It's Time To Drink Tea

Глава 1. Кошмар наяву

Сознание возвращалось неохотно, вязко, словно они пытались выплыть из реки с мощным течением. Мир вокруг еще не обрел четких очертаний, но 1x1x1x1 уже знали: это сон. Слишком яркие краски, слишком резкий воздух, слишком громкий шелест травы под ногами. Они стояли посреди бескрайнего луга, где каждый стебель был выше человеческого роста. Трава была синей. Абсолютно, нестерпимо синей, как чернила, которыми отец подписывал торговые договоры. Небо над головой пульсировало фиолетовым, и по нему, словно живые вены, бежали золотые прожилки. Сердце в груди забилось быстрее. — Опять… — выдохнули 1х, и их голос прозвучал глухо, будто из-под толщи воды. Они попытались пошевелиться, но тело слушалось плохо. В этом сне они всегда были не в своей тарелке. Вместо привычного удобного костюма для верховой езды на них было легкое, почти невесомое платье небесно-голубого шелка. Ткань струилась, путалась в ногах, мешая бежать. Тяжелый черный бант на пояснице тянул назад, словно кто-то невидимый ухватился за него и не отпускал. Длинные белые волосы, обычно стянутые в строгий хвост, сейчас свободно падали на плечи и спину, щекоча кожу и мешая обзору. — Просыпайся, — приказали они себе, но голос прозвучал жалобно. — Это просто сон. Просто сон. Но сон не желал отпускать их. Вдруг воздух задрожал. Синяя трава пригнулась к земле, будто под порывом урагана, хотя ветра не было. Где-то далеко, на горизонте, там, где фиолетовое небо встречалось с синей равниной, начало зарождаться нечто. Огромный смерч, состоящий не из пыли, а из игральных карт. Пики, черви, бубны и трефы кружились в бешеном хороводе, ударяясь друг о друга с сухим, щелкающим звуком, похожим на смех безумца. Их маленькие белые крылышки на голове нервно дернулись. Крылья на пояснице инстинктивно расправились, хотя 1х прекрасно знали, что летать они не умеют. Это была просто насмешка природы, украшение. Хотя если бы их не держали в постоянной заперти, они, возможно, смогли бы научиться летать. Смерч приближался, и 1х побежали. Платье путалось в ногах, шелк противно скользил по коже. Один из красных глаз, тот, что не был прикрыт челкой, — они, конечно, планировали подстричься, но все не было времени — лихорадочно искал укрытие. И вдруг они увидели его. На небольшом пригорке стоял белый кролик. Но это был не тот пушистый зверек из детских книжек. Он был ростом с человека, одет в старомодный камзол, а в лапах, вместо часов, он сжимал чей-то вырванный с корнем глаз, который все еще моргал и смотрел прямо на 1х. — Опаздываешь! — взвизгнул Кролик голосом, полным ледяного укора. — Она ждет! Она всегда ждет! — Кто? — выдохнули 1х, чувствуя, как ледяной ужас сковывает горло. Кролик оскалился в улыбке, полной острых, как иглы, зубов, и ткнул окровавленным глазом в сторону приближающегося карточного торнадо. Смерч остановился так же резко, как и начался. Карты с тихим шелестом осыпались на землю, и из этого вороха показалась фигура. Это была женщина. Прекрасная и чудовищная одновременно. Ее платье было сшито из живых роз, шипы которых впивались в бледную кожу, оставляя кровавые росчерки. Вместо волос у нее из головы росли тонкие змеиные языки, которые постоянно двигались, облизывая ее лицо. Ее глаза горели алым огнем, а в руке она держала не скипетр, а огромные ножницы садовника. — Алиса, — прошелестел ее голос, и от этого звука трава начала вянуть и чернеть. — Ты испортила мои розы. Ты всегда портишь мои розы. Долой ей голову! Толпа карт, возникшая из ниоткуда, подхватила крик: — Долой! Долой! Долой!. 1x1x1x1 попятились, споткнулись о подол собственного платья и упали. Красная Королева нависла над ними, поднимая ножницы для смертельного удара. Лезвия сверкнули в фиолетовом свете… — НЕТ! 1х проснулись. Резко сели на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, грозясь выпрыгнуть. Белая ночная рубашка промокла насквозь и прилипла к телу. Простыни сбились в комок — они метались во сне. Комната была залита серебристым светом луны. Все было на своих местах: тяжелая дубовая мебель, высокий шкаф с книгами, камин, в котором давно погасли угли. Мир был реален. Он пах деревом, воском и сушеными травами. Здесь не было синей травы и безумных кроликов. 1х дрожащей рукой откинули с лица мокрые волосы и провели ладонью по лицу, стирая выражение неистового страха. Сон был слишком ярким, слишком реальным. Эти кошмары преследовали их уже несколько месяцев. Иногда это была королева, иногда — безумное чаепитие, где посуда летала и пела мрачные баллады, иногда — Чеширский Кэкот, чья улыбка висела в пустоте, наблюдая за ними. — Это просто сон, — прошептали они в пустоту, пытаясь успокоить себя голосом. — Просто сон... Страны Чудес не существует... И никогда не будет существовать. Но где-то в глубине души, в той части, которая отвечала за сны и предчувствия, 1x1x1x1 знали: существует. И она зовет их. Они откинулись на подушки, уставившись в балдахин над кроватью. Спать больше не хотелось. Крылышки на голове мелко подрагивали — верный признак сильного волнения. Вздохнув, они решили не мучить себя попытками уснуть, а просто дождаться рассвета. До утра оставалось всего ничего.

