7 смертельных грехов Великобританцев

Снег в Колдовстворце никогда не таял до конца, даже в мае. Он лежал плотным, ослепительно белым саваном на остроконечных крышах башен, и каждый раз, когда я смотрела в окно, мне казалось, что эти купола-луковицы с их тяжелыми золотыми крестами просто придавливают меня к земле. Я поправила воротник своей темно-синей мантии, расшитой серебряной нитью. На груди холодил кожу медный крестик — обязательный атрибут учеников нашего факультета. Для всех это был символ защиты, для меня — очередная цепь. — Рахиль, ты опять витаешь в облаках? — Голос отца Арсения, нашего декана, прозвучал как удар хлыста. — Напомни-ка мне, почему именно ты стоишь здесь, у главных ворот, а не молишься в часовне со всеми? Я медленно повернула голову. Мои глаза, которые многие называли «пустыми», встретились с его строгим взглядом. — Потому что я единственная на всем курсе, кто в совершенстве владеет английским, отче, — ответила я тихо, стараясь скрыть яд в голосе. — Моя мать считала, что знание языков — это ключ к дверям, которые закрыты для простых смертных .За спиной раздался приглушенный смешок. Это был Иван — сын высокопоставленного чиновника из Магического Веча. Он и его свита всегда находили повод уколоть меня. — Ключ к дверям? Скорее, метла для чистки каминов, — шепнул Иван так, чтобы я услышала. — Твои родители-вероотступники только и могли, что водиться с чужеземцами. Жаль, что они не научили тебя магии посильнее, прежде чем… ну, ты знаешь. Погибнуть так бесславно. Я сжала кулаки в карманах мантии. Ногти впились в ладони. Внутри меня всё кричало: «Вы ничего не знаете! Мои родители искали путь к звездам, пока вы гнили в своих молитвах!». Но вслух я не произнесла ни слова. В Колдовстворце смирение — это щит. Если я сорвусь, меня просто сотрут в порошок. — Довольно, — холодно бросил декан, хотя я видела, что слова Ивана не вызвали у него ни капли возмущения. — Англичане прибудут через минуту. Ты, Рахиль, будешь их тенью. Будешь переводить каждое их слово, следить, чтобы они не осквернили наши святыни своим невежеством, и... улыбаться. Ты лицо школы для этих «героев». «Лицо школы», — горько подумала я. Скорее, коврик для ног, об который они будут вытирать свои заграничные сапоги. Я ненавидела это поручение. Я ненавидела этот холод. И больше всего я ненавидела этих «героев», о которых трубили все газеты. Гарри Поттер. Мальчик-который-выжил. Очередной любимчик судьбы, которому всё далось просто так. В воздухе внезапно задрожало марево. Пространство перед воротами пошло рябью, и тяжелый запах ладана смешался со вспышкой чистой энергии портала. Они появились внезапно. Группа подростков в нелепых для нашего климата легких мантиях, во главе с высоким стариком с бородой до пояса. В центре стоял он. Растрепанные волосы, очки и шрам, который светился красным на морозе. Я сделала шаг вперед, натянув на лицо свою самую кроткую, самую «ангельскую» маску, которую так долго тренировала перед зеркалом. — Добро пожаловать в Колдовстворец, — произнесла я на безупречном английском, глядя прямо в глаза Поттеру. — Меня зовут Рахиль. Я буду вашим проводником в этом... священном месте. Гарри Поттер моргнул. Он выглядел растерянным, почти жалким в этом снежном плену. Холод пробирался под мантию, но я стояла неподвижно, как одна из тех каменных статуй великомучеников, что украшали вход в главный собор Колдовстворца. Сзади я слышала противное хихиканье Ивана и шепот девчонок с его курса. — Смотрите, наша «святоша» выстроилась во фрунт. Надеется, что англичане заберут её с собой в чемодане? — прошипела Катя, чьи родители владели целыми поместьями под Новгородом. — Кому она там нужна с её сомнительной кровью? Разве что полы мыть в их министерстве. Я не обернулась. Мои глаза были прикованы к высокой фигуре в мантии цвета полночи — Альбусу Дамблдору. Он сошел с платформы портала первым, и снег под его ногами будто сам собой превращался в чистый лед, не смея пачкать подол его одеяния — Добро пожаловать, — повторила я, когда он подошел ближе. Мой голос не дрогнул, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Отец Арсений и ректор Колдовстворца приветствуют вас в стенах нашей обители. Арсений шагнул вперед, его тяжелый серебряный крест на массивной цепи звякнул, ударившись о пуговицу подрясника. — Рахиль, дитя мое, не будь так официальна, — приторно-сладко произнес он, хотя я знала: за этим тоном скрывается приказ «не смей опозорить школу». — Мистер Поттер, кажется, совсем замерз. Наш климат суров к тем, кто привык к мягким туманам Британии. — Сказал он на почти неразборчивом британском Я перевела взгляд на Гарри. Он стоял чуть позади директора, неловко поправляя шарф своего факультета — кричаще-красный на фоне нашего строгого синего. Рядом с ним рыжий парень — Уизли, кажется — откровенно пялился на золотые маковки наших башен, а кудрявая девчонка уже что-то строчила в блокноте, едва не касаясь носом наконечника пера. — Мне... мне нормально, спасибо, — пробормотал Поттер, глядя на меня. В его зеленых глазах не было того высокомерия, которого я ждала. Там была... усталость? И какое-то странное любопытство. — Рахиль проводит вас в ваши покои в Восточной башне, — распорядился отец Арсений, слегка подтолкнув меня в спину. Рука у него была тяжелая и холодная. — Она будет вашей переводчицей и наставницей по части наших... традиций. Помните, здесь магия и молитва идут рука об руку. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Наставница? Это значит, что я буду обязана торчать с ними двадцать четыре часа в сутки. — Прошу за мной, — я сделала приглашающий жест, стараясь не смотреть в сторону Ивана, который скорчил мне рожу, изображая поцелуй в воздухе. Грешник… Мы двинулись по широкой аллее, уставленной ледяными скульптурами святых. Снег скрипел под подошвами. Я чувствовала на себе взгляды англичан. — А почему у вас везде кресты? — вдруг спросила Грейнджер, догоняя меня. — Я читала в «Истории магии Восточной Европы», что Колдовстворец — самая консервативная школа, но не думала, что настолько... буквально. Я остановилась и медленно повернулась к ней — В Колдовстворце верят, что магия — это не просто «палочка и заклинание», мисс Грейнджер, — ответила я, и в моем голосе невольно прорезались стальные нотки. — Это испытание души. Крест напоминает нам о том, что за каждую крупицу силы нужно платить смирением. Иначе магия превратится в скверну. — Звучит жутковато, — подал голос Уизли. — Звучит как дисциплина, Рон, — отрезал Гарри, всё еще не сводя с меня глаз. — Рахиль, а ты... ты давно здесь учишься? Я горько усмехнулась про себя. «Давно ли я здесь в плену?». — Всю жизнь, мистер