень. …вех! Кавех! — звал аль-Хайтам, до дрожи сжимая опавшую ладонь. Нужно было что-то придумать, он обязан был что-то придумать. Всё так… так стремительно, как в одно утро приходит золотая осень. Стоило ведь лишь ленту упустить, наверняка ведь как-то с символизмом этим проклятым связано, наверняка, любит же подобное Бездна!.. Кавех угас огарком утренней свечи, в штиль, в безопасности уже, тихо и необъяснимо. Уставился в пустоту, побелел и упал, вжимаясь в его ладонь из последних сил. Не шли мысли. Он не мог взгляд отвести. Кавех казался таким неестественно красивым сейчас, будто на миг взгляд отведёшь и всё это неведомое изящество развеется навеки. Кавех не дышал. Аль-Хайтам упёрся лицом в колени и впервые за целую жизни позволил себе такой позорный, но искренний вой. Вымотало, вывело, догнало. Колокольчики бренчали, словно переговаривались, обсуждали. — Держись, я что-нибудь придумаю, — беззаветно прошептал он в пустоту, за секунду голос выровняв. — Только держись там, где бы ты не был. Мол, ведь где-то ты есть, мол, вот ведь на руке наше сокровенное. Просто ещё одно испытание, просто, наверняка, последнее, просто чуть-чуть потерпеть. Чуть-чуть, совсем… он… Он не знал. Он пытался ухватиться за последнюю надежду — за привычку рационализировать. Он никогда бы не подумал, что попытается рационализировать смерть Кавех. Он поднялся, раздражённо отряхнулся от пыли. Подхватил Кавеха под спину, второй рукой голову бережно поддерживая, и как мог ласково напомнил: — Нам ещё надо вернуться домой, рухи. Их было двое, единственных родных друг другу двое на целую страну. Аль-Хайтам из даршана Харватат видел, как палящее солнце в третий раз клонится к рассвету, как понемногу укрываются утренней прохладой пески; видел и чувствовал, что в этой предопределённости, в этой до жути чёткой структуре иллюзии тлеет мирным пламенем его последняя надежда. Что же до Кавеха, человека, у которого уже были, были и были несбывшиеся судьбы — Кавех вдруг понял, что судьбой можно управлять. …Наконец-то он стоял напротив женщины, а не ею был. Он смотрел в пустые глаза и понимал, что сейчас она не может его видеть и любить, что сейчас ей всего-то и остались калейдоскоп прошлого, да карусель кадров, что искристыми краями душу выжигали. Кавех уронил книги и свитки, подошёл к матери и присел у её колен, мягко приютившийся, ласкаясь. Женщина встрепенулась. И ожила, зарыдала вдруг. Не сбылась его семья, не родятся его братья, не поздравлять ему родителей домом в падисарах с четвертью века бок о бок. Не сбылось его детство — просто кто-то ушёл раньше, просто людям это свойственно — уходить. Он прикрыл глаза и на некоторое время дал себе волю выплакаться с матушкой в унисон. А затем сказал кротко, украдкой: — Ты очень сильная, мама. Ты смогла снова выстроить судьбу. — Что за глупости ты там лепечешь?.. — улыбнулась она, смаргивая последние слезинки. — Вы с отцом были и остались моей судьбой. Что бы я не решила написать дальше, вы всегда были и будите со мной. Моя судьба сбылась лишь потому, что несбыточные обрывки вплелись в новые ниточки. Вот я и живу, чего и тебе всегда желала. — Мама-мама, ты бы так не сказала, — спокойно вздохнул Кавех. — Глупыш, конечно не сказала бы. Ты пытаешься поговорить не со мной, а со своей виной. Тогда Кавех совсем осмелел и попытался представить отца. Глаза и скулы, что каждый день в зеркале видел, добрый до дрожи взгляд, слишком футуристичный для Сумеру наряд… И вот он, правда, рядом, стоит, поглаживая жену свою по золотистым волосам. Кавех дал себе миг для того, чтобы единением насладиться. — Прости меня, — прошептал он. — Точнее… наверное… простите… Строгий разрез глаз, растрепанная седина, зрачки древних народов пустынь и все те чувства, что он хотел бы образу этому подарить… И ничего. Аль-Хайтама здесь не было. Отец наставнически покачал головой. — Солнце, ты не небесный порядок, чтобы судьбы обрывать. Отпусти и плети свою. Хотя бы попробуй. Благо, тебе есть на кого опереться, пока будет тяжело, — а затем улыбнулся и добавил. — Вы можете сберечь мою память, но, прошу, не окрашивайте ей собственные истории. Отец помахал на прощание, и, казалось, весь мир осветил переливистый звон маленьких колокольчиков на окантовке широких рукавов его рубашки. Расплылись образы родителей, развалилась угрюмая комната старого дома. Кавех, как и