Глава 2. Разговор в библиотеке

Утро встретило 1x1x1x1 серым, хмурым небом, которое грозилось пролиться дождем. Это соответствовало их настроению. После бессонной ночи голова гудела, а красные глаза покраснели еще сильнее от усталости. Тщательно заплетя волосы в строгий конский хвост, чтобы эта дурацкая челка по привычке прикрывала левый глаз, и натянув простой серый костюм, они спустились вниз. В библиотеке уже горел камин. У высокого резного кресла, с книгой в руках, сидел их отец. Теламон, или как его еще называли изредка и в старой манере — Шедлетский. При виде него на душе у 1х всегда становилось чуть теплее. Он был скалой, их опорой в этом мире. Его мощная фигура, несмотря на утро, уже была облачена в строгий сюртук. Шатеновые кудри слегка растрепались, а большие коричневые крылья за спиной были сложены, но казалось, что они вот-вот расправятся, если он услышит что-то тревожное. — Ты не спал? — спросили 1х, подходя ближе и касаясь губами его виска в утреннем приветствии. Такое действие было уже рутиной и, возможно, некой традицией. Теламон отложил книгу и внимательно посмотрел на ребенка. Его карие глаза, такие же теплые и надежные, как и всегда, с легкой тревогой скользнули по бледному лицу 1х. — Спал, — его голос был низким и спокойным, как рокот далекого грома. — Но слышал, как ты мечешься по простыне. Опять кошмар? 1х пожали плечами, пытаясь выглядеть беззаботно, и устроились в кресле напротив. Маленькие белые крылышки на их голове поникли, выдавая усталость. — Все та же чепуха. Безумные кролики, карты, дамы с ножницами. Детский сад. — Страна Чудес не детский сад, дитя мое, — мягко, но серьезно произнес Теламон. — Наши предки оставили много записей о ней. Это опасное, хаотичное место. И если оно тебя зовет… значит, так нужно. — Ничего оно меня не зовет, — нахмурились 1х. — Это просто расстройство сна. И если я с этим ничего не сделаю, то начну сходить с ума. Теламон не стал спорить. Вместо этого он медленно поднялся с кресла, подошел к высокому окну и посмотрел на серое небо. Тишина затянулась. 1х почувствовали неладное. Отец никогда не молчал просто так. Он что-то обдумывал. — 1x1x1x1, — начал он, не оборачиваясь. — Мне нужно поговорить с тобой о деле. — О каком деле? — насторожились они. Теламон повернулся. В его взгляде была твердость, смешанная с грустью. Так смотрят на птицу, которой пора покидать гнездо. — Тебе девятнадцать. Ты достаточно взрослый, чтобы понимать ответственность перед родом. Я не вечен, и поместье Шедлетских должно иметь наследника. Сердце 1х пропустило удар. Нет. Только не это. Они знали, о чем пойдет речь, но гнали от себя эту мысль, как самый страшный кошмар. — Папа… — Дай мне закончить, — мягко перебил Теламон. — Я договорился о твоей помолвке. Слова упали в тишину библиотеки, как камни в глубокий колодец. 1x1x1x1 замерли, не в силах поверить. — О моей… помолвке? — голос сорвался на хрип. — С кем? Почему ты не спросил меня? — Семья Вудвортов — древний род. Они не чуждают таких, как мы, — Теламон кивком указал на их общие с ним нечеловеческие черты: крылья, перья. — Это хорошая партия. Их дочь, Виктория, ровесница тебе. Капризна, избалована, но в жене это не самый страшный порок. Главное — кровь. — Ты продаешь меня, как чистокровного жеребца? — 1х вскочили с кресла, их красные глаза полыхнули гневом. Белые крылья на пояснице распахнулись, хотя они этого даже не заметили. — Я не хочу! Я не готов! И… я не… Они запнулись. Они не знали, как объяснить отцу, что не чувствуют себя ни мужчиной, ни женщиной в том смысле, который вкладывают в это люди. Что мысль о браке, о роли «мужа» или «жены» вызывает в них ужас. Теламон подошел ближе и положил тяжелую ладонь им на плечо, заставляя крылья сложиться. — Я знаю, — тихо сказал он. — Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь. И мне все равно. Ты — мой ребенок. И я хочу, чтобы у тебя был дом, семья и защита, когда меня не станет. Вудворты — влиятельны. Этот союз даст тебе безопасность. — Безопасность? — горько усмехнулись 1х. — Заперев меня в клетке с капризной куклой? — Это не клетка. Это долг. Перед родом, перед кровью. Мы не простые люди, 1х. Мы — Шедлетские. И мы не бегаем от долгов, — голос Теламона стал тверже. — Ты поедешь к ним сегодня. Познакомишься с ней. Возможно, все не так страшно, как ты думаешь. 1х хотели закричать, затопать ногами, разбить что-нибудь. Но они посмотрели в глаза отца и увидели в них не жестокость, а усталую заботу. Он правда верил, что делает как лучше. А спорить с Теламоном, когда он принял решение, было бесполезно. Они унаследовали от него эту черту — упрямство. — Когда ехать? — спросили они глухо, сдаваясь. — Через час. Экипаж подадут. И, 1х… — он взял их лицо в свои ладони, большие и теплые. — Будь собой. Не прячься. Если она не примет тебя настоящего, значит, этот брак не нужен нам вовсе. В этих словах была вся любовь, на которую был способен суровый Теламон. 1х кивнули, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Час пролетел незаметно. Переодевшись в дорожный костюм, 1x1x1x1 сели в экипаж. За ними захлопнулась дверца, кучер щелкнул кнутом, и лошади тронулись с места. За окном поплыли серые поля, готовящиеся к зиме, голые ветки деревьев и низкое небо. Казалось, что сама природа оплакивала их судьбу. Дорога до поместья Вудвортов заняла несколько часов. 1х почти не смотрели в окно, погрузившись в мрачные мысли. Их утешало только одно: если этот день окажется совсем невыносимым, они всегда могут сбежать. В лес, в поля, куда угодно. Крылья не для полета, но ноги у них хорошие, убегут быстро. Наконец, экипаж въехал в ворота и остановился у парадного входа трехэтажного особняка, отделанного белым камнем. Он выглядел богато, но безвкусно; слишком вычурно, слишком много лепнины, слишком много позолоты. Дворецкий, высокий, как жердь, встретил их у входа. — Молодой господин Шедлетский? — осведомился он тоном, не терпящим возражений. — Прошу следовать за мной. Господа ожидают в малой гостиной. 1x1x1x1 глубоко вздохнули, поправили воротник рубашки — их руки слегка дрожали — и шагнули внутрь. Запахло духами, полировкой и фальшью. Начиналось знакомство с будущей женой.