Поттер. После смерти родителей школа стала моим домом. Хочу я того или нет. Я увидела, как он вздрогнул при упоминании родителей. Попала в точку. У нас было больше общего, чем ему казалось. Но в отличие от него, за моей спиной не стоял весь мир, готовый воспевать каждый мой шаг. Я провела их через тяжелые дубовые двери, за которыми пахло воском, ладаном и чем-то древним. — Ваша башня, — я указала на винтовую лестницу. — Ужин через час в Трапезной палате. Опоздание считается нарушением устава. И... мистер Поттер? Гарри обернулся на первой ступеньке. — Не снимайте здесь свои мантии. Здесь не Хогвартс. Стены этого замка не прощают тех, кто считает себя выше правил. Особенно если эти правила написаны кровью. Я развернулась и пошла прочь, чувствуя, как внутри закипает привычное возмущение. Они здесь гости, герои, а я — всего лишь их цербер. Но ничего. Если они думают, что это будет легкая прогулка по святым местам, они глубоко ошибаются. *** Вечернее правило закончилось, и замок погрузился в тяжелую, давящую тишину. В Колдовстворце ночь не принадлежала ученикам. Она принадлежала духам прошлого и суровым стражам в рясах. Я сидела в нише коридора на третьем ярусе, прижавшись спиной к холодному камню. В руках у меня была старая книга по высшей литургической магии — единственное, что осталось от отца. Я читала её тайком, подсвечивая страницы кончиком пальца, из которого струился слабый золотистый огонек. Если бы Арсений увидел это, меня бы ждала неделя покаянных псалмов в ледяном подклете. Вдруг до моего слуха донесся странный звук. Скрип половицы. Совсем не там, где обычно проходят дозоры монахов. Я замерла, погасив огонь. Темнота мгновенно сомкнулась вокруг. — Эй? Рахиль? Ты здесь? — тихий, неуверенный шепот эхом отразился от сводов. Я едва не взвыла от ярости. Поттер. Этот несносный, самоуверенный англичанин решил, что правила приличия и безопасности на него не распространяются. Я выскочила из тени прямо перед ним. Гарри отшатнулся, едва не выронив свою палочку, которая испускала нелепый, слишком яркий свет «Люмоса». — Ты совсем с ума сошел? — прошипела я ему в лицо, хватая за рукав мантии. — Потуши это немедленно! Если тебя поймают, тебя не просто отчитают. Тебя выставят вон из страны в ту же секунду! — Я... я просто хотел поговорить, — он часто моргал, глядя на меня сверху вниз. — Ты упомянула родителей, и я подумал... — Ты подумал? — я почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. — Ты решил поиграть в сочувствие посреди ночи в самой охраняемой школе мира? Сзади послышался тяжелый, мерный стук. Как будто кто-то огромный медленно шел по коридору, волоча за собой цепь. — Бежим, — я дернула его за собой. Мы нырнули в первую попавшуюся дверь — тяжелую, обитую железом. Она захлопнулась за нами с оглушительным щелчком. Я прижалась ухом к дереву, слушая, как шаги снаружи затихают. — Кажется, пронесло, — выдохнул Поттер. — Ничего не пронесло, — я медленно обернулась и почувствовала, как кровь отливает от лица. — Мы в Зале Покаяния. Мы стояли в небольшом круглом помещении. Стены от пола до потолка были завешаны иконами. Но это не были обычные изображения. Глаза на ликах двигались. Святые в тяжелых окладах неодобрительно хмурились, их губы шевелились в беззвучном осуждении. Свет от палочки Гарри заставил их жмуриться и возмущенно качать головами. — Почему дверь не открывается? — Гарри дернул ручку. — Алохомора! Ничего. Только один из старцев на иконе справа громко фыркнул и погрозил ему костлявым пальцем. — Потому что это магическая ловушка для таких, как ты, — я зажмурилась, чувствуя, как виски стягивает от раздражения. — Эта комната открывается только на рассвете, когда колокол прозвонит к заутрене. Или если ты знаешь покаянную молитву на старославянском, которой у тебя, очевидно, нет. Я отошла в дальний угол, подальше от его «героической» ауры, и опустилась на пол, обхватив колени руками. — Придурок... — прошептала я на родном языке, вкладывая в это слово всё свое презрение. — Ну какой же ты придурок, Поттер. — Что? — он присел рядом, стараясь не смотреть на икону мученика, который явно собирался в него чем-то кинуть. — Это было что-то на русском? — Это было констатацией факта, — отрезала я. — Теперь мы заперты здесь до утра. Если нас найдут вместе, Иван и его дружки сделают мою жизнь адом. Они и так считают меня «нечистой» из-за родителей, а теперь скажут, что я продалась англичанам. Гарри виновато опустил голову. — Извини. Я не хотел создавать тебе проблем. Просто... в Хогвартсе я всегда ходил по ночам. У меня есть мантия-невидимка, но я забыл её в чемодане... Я посмотрела на него как на умалишенного. — Мантия-невидимка? Против икон, которые видят душу? Ты действительно ничего не понимаешь в нашем мире, Поттер. Здесь не прячутся от глаз. Здесь прячутся от суда. Один из ликов на стене вдруг заговорил гулким, басовитым голосом: — Грешники... шепчутся во тьме... суета и гордыня... Я вздрогнула и прижала палец к губам. — Молчи. Если они начнут читать проповедь, мы до утра сойдем с ума. Мы сидели в тишине, нарушаемой только сухим треском свечей, которые сами собой загорались перед самыми строгими иконами. Гарри смотрел на меня, и я видела, что он хочет что-то спросить. О моих родителях. О том, почему я так их защищаю. Но сейчас мне хотелось только одного — чтобы наступило утро, и этот «герой» исчез из моей видимости. Свечи перед иконами вспыхнули ярче, заливая комнату неровным, дрожащим светом. Поттер сидел в паре шагов от меня, его плечо почти касалось моего, и этот физический контакт раздражал меня больше, чем перспектива быть исключенной. От него пахло чем-то чужим — ветром, свободой и тем самым Хогвартсом, о котором я могла только мечтать, листая старые журналы. — Почему они так смотрят? — прошептал Гарри, кивнув на огромную икону в центре. Там был изображен святой с суровым лицом и мечом в руках. Его глаза, казалось, сверлили Поттера насквозь, выжигая в его душе дыру. — Потому что ты для них — ходячее искушение, — я горько усмехнулась. — Мальчик, который победил смерть, не прибегая к молитве. Ты — аномалия в их идеальном мире послушания. Внезапно воздух в комнате стал густым, как патока. Запах ладана усилился настолько, что запершило в горле. Икона святого с мечом вдруг дрогнула. Краска на дереве пошла трещинами, и губы старца разомкнулись. — Пришла... — пророкотал голос, от которого зазвенели стекла в лампах. — Дочь тех, кто искал Башню за пределами небес... Я застыла. Мое дыхание перехватило. — Рахиль? — Гарри напрягся, его рука инстинктивно потянулась к палочке. — Что он говорит? — Молчи, Поттер, — выплюнула я, но мой голос дрожал. Старец на