полагается послушному сыну, закрыл глаза и доверился неведомой светлой энергии, тянущей за запястье в неизвестные зелень и злато. …И дзинь. Эфемерная лёгкость, неизведанная; лишь что-то тёплое и кружевное самыми тайными соцветиями разрастается на душе. …Конца и края пустынь не увидать. Аль-Хайтам тащился за солнцем так упорно, что, казалось, ещё чуть-чуть и он догонит обещанный рассвет. В голяшки сапог горстками набивался колкий песок, пальцы до крови истёрлись, а он всё шёл и шёл, подчиняясь воле единственного фатального обстоятельства: Кавех всё ещё ни вдоха ни сделал, безжизненным пёрышком в руках упокоился. Ведь единственное фатальное обстоятельство ещё можно было вспять повернуть, правилам судьбы следуя?.. Покрывалось янтарём да кармином рассветное небо пустынь, сливалось огромным ставшее солнце с гранью земли. Мир вокруг торжественно превращался то ли в печь плавильную, то ли в золотисто-рубиновую залу. Приходящее утро плечи моросило. Аль-Хайтам шёл вперёд. Себя не кутал, лишь о том переживал, чтобы Кавеху хуже не сделать: грел, как мог, последнее отдавал. Голова кружилась, дурные мысли-змейки в собственных хвостах путались, кусались, копошились. Часами надежда толкала вперёд, да, кажется, закончались часы. Аль-Хайтам остановился. Вот и всё, нужно точки достигли на небе светила. Вот и всё — тот самый момент. — Так вот оно какое, твоё «пока», — с небывалым смирением сказал он притихшему в покое своём мужу, мягко опуская того на перину песков. До боли реальный мир. Ни одной иллюзии на горизонте: ни разрезов, ни ветвей, ни причудливых картин. Он сложил ладони в жесте упокоения, заботливо пальцы сведя. Он снял обручальную ленту и слегка перевязал ею холодные запястья. В сущности, для него сейчас и виделся ясно и чётко лишь Кавех, и остался за гранью зрения тот пышный цвет, что в пустыни зародился. Совсем незаметно кто-то всё-таки умирал, вместо гниющего нечто оставляя после себя сакральные травы. Ведь смерть смерти рознь, ведь если свет умирая тьмой становится да разлагается плоть живая, то нежить может и воскреснуть, погибая. И тьма обратится светом. Пробивались смело из-под залежей песка юные ростки, ловили новорожденный свет верхушками и превращались в чудесные цветы: что сама святость чистые, ослепительно белые. Посреди великого ничто строился росток за ростком город-сад. Переплетались лианы и побеги, вскидывали к солнцу, что рукоплескали, остроконечные листья розы-альбиносы. Аль-Хайтам, словно омывая, гладил спящее лицо. Щурился болезненно от радостной яркости ранних лучей. Сердце колотилось о рёбра, но нечто незримое внутри не давало неистовому крику вырваться наружу — он делал как судьбою писано, в тот же миг беззаветно надеясь на чудо. Вытекали из-под спрессованного в камни песка молодые ручьи: дребезжали и заливисто смеялись, оставляя за собой россыпь миловидных колокольчиков. Колокольчики смиренно головы склонили, роняя в злато песков утреннюю росу. Тьма обращалась светом — тихо гибала в отблесках нового неведомая бездна. …И дзинь. Уронил росинку колокольчик. Утро наступило. Сначала Кавех почувствовал солнце. Несвойственная для пустынной рани светлая теплота погладила по ледяным щекам ласковей касаний материнских. Кавех всё ещё ощущал мир будто в пол-души. Загробный саван не желал с век спадать. Лишь одинокий голос миражом эха долетал, осколками чего-то важного, целостного. — Я, — в клятве дрожали гранитные нити, — которого бабушка называла аль-Хайтамом… Эхо увядало и разрасталось. Юные травы бережливо гладили по щекам, родным пальцам вторя; гладили, и будто бы просили просыпаться поскорее, из патины кошмаров выныривать. — …клянусь любить тебя где бы не был ты, и где бы не был я, как бы не закрутилось колесо нашего будущего и прошлого, как бы не… Кавех слушал, задержав дыхание, слушал, забыв о смысле — голос родной внимал и вздохнуть боялся, потерять снова в песках. Аль-Хайтам жив, аль-Хайтам с ним, не погребён в коварных дюнах!.. …И дзинь. Упала росинка, раскинули разлапистые ветви тропические папоротники. Оборвалась голоса нить. Аль-Хайтам смиренно закрыл глаза. Долгое последнее касание. Тяжёлое тепло вязкого воздуха. Тусклое солнце, уходящее в ночь посреди пышности пустынных садов. — Я клянусь любить тебя, но отпускаю, ведь, где бы ты ни был, ты не хотел бы чувствовать мою тоску, я клянусь… — Ты жив, — кротко