Глава 3. Виктория

Малая гостиная оказалась не такой уж и малой. Огромная комната, залитая светом из высоких окон, была заставлена мягкой мебелью, обитой розовым шелком. Повсюду стояли вазы с цветами, источающие приторный аромат, и висели картины с пасторальными сценами, от которых веяло скукой. В центре этого великолепия, на диване, обитом белым плюшем, восседала дама. На вид ей было чуть за пятьдесят, она была одета в платье с таким количеством кружев и рюшей, что напоминала свадебный торт. Рядом с ней, в кресле, сидел грузный мужчина с красным лицом и тяжелым взглядом — глава семьи Вудворт. Но взгляд 1x1x1x1 сразу же приковала к себе фигура, стоящая у окна. Девушка. Виктория. Она была красива той холодной, фарфоровой красотой, которая кажется ненастоящей. Светлые локоны, уложенные в сложную прическу, большие голубые глаза, тонкие черты лица, платье из бледно-лилового шелка. Она напоминала куклу, которую поставили на полку и забыли. И, как у любой куклы, у нее было выражение лица, говорящее о том, что весь мир создан для ее удовольствия. — А, вот и наш гость! — голос миссис Вудворт прозвучал слащаво и фальшиво. — Проходите, дорогой 1x1x1x1! Мы так много слышали о вас от вашего батюшки. Какой вы… интересный. Она окинула их взглядом, задержавшись на маленьких белых крылышках в волосах и на чуть прикрытом челкой красном глазе. В ее взгляде читалось любопытство, смешанное с легкой брезгливостью, которую она старательно скрывала. — Миссис Вудворт, мистер Вудворт, — 1х вежливо поклонились, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Крылышки на голове предательски дрогнули. — Благодарю за приглашение. — Виктория, дорогая, подойди к нам, — пропела мать. Девушка у окна нехотя оторвалась от созерцания сада и грациозной, но совершенно неестественной походкой приблизилась к дивану. Она остановилась в двух шагах от 1х и оглядела их с ног до головы. Ее взгляд был цепким, оценивающим, как у торговки на рынке, приценивающейся к товару. Она смотрела на их белую кожу, на их странные глаза, на крылья. Ее губки, накрашенные розовой помадой, чуть скривились. — Здравствуйте, — голос у Виктории оказался тонким и неприятным. кто там говорил, что лишь по голосу да внешности не судят? — Маменька сказала, что у вас есть крылья. Я думала, они больше. Это было первое, что она сказала своему потенциальному жениху. 1x1x1x1 почувствовали, как внутри закипает раздражение. Они сжали челюсть и нехотя заставили себя улыбнуться. — Добрый день, Виктория. Они расправляются до нужного размера, когда требуется, — сухо ответили они, намекая на крылья на пояснице. — О, правда? — Виктория наморщила носик, демонстрируя полное отсутствие интереса. — А вы всегда так одеваетесь? Так… по-мужски. Я думала, вы будете в чем-то более… нарядном. — Я предпочитаю комфорт, — парировали 1х, чувствуя, как еще немного и они нагрубят. — Садитесь, садитесь, — засуетилась миссис Вудворт, пытаясь сгладить неловкость. — Виктория, детка, будь полюбезнее с гостем. Виктория театрально вздохнула и опустилась на краешек кресла, всем своим видом показывая, как ей это все скучно. Начался разговор, который 1х про себя окрестили «ярмаркой невест». Мистер Вудворт, почти не вмешиваясь, лишь изредка хмыкал и поглаживал бокал с портвейном. Миссис Вудворт расхваливала таланты дочери: как она прекрасно играет на клавесине — разумеется, «Лунную сонату», как и все, — как изящно вышивает и как мечтает о большой любви. Виктория же смотрела на 1х с плохо скрываемой скукой и высокомерием. Она то поправляла локон, то рассматривала свои ногти, то бросала на гостя взгляды, которые должны были означать: «ты мне еще не доказал, что достоин меня». — А вы умеете танцевать? — вдруг спросила она, перебив мать на полуслове. — Я просто обожаю балы. Представляю наше венчание: сотни свечей, море цветов и я в белом платье с самым длинным шлейфом во всем графстве. Вы сможете обеспечить мне такой праздник? 