иконе перевел взгляд на меня. Его глаза вспыхнули настоящим, живым огнем. — Твой отец не погиб от руки неверных, дитя гордыни, — продолжал голос, становясь всё громче. — Он нашел путь. Он открыл дверь, которую запрещено открывать. Твоя мать не умерла от хвори. Она стала платой за его восхождение. — Хватит! Замолчи! — я вскочила на ноги, бросаясь к иконе, забыв о всякой осторожности. — Ты лжешь! Они погибли в экспедиции! Мне так сказали! — Ложь — это стена, которую воздвигли вокруг тебя твои наставники, — икона святого начала светиться невыносимым белым светом. — Твой отец, Эдуард, не был магом этого мира. Он пришел извне. Он искал Рахиль... ту, чье имя ты носишь. Он искал ту, что предала свет ради звезд. Я почувствовала, как по щекам потекли слезы — злые, обжигающие. Гарри встал рядом, он выглядел испуганным, но не за себя, а за меня. — Рахиль, что он несет? О чем он говорит? — он схватил меня за плечи, пытаясь оттащить от иконы, которая, казалось, сейчас поглотит меня целиком. — Они не мертвы, дитя... — голос святого стал почти шепотом. — Они ждут тебя там, где небо смыкается с бездной. Но цена входа — предать того, кто стоит рядом с тобой. Предать избранного судьбой, чтобы самой стать судьбой. Свет внезапно погас. Все свечи разом потухли, и в комнате воцарилась гробовая тишина. Только мое тяжелое, всхлипывающее дыхание и стук сердца Поттера где-то совсем близко. Я стояла в темноте, не в силах пошевелиться. Мои родители... не мертвы? Весь этот театр с сиротством, все эти издевательства Ивана, всё это было лишь спектаклем, чтобы я не задавала вопросов? — Рахиль... — тихо позвал Гарри. — Ты в порядке? Что это значило — про «предать того, кто рядом»? Я медленно повернулась к нему. В темноте я не видела его лица, но чувствовала его тепло. Он был здесь, живой, настоящий, «избранный». А я была тенью, чья жизнь оказалась построена на грандиозной лжи. — Придурок... — выдохнула я, и в этот раз в слове не было злости. Только бесконечная усталость. — Ты даже не представляешь, в какую историю ты вляпался, приехав сюда. Я вырвала свою руку из его хватки. В моей голове теперь билась только одна мысль: если мои родители живы, я найду их. И если для этого нужно использовать Поттера, я сделаю это без колебаний. *От лица Гарри* Я никогда не считал себя особенно любопытным. Обычно неприятности сами находили меня, а я просто пытался выжить. Но сейчас, сидя в своей комнате в Восточной башне и глядя на то, как за окном бушует русская метель, я не мог думать ни о Волан-де-Морте, ни о Хогвартсе. В голове эхом отдавался голос той иконы и лицо Рахиль в полумраке. Она была... другой. В Хогвартсе девушки были понятными. Джинни была яркой и решительной, Гермиона — ходячей энциклопедией. Но Рахиль? Она напоминала мне запертую шкатулку с двойным дном. В одну секунду она смотрела на меня с таким презрением, будто я — грязь на её ботинке, а в другую — я видел в её глазах такую бездонную тоску, что у меня перехватывало дыхание. — Гарри, ты уже десять минут сверлишь взглядом незажженную свечу, — голос Гермионы заставил меня вздрогнуть. Она и Рон сидели на кровати напротив. Рон уплетал какие-то местные медовые пряники, которые нам выдали на ужине, а Гермиона, конечно же, была обложена книгами. — Гермиона, ты когда-нибудь слышала о «Башне за пределами небес»? Или о магах, которые «пришли извне»? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал обыденно. Гермиона нахмурилась и поправила очки. — Звучит как какая-то эзотерическая чепуха или очень старая легенда. В «Тайных доктринах Востока» упоминались места силы, которые не принадлежат нашему измерению, но это всё на уровне сказок. А что? Это как-то связано с тем, что ты пропадал всю ночь? Я вздохнул и рассказал им всё. Про Зал Покаяния, про говорящего святого и про то, что родители Рахиль, возможно, живы. — Ого... — Рон поперхнулся пряником. — То есть её предки — какие-то космические путешественники? Неудивительно, что она такая колючая. Я бы тоже злился, если бы меня заперли в монастыре, пока мои родители гуляют по звездам. — Дело не в этом, — я покачал головой, вспоминая, как она прошептала то слово. — «Придурок». Она думает, что я ничего не понимаю. И она права. Но я хочу понять. Гермиона, ты можешь... ну, связаться с библиотекой Хогвартса? Может, в закрытой секции есть что-то об Эдуарде, её отце? Старец сказал, что он был не из этого мира. Гермиона посмотрела на меня с прищуром. Тем самым взглядом, который говорил: «Я знаю, о чем ты на самом деле думаешь» — Гарри, ты уверен, что это просто любопытство? Ты никогда так не рвался спасать чьих-то родителей, кроме своих собственных. Я почувствовал, как уши начинают гореть. — Она одна, Гермиона. Совсем одна в этой школе, где её ненавидят. Те иконы... они сказали, что ей нужно предать меня, чтобы найти их. Я хочу знать, во что она верит. И почему её так боятся местные. — Ладно, — Гермиона вздохнула и потянулась за чистым пергаментом. — Я напишу Невиллу, он сейчас помогает мадам Пинс. Попрошу его проверить списки иностранных делегатов сорокалетней давности. Но будь осторожен, Гарри. Эта Рахиль... в ней есть что-то опасное. Она не похожа на жертву. Она похожа на охотника, который затаился. Я промолчал. Охотник или жертва — мне было всё равно. Впервые за долгое время я чувствовал не страх перед пророчеством, а жгучее, почти болезненное желание разгадать загадку этой девушки. Я подошел к окну. Там, внизу, в свете магических фонарей, я увидел тонкую фигуру в синей мантии. Рахиль стояла посреди двора и смотрела вверх, на звезды, которые здесь казались крупнее и холоднее. Она выглядела такой маленькой на фоне огромных золотых куполов. «Я помогу тебе, даже если ты этого не просишь», — подумал я, не замечая, как сжимаю в кармане палочку. *** Урок «Магического закаливания» проходил не в теплом классе, а в самом сердце заснеженного леса, окружавшего школу. Здесь сосны были такими высокими, что закрывали небо, а сугробы доходили нам до пояса. — Не сметь использовать палочки без приказа! — гремел голос наставника, пока мы пробирались сквозь завалы. — В лесу ваша палочка — лишь щепка, если дух ваш слаб. Я видел, как тяжело приходится Гермионе. Она посинела от холода, её пальцы едва сгибались. В какой-то момент она не выдержала и, спрятав руки в рукава, шепнула: — Сонорус Калидум... Ничего не произошло. Искры просто растаяли в тяжелом, пропитанном ладаном воздухе леса, не успев согреть её и на градус. Здесь английская магия вязла, как муха в смоле. Рахиль, шедшая чуть впереди, резко остановилась. Она обернулась, и я снова увидел этот взгляд — смесь раздражения и чего-то похожего на невольную жалость. Она подошла к Гермионе, взяла её ледяные ладони в свои и что-то быстро зашептала на старославянском. От её рук повалил едва заметный пар. Лицо Гермионы мгновенно расслабилось, щеки порозовели. — О... спасибо, Рахиль! Это было... очень вовремя, — выдохнула Гермиона, искренне улыбаясь. Рахиль коротко кивнула и тут же отвернулась, поправляя капюшон. Я стоял совсем рядом и готов был поклясться — на её губах на долю секунды мелькнула тень улыбки. Слабая, почти прозрачная. Казалось, она просто не привыкла, что её благодарят вот так, без подтекста. Но момент был испорчен. — Посмотрите-ка, наша святоша греет руки об иноземных грешников, — раздался за спиной вкрадчивый голос Ивана. Он и его банда вынырнули из-за деревьев, как стая волков. Иван подошел вплотную к Рахиль, игнорируя мой предостерегающий шаг вперед.