выдавил Кавех. Аль-Хайтам вздрогнул. Кавех улыбался эйфорически, безотчётно. Упала с запястий лента погребальная. Вспыхнул золотой рассвет. Золото крупинок резкой волной ринулось в небо, складываясь по каплям в изящные деревья. У корней плёл нежные сети лесной полог. Кавех с трудом поднялся. Спешно поданную руку поймал. Песок на бледной коже златом обращался, Кавех смотрел на мужа и сиял, с каждым уходящим кристалликом возвращаясь к началу — к утру на их изумрудно-сандаловой кухне и муслиновым птицам. Аль-Хайтам рвано обнял его, трясясь, будто в морозы лютые. Оба почувствовали, синхронно, что чистая и сияющая теперь судьба подсказывает закрыть глаза, моменту внимать. Замер рассвет, замерли райские сады, замерли в полёте птички-салфетки. Замер на века судьбою обещанный миг. Осталось лишь найти слова-ключи. — Рухи, ты ведь только что… — начал было не в лад аль-Хайтам. — Я в порядке, — оборвал Кавех. Аль-Хайтам неуверенно бровью повёл, осматривая Кавеха критически, неверяще. А тот сидел, что блаженный, и смотрел то на него, то на таких мягких и безобидных сейчас муслиновых птиц. Птиц, с которых всё началось. — Будет, — заговорчески шепнул он, подзывая одну из них гнездом-ладонью. Птичка подчинилась и упала на ладонь бесформенным лоскутом. Кавех ловко поймал его и протянул аль-Хайтаму, намекая, мол — исправь! Аль-Хайтам покорно принял ткань, но так и не сумел сложить как нужно, тогда Кавех подсказал, лишь кончиками пальцев поведя. Расправили податливое полотно на перекрестье их ладоней. Их было двое, единственных родных друг другу на целую страну. Двое, сумевших выкарабкаться из предубеждений. Когда-то аль-Хайтам из даршана Харватат верил, что судьбою можно и нужно управлять, но вот — увы! — сидит теперь и позволяет себе быть ведомым, в доверие погружённым. А Кавех, что и был компиляцией собственных судеб несбывшихся, позволил себе фривольное «будет», ниточки прошлого в тугую косу изящную сплёл, благодарность оставив, вместо тоски. — Я, которого мать и отец Кавехом назвали, не клянусь быть для тебя идеалом, но клянусь, что останусь для тебя дополнением и светом, твоим голосом души. Я клянусь, что рядом со мной ты сможешь быть немного усталым или немного ребёнком, как сердце ляжет, клянусь, что приму твою искреннюю злость и уловлю каждую притворную улыбку. Кавех, недолго думая, накинул оставшуюся ленту на обе их руки. Вместе они, неуклюже, но связали прочный неряшливый узел. — Я клянусь, — продолжил Кавех, держа связку рук высоко, на виду у них обоих, на виду у всего мира, — что когда наступит неизбежное «пока», никто из нас не станет другому «несбывшейся судьбой». Я клянусь, что мне по силам действительно любить. Закрутились водоворотом сакральные травы, мелодично пели муслиновые птицы, танцевали пески. Злато рассвета медленно-медленно превращалось в неуверенное юное утро. Вечный оазис растворился в их прошлых «было», оставив после себя лишь лелеемые сумерские розы на подоконнике, витражные окна. Сандал. Изумруд. Лишь дом родимый. Присела на переплетённые руки последняя муслинова птичка и гордо тканевую голову набок склонила, прежде чем разлететься на уютную домашнюю пыль. За окном просыпалось Сумеру. — Я, аль-Хайтам из даршана Харватат, клянусь навсегда остаться светлой полосой твоей судьбы, — кратко дополнил до идеала аль-Хайтам длинную клятву свою, разрезал ленту ритуальными ножницами и поцеловал мужа. Поцеловал и снова готов был счёт времени потерять. Губы Кавеха до сих пор холодными были, отдавали тиной, лепестками лотосов и чем-то, внушающим ему, аль-Хайтаму, светлую печаль. Вот только здесь, в их выстраданной реальности, посреди дома совместно созданного, совсем не имели значение отголоски иллюзий. Привкус тины отходил на второй план, когда, затерявшись на мгновение, аль-Хайтам понимал, что в дыхание его мужа и таится весь тот сакральный сад, который остался на месте их личной Бездны. Они долго сидели молча, осознать пытаясь, в глаза смотря и всей душой погружаясь в их новое, сотворённое. В какой-то момент Кавех встрепенулся вдруг, словно вспомнил нечто очень важное. Он схватил аль-Хайтама за руку и потянул в старую спальню. Они замерли в дверях. Из щелей в половицах проклёвывались десятки хрупких ростков. Кавех поднял старый альбом, но от некогда толстой книги осталась лишь выцветшая обложка с золотистыми закорючками.