1х смотрели на нее и понимали: это не женщина, не человек даже. Это пустота, обернутая в красивые тряпки. Ей было плевать, кто стоит перед ней — 1x1x1x1, конюх или принц Уэльский. Главное — шлейф, цветы и чтобы все смотрели на нее. — Я сделаю все, что будет в моих силах, — сухо ответили 1х, чувствуя себя персонажем дешевой пьесы. — А ваши крылья не будут мешаться? — продолжала допрос Виктория. — Ну, когда вы будете обнимать меня? И они… они не линяют? Представляю, как это неприятно — найти перо в супе. Терпение 1x1x1x1 лопнуло. Точно так же, как лопается перетянутая струна. Они резко встали, заставив миссис Вудворт вздрогнуть. — Прошу меня простить, — сказали они, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все кипело. — Мне нужно… подышать воздухом. Ваш парфюм слишком… насыщенный для меня. Не дожидаясь ответа, они вышли из гостиной, игнорируя удивленные возгласы миссис Вудворт. Сердце колотилось где-то в горле. Это была катастрофа. Хуже не придумаешь. Отец ошибался. Эта девушка была пуста и бездушна. И мысль о том, чтобы прожить с ней жизнь, вызывала физическую тошноту. В коридоре 1х остановились, прислонившись лбом к прохладной стене. Что делать? Бежать? Вернуться домой и сказать отцу «нет»? Они представили его лицо, полное разочарования. Но и представить себя рядом с этой куклой они тоже не могли. Внезапно их размышления прервал какой-то звук. Странный, необычный для этого скучного дома. Это был смех. Но не злой и не насмешливый, как у Виктории. А звонкий, искренний и… немного безумный. 1х оторвались от стены и прислушались. Звук доносился из-за угла, из боковой двери, ведущей, судя по всему, в заброшенную часть сада. Там, за живой изгородью, виднелась старая, покосившаяся беседка. Повинуясь не столько разуму, сколько инстинкту, который когда-то заставлял их убегать от реальности в грезы, 1x1x1x1 направились на звук. Они толкнули скрипучую калитку и вошли в запущенный сад. Здесь пахло сыростью, прелыми листьями и еще чем-то… пряным, незнакомым. В беседке кто-то был. Высокая фигура в элегантном костюме стояла к ним спиной, разглядывая что-то на столике. Человек был одет с иголочки: белоснежная рубашка, темно-синий, почти черный, жилет, идеально сидящие брюки того же оттенка и начищенные до блеска черные туфли. На голове красовалась шляпа-цилиндр, повязанная белоснежной лентой. В руке незнакомец держал странный предмет — механического зайца, который дергал ушами в такт тикающему механизму внутри. — Вы опоздали! — воскликнул незнакомец, даже не оборачиваясь. — На целую вечность опоздали! Хотя, если подумать, для Страны Чудес вечность — понятие растяжимое. Вы как считаете? 1x1x1x1 замерли на месте, чувствуя, как по спине пробежал холодок узнавания. — Простите? — тихо спросили они. Человек резко обернулся. У него была желтая кожа, такого странного, теплого оттенка, и такие же желтые волосы, чуть длиннее плеч, небрежно собранные в хвост. Но самое главное — это были его глаза. Карие, почти золотые в лучах пробивающегося сквозь тучи солнца. Они горели таким живым, безумным, но в то же время пронзительным умом, что 1х показалось, будто этот взгляд видит их насквозь, до самых костей, до самого дна души. Он широко улыбнулся, и эта улыбка была подобна вспышке молнии — ослепительной и опасной. — А вот и Алиса! — воскликнул он так, словно увидел старого друга. — А я уж думал, королева снова перепутала приглашения. Меня, кстати, зовут Джон. Джон Доу. Но для вас, — он сделал шаг вперед и элегантно поклонился, — просто Шляпник. Присаживайтесь! Чай остывает, а безумствовать лучше в теплой компании! И тут мир вокруг 1x1x1x1 покачнулся. Запахло мятой, бергамотом и чем-то сладким. Беседка вдруг перестала быть старой и заброшенной. Она расцвела красками, стол накрылся сам собой, уставленный чайниками, чашками и пирожными. А трава под ногами… она снова стала синей.