— Помогаешь грешникам, Рахиль? — выплюнул он на русском, кривя губы в усмешке. — Забыла, чью кровь в себе носишь? Хочешь и их за собой в бездну утащить? Лицо Рахиль мгновенно превратилось в ледяную маску. Вся теплота исчезла, осталась только та колючая Рахиль, которую я встретил у ворот. — Может, заткнешься, Вань? — ответила она холодно и резко. — Твой язык длиннее твоего ума. Отойди, пока я не вспомнила, чему меня учил отец. Тоесть учебник отца.. Иван побледнел от ярости, но не успел ничего ответить. Тяжелая рука в черной рясе опустилась Рахиль прямо на макушку. Несильный, но унизительный удар заставил её голову дернуться вниз. — Сквернословие в святом лесу? — голос отца Арсения заставил всех замереть. Он смотрел на Рахиль с нескрываемым отвращением. — Твой дух нечист, Рахиль. Отче накажет тебя сегодня после службы. Пойдешь в ледник, будешь отмаливать свою гордыню, пока иней на ресницах не застынет. Рахиль стояла, опустив голову. Я видел, как дрожат её плечи — не от холода, а от сдерживаемого бешенства. Она не сказала ни слова. Я хотел крикнуть, что это несправедливо, что она просто помогала, но Рахиль бросила на меня один-единственный взгляд. В нем была четкая команда: «Не смей. Сделаешь только хуже». (Если что нам поставили заклинание чтобы мы понимали их язык. Хоть и кое как) Весь следующий день я не мог выкинуть из головы тот глухой звук удара руки отца Арсения по голове Рахиль. В груди всё горело от несправедливости. Она помогла Гермионе, она проявила человечность, а её за это — в ледник? Когда мы вышли на вечернюю перемену во внутренний двор, я увидел Ивана. Он стоял в окружении своих подпевал и громко, на ломаном английском, пародировал голос Рахиль, заламывая руки. Его дружки покатывались со смеху. — Смотрите, «святая» Рахиль теперь молится сосулькам! — выкрикнул он, заметив нас. — Эй, Поттер! Твоя подружка скоро станет совсем холодной. Может, пойдешь и согреешь её своими героическими байками? Я почувствовал, как Рон схватил меня за локоть, но было поздно. Я уже шагнул вперед. — Заткнись, Иван, — мой голос прозвучал на удивление спокойно, но в нем была сталь. — В моем мире за такие слова и поступки бьют в лицо. Но раз уж мы в школе магии... я вызываю тебя на дуэль. Прямо здесь. Сейчас. Двор мгновенно затих. Даже снег, казалось, перестал падать. Иван медленно обернулся, его глаза сузились. — Ты? Вызываешь меня? — он расхохотался, обнажая зубы. — Мальчик-с-палочкой против магии крови и веры? Принимаю. Но если ты проиграешь, ты публично признаешь, что вся твоя Англия — это сборище слабых еретиков. Мы разошлись, образуя круг. Рон и Гермиона стояли бледные. Иван вскинул руку, на которой блеснул перстень с темным камнем. — Святой огонь, очисти... — начал он нараспев, но договорить не успел. — ПРЕКРАТИТЕ! Толпа расступилась. Из тени колоннады вышла Рахиль. Она выглядела ужасно: бледная, с покрасневшими глазами, на её ресницах действительно еще блестели капли талой воды. Но её взгляд... он буквально метал молнии. Она подошла не к Ивану. Она подошла ко мне. — Ты... — она ткнула пальцем мне в грудь, и я почувствовал, какой ледяной у нее палец. — Придурок! Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Ты решил поиграть в рыцаря на белом коне? — Я просто хотел помочь! Он издевался над тобой! — вспыхнул я. — Мне не нужна твоя помощь! — выкрикнула она, и её голос сорвался. — В этом мире выживают те, кто умеет терпеть. Ты своим «геройством» только что подписал мне смертный приговор! Теперь Арсений решит, что я подговорила тебя, чтобы опозорить Ивана! Ты думаешь только о своей чести, Поттер, но расплачиваться буду я! Она обернулась к Ивану, который стоял с торжествующей миной. — Успокойся, Вань, — сказала она на русском, и в её голосе была такая неприкрытая угроза, что тот невольно сделал шаг назад. — Если ты тронешь его, я расскажу твоему отцу, чьи записи я нашла в архиве на прошлой неделе. Помнишь, про «нецелевое использование» церковных фондов? Иван побледнел. Его спесь испарилась за секунду. Он что-то прошипел сквозь зубы и, махнув своим, быстро скрылся в дверях замка. Рахиль снова повернулась ко мне. Её трясло — то ли от холода после ледника, то ли от ярости. — Еще раз, — прошептала она, подходя вплотную, так что я почувствовал запах снега и горьких трав. — Еще раз ты попробуешь меня «спасти», Поттер... и я сама прокляну тебя так, что ни один твой Дамблдор не поможет. Понял? Она развернулась и пошла прочь, спотыкаясь на ходу, но не позволяя себе обернуться. Я стоял посреди двора, чувствуя себя полным идиотом. Но в одном она была неправа: я видел, как сильно она напугана. И я не собирался оставлять это просто так. Келья Рахиль находилась в самом холодном крыле замка — там, где жили те, у кого не было ни высокого покровительства, ни золота. Я пробирался туда под Мантией-невидимкой, прижимая к груди термос с заколдованным горячим чаем и тяжелый шерстяной плед, который стащил из гостиной Гриффиндора. Дверь была заперта лишь на щеколду. Я аккуратно толкнул её и шагнул внутрь, сразу почувствовав, как здесь неуютно. Единственная свеча догорала на столе, освещая серые каменные стены и узкую кровать. Рахиль сидела на краю постели. Она сняла свою тяжелую форменную мантию и осталась в одной белой рубашке и короткой юбке. Видимо, она только что растирала ноги после ледника — её кожа была болезненно бледной, а колени, которые она подтянула к подбородку, казались совсем хрупкими, почти детскими. Я замер, забыв снять Мантию. В этом свете она не выглядела грозной ведьмой или хитрой интриганкой. Она выглядела... человеком. Я кашлянул и стянул серебристую ткань. Рахиль вскрикнула, дернувшись, и мгновенно расправила подол юбки, закрывая колени. Её лицо вспыхнуло густым румянцем, а в глазах сверкнула сталь. — Ты?! — прошипела она, хватаясь за палочку, лежавшую на подушке. — Поттер, я же сказала... я убью тебя, если ты еще раз полезешь ко мне! Как ты вошел?! — У меня есть свои секреты, — я примирительно поднял руки, в одной из которых был термос. — Я принес чай. Настоящий, английский. С бергамотом. И плед. В леднике было чертовски холодно, Рахиль. Перестань рычать на меня хотя бы на пять минут. Она прищурилась, подозрительно глядя на термос, но запах чая, наполнивший комнату, был слишком соблазнительным. Она медленно опустила палочку, но юбку придерживала так, будто я собирался её украсть. — Ты невыносим, — выдохнула она, забирая у меня чашку. — Ты думаешь, что если принесешь мне тряпку и кипяток, то я прощу тебе ту сцену во дворе? Иван не дурак, Гарри. Его отец — правая рука ректора. Против них нет правил. Они всегда «правы», потому что на их стороне закон и эта чертова вера. Я сел на единственный стул, чувствуя, как неловкость между нами понемногу тает. — Я не боюсь Ивана, — честно сказал я. — И ты его не боишься. Я видел это в твоих глазах. Ты просто злишься, что я влез в твою игру. Рахиль сделала глоток чая и закрыла глаза, наслаждаясь теплом. — Это не игра, Поттер. Это выживание. Ты привык, что за твоей спиной стоит Дамблдор и министерство. А за моей спиной — только холодные стены этой школы и память о родителях, которую здесь топчут каждый день. Она накинула принесенный мной плед на плечи, кутаясь в него. — Тот удар... отец Арсений... — я запнулся. — Он всегда так с тобой? Рахиль горько усмехнулась, глядя на пламя свечи. — Для них я — сорняк в их священном саду. Они терпят меня только из-за моего таланта к языкам и древним текстам. Но стоит мне оступиться... — она замолчала, а потом вдруг посмотрела мне прямо в глаза. — Почему ты это делаешь, Гарри? Зачем ты пришел сюда? Я посмотрел на её руки, сжимающие чашку, и на край пледа, который она плотно прижала к себе. — Потому что я не хочу, чтобы ты была одна. Даже если ты считаешь меня придурком. Рахиль долго молчала, а потом тихо, почти неслышно, произнесла на своем языке: — Может быть, ты и придурок... но чай у тебя вкусный. *** Утро в Колдовстворце было серым и колючим. Я шел по переходу между башнями, всё еще чувствуя в кармане тепло пустого термоса и вспоминая, как Рахиль куталась в мой плед. Это воспоминание согревало лучше любого заклинания. Но стоило мне выйти в крытую галерею, как я замер. Впереди, прижатая к ледяной каменной стене, стояла Рахиль. А перед ней, слишком близко, нависал Иван. Его рука упиралась в стену прямо над её головой, перекрывая путь. Я не понимал слов — они говорили на русском, — но мне и не нужен был переводчик. Лицо Ивана, обычно такое надменное и «чистое» перед учителями, сейчас исказилось в какой-то сальной, грязной ухмылке. Он наклонился к самому её уху, и я увидел, как он почти касается губами её виска. Его шепот был ядовитым. Рахиль стояла неподвижно, её лицо было белее снега, а пальцы так сильно сжимали ремешок сумки, что костяшки побелели. Она не боялась его удара — она явно чувствовала омерзение, от которого хотелось содрать с себя кожу. — ...такая невинная овечка (овечка это перевод ее имени) в присутствии англичанина, а внутри-то гниль, как у папаши, — донеслось до меня его шипение. — Может, мне показать отцу Арсению, как ты «каешься» по ночам? Или ты сама придешь ко мне и будешь очень, очень послушной? Он протянул руку, намереваясь коснуться её подбородка, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который в этой школе называли смертным грехом. Похоть. Самая низкая и грязная, прикрытая дорогим кафтаном и золотым крестом. Моя рука сама прыгнула к палочке. — Убери от неё руки, Иван, — мой голос прорезал тишину галереи как выстрел. Иван вздрогнул и резко отстранился, оборачиваясь ко мне. Его лицо мгновенно приняло выражение оскорбленного достоинства, но в глазах еще металась тень пойманного зверя. — Поттер? Опять ты суешь нос не в свое дело? — он выпрямился, поправляя воротник. — Мы просто обсуждали... духовные вопросы. — Я видел, что ты обсуждал, — я подошел ближе, чувствуя, как магия кончиками пальцев покалывает дерево палочки. — Ты нарушаешь правила своей же школы, не так ли? Или «не прелюбодействуй» — это только для тех, у кого нет богатого папочки? Рахиль наконец вдохнула. Она посмотрела на меня — не с благодарностью, а с какой-то дикой смесью облегчения и стыда за то, что я это видел. — Убирайся, Иван, — прохрипела она, её голос дрожал от сдерживаемой тошноты. — Иначе я забуду про твоего отца и просто вырву тебе язык. Я серьезно. Иван злобно прищурился, перебегая взглядом с меня на неё. — Вы стоите друг друга. Отбросы. Наслаждайтесь своим чаем, пока можете. Скоро здесь станет очень жарко. Он развернулся и зашагал прочь, чеканя шаг. Когда он исчез за поворотом, Рахиль внезапно опустилась на скамью, закрыв лицо руками. Её плечи мелко дрожали. Я подошел и нерешительно положил руку ей на плечо. — Он больше не подойдет, Рахиль. Я обещаю. Она резко вскинула голову. В её глазах стояли слезы, но она не дала им упасть. — Ты ничего не понимаешь, Гарри. Он делает это специально. Он знает, что для меня любое прикосновение такого, как он — это осквернение. Он хочет, чтобы я сама захотела умереть от стыда. Она встала, поправляя волосы, и вдруг посмотрела на меня так, будто видела впервые. — Спасибо. Опять. Но теперь... теперь нам действительно нужно действовать. Он не остановится. Если мы не найдем способ лишить его защиты отца, он уничтожит нас обоих. *** — Ты уверен, что это сработает? — прошептала Рахиль, когда мы замерли перед массивными дубовыми дверями кабинета ректора. Я накинул Мантию-невидимку на нас обоих. Мы стояли так близко, что я чувствовал, как её плечо прижимается к моей груди. От неё пахло морозным утром и чем-то неуловимо металлическим — магией, которую она использовала, чтобы отвести глаза редким патрулям монахов. — Моя мантия еще ни разу меня не подводила, — так же тихо ответил я. — Главное — не дыши слишком громко. Рахиль фыркнула, но послушно притихла. Мы проскользнули внутрь, когда один из домовиков-служек (здесь они выглядели как маленькие бородатые старички в лаптях) выходил с подносом пустых чаш. Кабинет ректора больше напоминал сокровищницу или пыточную. Стены были увешаны тяжелыми окладами икон, но в дальнем углу, за плотной бархатной занавеской, Рахиль указала пальцем на небольшой сейф, инкрустированный обсидианом. — Там, — одними губами произнесла она. — Отец Ивана хранит там записи о «десятине», которую он забирает себе из церковной казны. И кое-что похуже. Артефакты, которые церковь официально запретила под страхом отлучения. Я достал из кармана палочку. — Алохомора здесь не поможет, да? Рахиль