Глава 4. Чай не по расписанию

Мир схлопнулся и расширился одновременно. 1x1x1x1 показалось, что воздух стал плотнее, словно они нырнули в теплую медовую реку. Синяя трава шелестела у ног, щекоча лодыжки сквозь тонкую кожу дорожных ботинок. Старая беседка, только что готовая рассыпаться от ветхости, теперь сияла свежей краской: белой с золотыми полосками, которые вились по деревянным колоннам, как живые змеи. Стол ломился от яств. Чего тут только не было! Фарфоровые чайники всех форм и размеров — от крошечных, похожих на наперстки, до огромных, пузатых, из носиков которых шел ароматный пар. Чашки стояли вверх дном, лежали на боку и даже парили в воздухе, слегка покачиваясь в такт невидимой музыке. Пирожные переливались всеми цветами радуги, а одно, похожее на маленький вулкан, даже извергало шоколадную лаву. — Вы что-то со мной сделали, — выдохнули 1х, чувствуя, как маленькие крылышки на голове встали дыбом. — Это не по-настоящему. — А что есть настоящее? — Джон Доу уже сидел за столом, вогрузив ногу на ногу и задумчиво помешивая ложечкой в чашке, хотя чая там не было. — Ваше отчаяние, например, было настоящим. Очень настоящим. Я его почувствовал аж отсюда. — Он постучал себя по носу и подмигнул. — Пахнет как полынь и мокрая земля. Не самый приятный букет, скажу я вам. Они хотели возразить, сказать, что это просто игра воображения, дурной сон или продолжение ночного кошмара. Но 1x1x1x1 вдруг поймали себя на мысли, что здесь, в этом безумном месте, им было... спокойнее. Да, здесь трава была синей, а чайники летали, но здесь никто не смотрел на их крылья с брезгливостью. Здесь даже не спросили, как к ним обращаться. — Садитесь же! — Джон указал на стул напротив себя. — Чай остывает, время утекает, а мы еще не обсудили самое главное. Как вам погода? Нравится? Можно заказать другую. Хотите, будет снег? — Он щелкнул пальцами, и над их головами закружились несколько снежинок, но, долетев до земли, они превращались в маленькие мармеладки. — Или дождь из лимонада? Это сейчас популярно в этом сезоне. — Я... — 1х сделали шаг вперед, но остановились. Их гендерфлюидная натура, всегда чутко реагирующая на обстановку, сейчас замерла в странном равновесии. Здесь не было ни мужского, ни женского. Был только этот безумный сад и человек в шляпе. — Я не Алиса. Меня зовут 1x1x1x1. Можно просто... — Они не успели договорить, прежде чем их нагло перебили. — О, длинное имя, — Джон ничуть не удивился. Он достал откуда-то из-под стола огромные часы на цепочке, посмотрел на них, потом перевернул вверх тормашками и послушал тиканье. — Часы говорят, что вы ошибаетесь. Или я ошибаюсь. Или часы врут. Но они никогда не врут! — Он театрально понизил голос. — Они просто показывают не то время, которое нужно. А по какому времени вы живете? По летнему? По зимнему? По времени пить чай или по времени спасаться от Брандахлыста? — От кого? — 1х наконец опустились на краешек стула, чувствуя, что ноги перестали слушаться. Стул был мягким, как облако, и пах лавандой. — От Брандахлыста! — Джон всплеснул руками, расплескав воображаемый чай. — Огромный, зубастый, любит кушать капризных невест и непослушных женихов. Особенно тех, кто не пьет чай в пять часов. А вы пьете чай в пять часов? — Сейчас не пять часов, — машинально ответили 1х, бросив взгляд на небо. Солнце там стояло на месте, но тени от деревьев почему-то ползли в разные стороны. — Вот! — Джон наставил на них палец, и на кончике его пальца вдруг расцвел маленький цветок. — Катастрофа! Если сейчас не пять часов, а вы пьете чай, значит, вы пьете чай не вовремя. А если вы пьете чай не вовремя, значит, Брандахлыст уже близко! — Он замолчал и уставился на 1х своими карими глазами, в которых плясали бесенята. Потом вдруг рассмеялся; тем самым звонким, искренним смехом, который они услышали из коридора. — Шучу! Нет никакого Брандахлыста. Или есть? — Он задумался, почесал подбородок. — Пожалуй, есть. Вчера точно был. Но сегодня вторник, а по вторникам Брандахлыст в гостях у Сонь. 1x1x1x1 смотрели на него и чувствовали, как напряжение последних часов — нет, последних недель — начинает потихоньку отпускать. Этот человек, Джон Доу, был абсолютно, тотально безумен. И в этом безумии была какая-то спасательная логика, логика мира, где не нужно притворяться. — Зачем вы здесь? — спросили они тихо, принимая из его рук чашку, которая вдруг оказалась у них в ладонях. Чай был горячим, пах малиной и мятой, совсем как тот, что заваривала им няня в детстве, когда они болели. — Затем же, зачем и вы, — Джон перестал улыбаться, и на одно мгновение его лицо стало серьезным, даже мудрым. — Искать то, чего не хватает. Или убегать от того, чего слишком много. — Он кивнул в сторону особняка Вудвортов, который виднелся за синей травой, но теперь казался далеким, как игрушечный. — У вас там все плохо. Я слышу, как скрипят ваши крылышки. Они хотят расправиться, но вы их держите. Не надо держать. Здесь можно всё. И правда — белые крылья на пояснице, которые 1х всю жизнь привыкли держать сложенными, чтобы не цепляться за одежду и не пугать людей, вдруг сами собой расслабились и чуть приоткрылись. Это было так приятно, так освобождающе, что у них даже защипало в глазах. — А вы? — спросили они, чтобы скрыть внезапное волнение. — Чего не хватает вам? Джон задумался. Это была не простая задумчивость — казалось, он провалился в себя, в какие-то глубины, куда даже солнечный свет не проникает. Механический заяц на столе продолжал дергать ушами, отсчитывая секунды. — Мне? — переспросил он наконец. — Мне не хватает времени. Странно, да? Я — Шляпник, я живу вне времени, я его гну, мну, переставляю