горько усмехнулась. — Здесь нужна кровь того, кто верит. Или того, кто ненавидит. Она достала маленькое серебряное перышко — фамильный знак её матери — и прижала его к замочной скважине. Раздался тихий щелчок, и сейф приоткрылся, обдав нас запахом старой пыли и... тьмы. Внутри лежали не только долговые расписки. Там, на черном бархате, покоился медальон с изображением перевернутого креста, объятого пламенем. — Темная магия... — выдохнул я. — И это хранит правая рука ректора? — Они называют это «инструментами для изучения врага», — прошептала Рахиль, и её глаза хищно блеснули. — Но если это окажется на столе у отца Арсения во время утренней службы... Ивану и его отцу не поможет никакое влияние. Их сошлют в дальние скиты до конца жизни. Я достал заготовленный конверт. Мы быстро переложили бумаги и медальон, стараясь не касаться металла голыми руками. Внезапно в коридоре раздались тяжелые шаги. Ректор возвращался. — Быстрее! — я дернул Рахиль под мантию, заталкивая её в узкую нишу за книжным шкафом. Мы замерли, почти не дыша. Ректор вошел, его тяжелый крест мерно постукивал по животу. Он прошел в паре сантиметров от нас, направляясь к столу. В этот момент сердце у меня в груди колотилось так громко, что казалось, он его услышит. Рахиль прижалась ко мне, уткнувшись лицом в мою шею, чтобы скрыть звук своего дыхания. Я чувствовал, как её бьет мелкая дрожь. В этой тесноте, под мантией, мир сузился до её близости и опасности, которая висела над нами. Когда ректор отвернулся к окну, я потянул её к выходу. Мы выскользнули в коридор за секунду до того, как дверь захлопнулась на магический замок. — Мы сделали это, — выдохнул я, когда мы оказались в безопасности за поворотом. Рахиль сорвала с нас мантию. Она тяжело дышала, её щеки горели. Она посмотрела на конверт в моих руках, а потом — на меня. — Поттер... — она запнулась, и на её лице отразилась целая гамма чувств: от триумфа до какого-то странного, нового тепла. — Ты действительно безумец. Она вдруг быстро подалась вперед и коротко коснулась губами моей щеки — так быстро, что я едва успел осознать это. — Завтра утром будет весело, — прошептала она, уже надевая свою привычную маску холодного безразличия, и скрылась в темноте коридора. Я так и остался стоять в коридоре, и прижал свою руку к своей пылающей щеке. Да что со мной происходит?! Я что подросток который никогда не общался с женщинами?! В гостиной Гриффиндора, которую нам выделили в Восточной башне, было непривычно шумно. Рон пытался разобраться, как работают местные шахматы (фигуры там постоянно крестились и отказывались бить друг друга по субботам), а Гермиона зарылась в свитки с местными законами. — Послушайте, я больше не могу здесь сидеть, — я вскочил с кресла. — Стены будто сжимаются. Пойдемте пройдемся? Воздух на улице ледяной, но зато там честнее, чем в этих коридорах. — Поддерживаю, — Рон с облегчением бросил коня, который как раз начал читать ему нотацию о смирении. — Только чур без приключений, Гарри. Я просто хочу увидеть снег, а не очередную говорящую икону. Мы накинули теплые мантии и вышли. Замок ночью дышал холодом и ладаном. Ноги сами привели их к главному собору — самому высокому зданию школы, чьи золотые купола вонзались в черное звездное небо. Двери собора были приоткрыты. Изнутри лился мягкий, теплый свет сотен свечей. — Тсс... — я приложил палец к губам. Мы заглянули внутрь. Огромный зал был пуст, за исключением одной маленькой фигурки, стоявшей на коленях перед огромным распятием. Это была Рахиль. На ней была простая белая рубаха, волосы рассыпались по плечам, а голова была смиренно опущена. Рядом стоял отец Арсений, его тень от свечей казалась огромным черным крылом на стене. — ...и за гордыню мою, отче, прости, — её голос, обычно такой твердый, сейчас дрожал и звучал совсем тонко, по-детски. — За помыслы греховные, за злость на ближних моих... за то, что сердце мое полно обиды, а не любви. Она склонилась в земном поклоне, касаясь лбом холодного мрамора. — Бог видит твое сердце, Рахиль, — монотонно произнес Арсений, кладя руку ей на голову. — Но враг хитер. Он приходит в облике чужеземцев, в облике ложного спасения. Ты каешься в том, что впустила в душу сомнение? — Каюсь... — прошептала она, и я увидел, как её плечи вздрогнули от беззвучного рыдания. — Прости меня, Господи, за слабость мою. За то, что хотела того, что мне не принадлежит. Я почувствовал, как у меня сжалось сердце. Она просила прощения за то, что просто хотела быть живой? За то, что приняла его помощь? Это выглядело так искренне и в то же время так больно, что даже Рон перестал жевать свой пряник и потрясенно замер. — Она... она действительно в это верит? — едва слышно спросила Гермиона. В её голосе впервые не было скепсиса, только глубокое сочувствие — Она пытается выжить, — ответил я, не отрывая взгляда от Рахиль. — Это её способ не сломаться окончательно. Рахиль снова поднялась, её лицо в свете свечей казалось ангельски чистым, но в глубине глаз Гарри всё равно заметил ту самую искру, которую не смог погасить даже отец Арсений. Она перекрестилась, и в этот момент её взгляд случайно скользнул к дверям, где стояли мы. На мгновение наши глаза встретились. Рахиль вздрогнула, её лицо на миг исказилось от стыда — она не хотела, чтобы «чужаки» видели её такой беззащитной и «сломленной» перед её богом. Она тут же отвела взгляд, становясь еще более прямой и неподвижной. — Уходим, — шепнул я, увлекая друзей за собой в темноту. Я жестом велел Рону и Гермионе идти в башню. Мне нужно было остаться. В груди всё еще стоял тот тонкий, дрожащий голос Рахиль:  «За помыслы греховные...» Я притаился в тени массивной колонны у выхода из собора. Снег падал редкими, тяжелыми хлопьями. Через несколько минут тяжелые двери скрипнули, и на порог вышла она. Она не успела надеть мантию — на ней всё еще была та самая простая белая рубаха до пят, подхваченная на талии тонким шнурком. Ткань была почти прозрачной в свете луны, и Рахиль казалась в ней не ученицей суровой школы, а каким-то призраком или ангелом, случайно упавшим в сугроб. Волосы, растрепанные после поклонов, облепили её бледное лицо. Боже, она выглядела так... беззащитно. Совсем не та колючая ведьма, которая обещала проклясть меня вчера. Эта рубашечка делала её такой маленькой, что мне захотелось немедленно накинуть на неё свою куртку. — Ты подглядывал, — это был не вопрос. Она остановилась, не глядя в мою сторону, и я увидел, как пар от её дыхания смешивается с ночным туманом. Я вышел из тени. — Мы просто гуляли. Я не хотел... — Не хотел чего? — она резко повернулась, и я отшатнулся от того холода, который плеснул из её глаз. — Видеть, как