местами, а мне его не хватает. — Он вдруг резво вскочил, подбежал к 1х и, схватив их за руку, потащил куда-то в глубь сада. — Идемте! Идемте скорее, пока часы не передумали! Я покажу вам кое-что! 1x1x1x1, спотыкаясь о синюю траву и пытаясь удержать чашку с чаем, побежали за ним. Белые волосы развевались на бегу, платье, в котором они оказались каким-то непонятным образом, путалось в ногах, но сейчас это было неважно. Важно было не отстать от этого безумца, потому что, кажется, он знал то, чего не знали они. Они выбежали на поляну, где стояло нечто невероятное. Это были часы. Но не обычные. Огромный механизм, высотой в два человеческих роста, состоял из тысяч шестеренок, которые медленно вращались, переливаясь золотом и серебром. Стрелки — длинная и короткая — хаотично дергались, то бежали вперед, то возвращались назад, то замирали на месте. Вокруг механизма висели в воздухе цифры — не только римские или арабские, но и какие-то совсем странные символы, похожие на руны. — Моя гордость! — Джон раскинул руки, представляя свое творение. — Машина времени. Почти. Пока она умеет только показывать все времена сразу. Хотите посмотреть свое будущее? — Нет! — слишком поспешно выпалили 1х. — То есть... я не уверен... или не уверена...? — Они запнулись. — Я не знаю, как правильно. — А, не переживайте, — Джон махнул рукой. — Здесь это неважно. Здесь вы можете быть кем угодно и когда угодно. Хотите быть чайником? Пожалуйста! — Он щелкнул пальцами, и один из чайников на столе подпрыгнул и поклонился. — Хотите быть птицей? — Он посмотрел на их крылья. — Хотя вы уже полуптица. Хотите быть никем? Тоже можно. Никем быть даже проще всего. Он подошел к механизму и положил руку на одну из шестеренок. Та послушно замедлила ход. — Смотрите, — тихо сказал он. — Видите эту линию? Это ваша. 1х подошли ближе. Внутри механизма, среди тысяч золотых искр, действительно пульсировала одна тонкая серебряная нить. Она тянулась из ниоткуда в никуда, но на ней, как бусины, висели моменты. Вот маленькая 1х с отцом, вот первое осознание себя, вот сегодняшнее утро... а дальше нить раздваивалась, растраивалась, распадалась на сотни вариантов. — В одной реальности вы женитесь на Виктории и живете долгую скучную жизнь, — прокомментировал Джон, водя пальцем по воздуху. — В другой — сбегаете из дома и становитесь пиратом. В третьей — вас съедает Брандахлыст. В четвертой... — Он замолчал. — В четвертой? — переспросили 1х, завороженно глядя на нити. — В четвертой вы остаетесь здесь, — Джон повернулся к ним, и его карие глаза снова стали серьезными. — В Стране Чудес. Навсегда. Тишина повисла между ними, тяжелая и звонкая одновременно. Механизм тикал, стрелки дергались, где-то вдалеке закаркала ворона, но ее карканье звучало как смех. — Я не могу, — прошептали 1х. — Там отец. Мой долг. — А здесь — ваш выбор, — мягко возразил Джон. Он снова стал тем странным, мудрым существом, которое на мгновение выглянуло из-под маски безумца. — Знаете, в чем разница между нами, обитателями Страны Чудес, и вами, людьми из мира за гранью? Мы всегда выбираем. Даже если выбор безумен, даже если он ведет в никуда, мы выбираем. А вы позволяете выбирать за вас. Он снял свою шляпу и протянул ее 1х. Та была тяжелой, пахла пылью и мятой. — Примерьте, — предложил он. — Вдруг подойдет? 1x1x1x1 взяли шляпу дрожащими руками. Она действительно подошла — села идеально, словно была сшита специально для них. Белая лента на темно-синем фоне перекликалась с их белыми волосами. И в тот момент, когда шляпа коснулась их головы, они услышали голоса. Тысячи голосов, шепчущих, кричащих, поющих. Голоса всех, кто когда-либо носил эту шляпу. Голоса всех Шляпников, живших до Джона. — Не бойся, — шептал один. — Прыгай, — кричал другой. — Время — это просто способ не делать всё сразу, — напевал третий. 1х сорвали шляпу с головы, тяжело дыша. Красные глаза расширились от изумления. — Что это было? — Это была Страна Чудес, — Джон взял шляпу обратно и бережно водрузил на голову. — Она здоровается. Ты ей понравился. — Он перешел на «ты» так естественно, будто они были знакомы всю жизнь. — Обычно она сразу кусает новеньких, а тут просто шепчет. Редкий случай. 1x1x1x1 опустились на траву, совершенно обессиленные. Слишком много впечатлений за один день. Сначала кошмар, потом разговор с отцом, потом ужасная Виктория, а теперь это. Безумный сад, механические зайцы, говорящие шляпы и какой-то безумный, но мудрыми глазами, Шляпник. — Ты устал, — Джон присел рядом на корточки. Его тон снова изменился, стал заботливым, почти нежным. — Здесь время течет иначе. То, что тебе показалось получасом, в твоем мире могло быть всего лишь мгновением. Или наоборот — вечностью. Сложно сказать. Часы врут, помнишь? Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, провел пальцем по одному из маленьких крылышек на их голове. 1х вздрогнули, но не отодвинулись. Прикосновение было теплым, успокаивающим. — Красивые, — просто сказал Джон. — Не прячь их больше. Ни здесь, ни там. Они — часть тебя. А ты — часть этого мира. Иначе бы ты сюда не попал. — Я попал случайно, — возразили 1х, но в голосе не было уверенности. — Случайностей не бывает, — Джон встал и отряхнул колени. — Бывает только неправильно прочитанное расписание. Слушай, — он вдруг оживился, — хочешь, я научу тебя делать настоящий безумный чай? Не тот, что пьют в твоем мире с бутербродами или за светскими беседами, а настоящий. Тот, от которого внутри все переворачивается и становится на свои места? И, не дожидаясь ответа, он схватил 1х за руку и потащил обратно к столу, где чайники уже выстроились в шеренгу, готовые к бою.