я унижаюсь? Как я вымаливаю прощение у Бога, в которого ты даже не веришь? — Это не унижение, Рахиль, — тихо сказал я, делая шаг ближе. — Это было... красиво. И очень грустно. Почему ты просишь прощения за то, что ты человек? За то, что тебе больно? Рахиль горько рассмеялась, и этот смех резанул по ушам сильнее крика. — «Красиво»? Ты смотришь на это как на экзотическое шоу, Поттер! Для тебя это — картинка, а для меня — единственный способ, чтобы меня не стерли в порошок. Здесь нельзя просто «быть человеком». Здесь нужно быть либо святым, либо мертвым. Она сделала шаг ко мне, и я почувствовал, что она вся дрожит от холода. Её босые ноги в легких тапочках уже утопали в снегу. — Ты пришел сюда со своим чаем, своей мантией и своим «геройством», — прошипела она, тыча пальцем в сторону собора. — И из-за тебя я сегодня два часа стояла на коленях, убеждая Арсения, что я не предала школу! Ты подглядел мою слабость, Гарри. Ты увидел меня в этой покаянной рубахе, и теперь ты думаешь, что знаешь меня? — Я знаю, что ты замерзла, — я сорвал с плеч свою мантию и, не слушая её протестов, набросил ей на плечи. Рахиль замерла. Она хотела сбросить её, я видел это по её напряженным рукам, но тепло шерсти, пропитанное моей магией, оказалось сильнее её гордости. Она вцепилась в края мантии, кутаясь в неё, и на мгновение закрыла глаза. — Уходи, Поттер, — уже тише сказала она. — Завтра мы уничтожим Ивана. Это дело. А то, что ты видел там, внутри... забудь. Это не для твоих глаз. Она выглядела в моей огромной мантии, накинутой поверх белой рубашки, до того трогательно и нелепо, что у меня в горле встал ком. Я никогда не чувствовал такого странного, тянущего любопытства ни к одной девчонке в Хогвартсе. Мне хотелось разгадать — Я не забуду, — ответил я, глядя, как она уходит в сторону своей башни, волоча по снегу подол моей мантии. — И я не оставлю тебя одну. *** Утро в Трапезной палате Колдовстворца было наполнено звоном тяжелых ложек и приглушенным пением церковного хора где-то наверху. Мы сидели за длинным дубовым столом, и я то и дело ловил на себе взгляды Рахиль. Она вернула мне мантию еще на рассвете, оставив на шерсти едва уловимый запах ладана, и сейчас снова была в своей строгой синей форме, застегнутой на все пуговицы. Гермиона, которая всё утро подозрительно косилась то на меня, то на Рахиль, наконец не выдержала. Она отложила учебник по «Сакральной геометрии» и неловко кашлянула. — Рахиль, — начала она, стараясь придать голосу максимально дружелюбный тон. — А это правда, что у вас здесь... ну, такие строгие наказания за любое проявление чувств? В Хогвартсе всё как-то проще. Рахиль медленно подняла глаза от своей тарелки с постной кашей. Она обвела взглядом зал, задержавшись на Иване, который в другом конце стола что-то шептал на ухо Кате, той самой девице в расшитом жемчугом кокошнике. Катя хихикала, прикрывая рот ладонью, и её пальцы как бы невзначай поглаживали колено Ивана под столом. — Строгие? — Рахиль криво усмехнулась, и я увидел в её глазах ту самую искру цинизма, которая мне так нравилась. — Только если тебя поймают, Грейнджер. Здесь всё — один большой театр теней. Она кивнула в сторону Ивана. — Видишь их? Катя для него — просто игрушка. Красивый трофей, который удобно показывать отцу Арсению как пример «благочестивой пары». Перед учителями они цитируют псалмы, а по ночам... — она сделала паузу, и её голос стал совсем тихим, ядовитым. — Похотливые твари. Они нарушают каждый обет, который дают утром. — Но они же вместе? — вклинился Рон, с набитым ртом. — Вместе? — Рахиль едва не рассмеялась. — Иван изменяет ей с каждой первокурсницей, у которой достаточно наивности, чтобы поверить в его «духовное наставничество». А Катя... она уже полгода тайно бегает к конюху из магических конюшен. Здесь все грешат постоянно. Просто они умеют каяться громче всех, а я — нет. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Эта честность, эта горькая правда о её школе делала её в моих глазах еще более особенной. — То есть, всё это — просто прикрытие? — спросил я, глядя, как Иван самодовольно поправляет свой серебряный крест. — Именно, Гарри, — Рахиль впервые назвала меня по имени так просто, без издевки. — Они гниют изнутри, прикрываясь золотыми окладами. Похоть, жадность, ложь... это их настоящая вера. И именно поэтому наш «сюрприз» с конвертом сегодня сработает. Потому что даже в этом театре есть предел лицемерию, который нельзя переступать публично. Она вдруг замолчала, потому что к нашему столу направился отец Арсений. Рахиль мгновенно опустила голову, принимая вид смиренной ученицы, но я успел заметить, как она подмигнула мне. Мое сердце пропустило удар. Эта девушка была опаснее любого крестража, и я, кажется, был готов пойти за ней до самого конца этого безумного завтрака. Тень отца Арсения накрыла наш стол, как тяжелое грозовое облако. Запах ладана, исходящий от его черной рясы, казался в это утро особенно удушливым. Он остановился прямо за спиной Рахиль, и я увидел, как Рон замер с ложкой во рту, боясь даже моргнуть. — Дитя мое, — голос Арсения был ровным, но в нем вибрировала скрытая угроза. — Твое усердие в молитве ночью не дает тебе права забывать о приличиях утром. Отойди от рыжего иноземца на два вершка. Теснота порождает нечистые мысли, а ты и так балансируешь на краю бездны. Рахиль замерла. Я видел, как её пальцы сжались на салфетке. Она медленно, почти демонстративно, повернула голову и посмотрела в сторону Ивана. Тот в этот момент как раз что-то шептал Кате, и его колено под столом явно было прижато к её бедру гораздо плотнее, чем плечо Рона к плечу Рахиль. Катя при этом прикусывала губу, бросая на Ивана совсем не «молитвенные» взгляды. Арсений даже не взглянул в их сторону. Для него «свои» всегда были вне подозрений, пока они исправно жертвовали золото на новые оклады. — Слушаюсь, отче, — тихо произнесла Рахиль. Она послушно отодвинулась от Рона, увеличивая дистанцию. Рон облегченно выдохнул, едва не уронив ложку в тарелку. Но как только тяжелые шаги Арсения затихли в конце зала, Рахиль вдруг коротко и отрывисто хихикнула. Это был странный звук — не веселый, а злой и торжествующий одновременно. — Видели? — шепнула она, наклоняясь к нам, вопреки приказу. — К моим «сантиметрам» он придирается, как к смертному греху. А Иван с Катей могут хоть на столе прелюбодействовать, и он назовет это «духовным единением», пока папаша Ивана подписывает счета за свечи. Она снова бросила взгляд на «святую парочку». Катя как раз поправляла сбившийся кокошник, а Иван самодовольно ухмылялся, чувствуя свою полную безнаказанность. — Похотливые твари, — повторила Рахиль, и