Глава 5. Рецепт безумного чая

— Первое правило «безумного чаепития», — Джон поднял указательный палец вверх, и на его кончике снова расцвел цветок, на этот раз синий, — никаких правил! 1x1x1x1, все еще слегка ошарашенные, сидели за столом, наблюдая за тем, как Шляпник колдует над чайниками. Он двигался с грацией танцора и скоростью фокусника. В одной руке у него появилась сахарница, из которой сахар вылетал сам собой и аккуратными кубиками укладывался в чашки. В другой — заварочный чайник, из носика которого шел пар, рисующий в воздухе причудливые фигуры. — Второе правило, — продолжил Джон, подпрыгивая на одной ноге, — если правила все-таки есть, их надо нарушать! Но красиво. Как это делаешь ты? — Я? — переспросили 1х. — Я ничего не делаю красиво. Я просто... живу. — О! — Джон замер с чайником в руке. — Это самое красивое, что можно делать. Жить. Просто жить. Но ты не просто живешь, ты выживаешь. Это разные вещи. — Он налил в чашку что-то ярко-зеленое. — Держи. Глоток смелости. 1х взяли чашку, понюхали. Пахло лесом после дождя и почему-то свежим хлебом. Они сделали маленький глоток. По телу разлилось тепло, страхи отступили, плечи расправились. Крылья на пояснице, и без того расслабленные, чуть приподнялись, словно готовые распахнуться для полета. — Ого, — выдохнули они. — Что это? — Секретный ингредиент, — Джон подмигнул и понизил голос до заговорщического шепота. — Капля безумия, щепотка абсурда и три слезы смеющегося философа. Но главное, так это время. Чай должен завариваться ровно столько, сколько нужно, чтобы спеть одну безумную песню от начала до конца. — Какую это еще... песню? — заинтересовались 1х. — Любую! — Джон вдруг вскочил на стул и заорал во все горло: — КОРОЛЬ ВАРЕНЬЯ УПАЛ С ЗАБОРА И СЛОМАЛ СЕБЕ ТРИ НОСА! Механический заяц на столе подпрыгнул и задергал ушами в такт. Чашки на столе одобрительно зазвенели. А из-за кустов синей травы вдруг выглянули любопытные мордочки; то ли кролики, то ли кто-то еще, 1х не успели разглядеть. — Видишь? — Джон спрыгнул со стула и раскланялся, как после концерта. — Идеальное время. Ровно столько, сколько нужно, чтобы чай настоялся и стал тем, чем он должен стать. — И чем же он должен стать? — 1х допили чай до дна и почувствовали, как в голове проясняется, а мысли становятся кристально чистыми. — Лекарством, — серьезно ответил Джон, садясь напротив. — От всего. От страха, от скуки, от одиночества. — Он посмотрел на них внимательно, изучающе. — Ты очень одинок, да? Там, в своем мире. 1х хотели возразить, сказать, что у них есть отец, что они не одиноки. Но слова застряли в горле. Потому что Джон был прав. Рядом с отцом они чувствовали любовь и защиту, но не понимание. Отец любил их, но не всегда понимал. Или, можно сказать, и вовсе не понимал. А здесь, в этом безумном саду, сидел человек, который смотрел прямо в душу и видел все — каждый страх, каждую тайну, каждую надежду. — Да, — признались они тихо. — Очень. Джон кивнул, принимая это признание как должное. — Здесь ты не будешь одинок. Если захочешь, конечно. Страна Чудес не навязывается. Она просто открывает двери. А войти или нет — решаешь ты. — Но я не могу остаться, — повторили 1х, но теперь в голосе звучала тоска. — Там отец, там... — Они махнули рукой в сторону особняка. — Там моя жизнь. — А здесь — твоя смерть? — Джон склонил голову набок. — Или другая жизнь? Кто знает, кто знает... Время, оно такое... хитрое. Может, ты уже был здесь тысячу раз. Может, ты никогда отсюда и не уходил. Может, твой отец... — Он осекся, и по его лицу пробежала тень. — Что мой отец? — насторожились 1х. — Ничего, — слишком быстро ответил Джон и отвернулся. — Просто мысли вслух. Безумные мысли. Я же безумен, забыл? Он снова стал прежним — суетливым, безумным, веселым. Достал откуда-то из-под стола огромный торт, украшенный свечами, которые горели синим пламенем. — У кого-то сегодня день рождения? — спросил он, оглядываясь. — Нет? Ах да, точно, у меня. Каждый день — мой день рождения! Хочешь кусочек? Внутри сюрприз! 