в её глазах вспыхнул такой холодный огонь, что я понял: она больше не будет терпеть. — Они думают, что их кресты — это щиты. Но сегодня мы покажем им, что золото может плавиться. Я посмотрел на неё — растрепанную, злую, но такую живую в этом мертвом зале. Она была единственной, кто не боялся видеть грязь под позолотой. — Начинаем? — спросил я, чувствуя, как в кармане вибрирует конверт с компроматом, на который я наложил заклинание отложенного действия. Рахиль посмотрела мне прямо в глаза и медленно кивнула. — Начинай, Гарри. Пусть этот театр сгорит дотла. План с конвертом пришлось отложить — в самый ответственный момент, когда я уже сжимал палочку в кармане, в Трапезную ввалилась целая группа монахов-библиотекарей с тяжелыми свитками. Они начали расставлять дополнительные посты у выходов, и момент для «взрыва» стал слишком рискованным. — Спрячь, — едва шевельнув губами, бросила Рахиль. — Не сейчас. Арсений слишком напряжен, он почует магию Хогвартса за версту. Я расслабил руку, и мы продолжили наш странный завтрак, стараясь выглядеть как обычные студенты. Но тишина между нами больше не была ледяной. Напротив, я видел, как Рахиль внимательно наблюдает за Гермионой — Ты... — Рахиль замялась, глядя, как Гермиона аккуратно мажет мед на хлеб, не переставая делать пометки в своей тетради. — Ты правда выучила все наши правила за одну ночь? Я видела, как ты цитировала устав отцу Арсению. — О, это было несложно, — Гермиона подняла глаза и мягко улыбнулась. — Логика построения ваших канонов очень похожа на древнегреческие магические трактаты. Если понять корень, всё остальное — просто детали. Хотя некоторые пункты о «греховности смеха» кажутся мне... излишними. Рахиль неожиданно для всех слабо улыбнулась. Не той своей кривой ухмылкой, а почти по-настоящему. — Смех здесь — это трещина в броне, Грейнджер. Они боятся его больше, чем проклятий. Потому что счастливым человеком сложно управлять. — Ну, тогда мы для них — ходячие катастрофы! — хохотнул Рон, протягивая Рахиль вазочку с вареньем. — Бери, это из наших запасов, миссис Уизли прислала. От вашего постного меню можно в сосульку превратиться. Рахиль посмотрела на Рона так, будто он предложил ей не варенье, а философский камень. Она осторожно взяла ложку, и я заметил, как её плечи наконец-то расслабились. Она явно не ожидала, что эти «герои» окажутся такими... простыми? Дружелюбными? — Твоя семья... — тихо произнесла она, пробуя варенье. — Они все такие? Делятся всем, даже с теми, кого едва знают? — Уизли — это как стихийное бедствие, — усмехнулся я. — Если ты попала в их поле зрения, тебя обязательно накормят, обогреют и заставят носить вязаный свитер. Рахиль опустила глаза, и на мгновение мне показалось, что в них блеснула тоска. Она снова посмотрела на Ивана и Катю, которые продолжали свой мерзкий спектакль «святости». — Знаете, — прошептала она так, что слышали только мы трое. — Если бы я встретила вас раньше... может быть, я бы не так сильно ненавидела этот мир. Вы другие. Вы не ищете греха там, где его нет. И вы не боитесь быть... собой. — Мы просто гриффиндорцы, — пожал я плечами, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Мы сначала делаем, а потом думаем. — Это заметно, Поттер, — она снова хихикнула, и в этот раз это было почти дружески. — Ладно. С планом подождем до вечерней службы. Там будет вся школа, включая ректора. Удар должен быть сокрушительным. А пока... Гермиона, расскажи мне про ваши «движущиеся лестницы». Это правда магия, или вы просто ленивые? Гермиона с энтузиазмом пустилась в объяснения, и я впервые увидел, как Рахиль по-настоящему слушает, отставив в сторону свою маску ледяной королевы. *Спустя минут 10* Рахиль отставила пустую чашку и как-то странно посмотрела на нас — так смотрят люди, которые долго жили в темноте и вдруг вышли на яркий свет. Она больше не сжимала палочку под столом. — Вы спрашиваете, каково это — учиться здесь? — она обвела взглядом высокие своды Трапезной. — Это как жить внутри огромных песочных часов, где вместо песка — ледяная пыль. Каждый твой шаг взвешивают на весах «греха» и «добродетели». — Но ведь это же школа магии! — горячо возразила Гермиона. — Магия — это творчество, это полет мысли! — Не здесь, Грейнджер, — Рахиль грустно усмехнулась. — Здесь магия — это послушание. Если твое заклинание сработало не по канону, значит, твоя душа нечиста. Видите того парня у окна, который ест одну пустую корку? Это Алексей. Он лучший на курсе по стихийной магии, но неделю назад он... рассмеялся во время причастия. Теперь он «очищается» голодом. Рон поперхнулся тыквенным соком. — Из-за смеха?! Да мы с Фредом и Джорджем в Хогвартсе уже бы в тюрьме сидели по таким правилам! — Вот именно, — Рахиль наклонилась ближе, и её голос стал совсем тихим. — Иван и Катя — они идеальные продукты этой системы. Они знают, когда нужно склонить голову, а когда — донести на соседа. Иван — сын казначея, его грехи «смываются» золотом. А я... я здесь как бельмо на глазу. Мои родители не верили в их догмы. Они верили, что за облаками есть что-то большее, чем просто бородатый старик с мечом. — Расскажи о них, — попросил я, глядя, как её пальцы непроизвольно коснулись медальона под воротником. Рахиль замолчала. На мгновение она снова стала той закрытой девушкой из пролога. Но потом она посмотрела на меня, и я увидел в её глазах отблеск того самого огня, который видел в соборе. — Мой отец был исследователем. Он говорил, что Колдовстворец стоит на месте, где ткань нашего мира самая тонкая. Он искал проход к звездам. А мама... она была его светом. Они погибли при загадочных обстоятельствах, когда мне было пять. С тех пор школа «воспитывает» меня, пытаясь выбить из моей головы их «ересь». — Но у них не вышло, — утвердительно сказал я. — Почти, — она горько улыбнулась. — Если бы не вы... я бы, наверное, скоро начала верить, что я и правда испорчена. Но глядя на то, как вы едите эти дурацкие пряники и спорите о шахматах, я понимаю: мир гораздо больше, чем эта золотая клетка. Гермиона осторожно накрыла руку Рахиль своей. Рахиль вздрогнула, но не отстранилась. Для неё любое доброе прикосновение было в новинку. — Мы вытащим тебя отсюда, если захочешь, — прошептал я. Рахиль посмотрела на меня, и в этот момент между нами проскочила искра — настоящая, не магическая. Она открыла рот, чтобы что-то ответить, но в этот момент колокол на башне ударил трижды. Время завтрака истекло. — Пора на «Словесность», — Рахиль мгновенно выпрямилась, её лицо снова стало непроницаемым. — Идите за мной и не оборачивайтесь. Иван уже полчаса не сводит с нас глаз. Кажется, он подозревает, что наше «духовное общение» затянулось.