1x1x1x1 чувствовали, что разговор про отца был важен, что Джон что-то недоговаривает, но спрашивать дальше не решились. Слишком хорошо им было здесь, слишком спокойно. Хотелось просто сидеть и слушать этот безумный щебет, пить волшебный чай и смотреть, как механический заяц дергает ушами. Но в то же время они не доверяли этому безумцу. — А как ты попал сюда? — спросили они вместо этого. — В Страну Чудес? Джон замер с куском торта в руке. Свечи на торте погасли сами собой. Тишина снова стала тяжелой, но на этот раз в ней не было угрозы; только грусть. — Я всегда был здесь, — ответил он наконец. — Я родился здесь. Для меня ваш мир это очень странная... сказка. Страшная иногда. Непонятная. Там слишком много правил. Слишком много «надо» и «должен». Здесь хотя бы можно быть собой. Даже если ты — безумный Шляпник, который разговаривает с чайниками. — И часто они отвечают? — улыбнулись 1х. — Всегда! — Джон расплылся в ответной улыбке. — Вот этот, например, — он кивнул на пузатый чайник с отбитым носиком, — большой философ. Все спорит со мной о смысле жизни. А этот, — он показал на изящный фарфоровый чайничек с розами, — сплетница. Знает все секреты и ужасно любит их рассказывать. Но я никому не говорю, — заговорщически шепнул он. — Умею хранить тайны. За разговорами время летело незаметно. Солнце в этом странном мире так и не сдвинулось с места, но тени от деревьев успели поменять направление несколько раз. 1х выпили еще чаю, съели по куску торта — внутри действительно оказался сюрприз: маленькое колечко с камешком, цвет которого менялся в зависимости от освещения, — и даже танцевали под музыку, которую играли чайники, стуча крышечками. Но танцевали они, конечно же, не по своей воле. Джон, когда понял, что они танцевать не собираются, сделал им чай с интересным названием: «потанцульки». После такого 1х, конечно же, с недоверием брал кружку у него с рук. — Мне пора, — вдруг сказали 1х, хотя внутри зарождалось странное чувство противоречия, будто он должен был тут остаться. — Меня, наверное, уже ищут. Та капризная кукла и ее родители. — Виктория, — кивнул Джон, и его лицо на мгновение стало брезгливым. — Да, она еще та... штучка. Не ходи к ней. Останься. — Не могу. — Можешь. Просто не хочешь. Пока не хочешь. — Джон встал и протянул им руку. — Я провожу тебя до границы. Но знай: дверь всегда открыта. Тебе достаточно просто... захотеть. Он повел их через синюю траву обратно к беседке, которая по мере приближения снова становилась старой и заброшенной. Краски тускнели, чайники исчезали, механический заяц превратился в обычную деревянную игрушку, забытую кем-то давным-давно. У самой калитки Джон остановился. — На, возьми, — он протянул им маленький медальон на цепочке. Внутри оказались крошечные часики, которые шли... задом наперед. — Чтобы помнила: время не линейно. То, что было вчера, может стать завтра. То, что случится завтра, уже случилось вчера. Не дай им себя сломать, Алиса. Не дай им сделать из тебя такую же куклу, как она. 1x1x1x1 взяли медальон, и от его тепла по телу снова разлилось спокойствие. — Меня зовут 1x1x1x1, — напомнили они мягко. — Я знаю, — улыбнулся Джон, и в этой улыбке было столько тепла, что у 1х перехватило дыхание. — Но для меня ты будешь Алисой. Потому что Алиса — это та, кто ищет чудеса. А ты ищешь. Я вижу. Он шагнул назад, в синюю траву, и начал таять, как утренний туман. — До встречи, Алиса, — донеслось уже издалека. — Жди приглашения. Оно обязательно придет. И не забудь про чай! Чай — это важно! Исчез. Вместе с ним исчезла синяя трава, исчезло странное свечение, исчез запах мяты и бергамота. 1x1x1x1 стояли в старом запущенном саду особняка Вудвортов, сжимая в руке медальон с обратными часами. Было тихо. Где-то в доме истерично кричала Виктория: — Он ушел! Он посмел уйти, пока я с ним разговаривала! Маменька, он меня оскорбил! А 1х стояли и улыбались. Впервые за долгое время — искренне. Они убрали медальон под рубашку, ближе к сердцу, расправили плечи, распустили крылья на пояснице — Пусть видят! — подумал он и уверенным шагом направились к экипажу. Кучер, дремавший на козлах, встрепенулся. — Домой, — приказали 1х голосом, не терпящим возражений. — Немедленно. — Но как же... господа Вудворт? — растерялся кучер. — К черту Вудвортов, — отрезали 1x1x1x1, забираясь в экипаж. — Домой. К отцу. Карета тронулась. А в кармане у 1х лежало маленькое перышко — желтое, теплое, пахнущее мятой. Они не заметили, когда Джон успел его туда положить. Смотря на это перышко, 1х поняли, что оно вызывало у них странные чувства: спокойствие и страх. А самое главное напоминало: Страна Чудес существует. И там их ждут. — Стоит быть осторожнее с этим безумцем. — Перо засовывают назад в карман кофты — 1х уже свыклись с резким изменением одежды — и тяжко вздохнули. — Он слишком странный и явно чего-то не договаривает. А еще... — лицо 1х кривится, выражая гримасу недовольства, — такое лицо бывает, когда ешь чистый лайм, не окуная его в сахар или мед — когда они вспоминают лицо Джона. — ...он меня раздражает.