7 смертельных грехов Великобританцев

Это было предсказуемо. Как только Гарри и Гермиона ушли вперед, обсуждая со старостой курса (Да нас две старосты) тонкости церковнославянской грамматики, а я на секунду задержалась у стеллажа, Катя выросла передо мной, как ядовитый гриб после дождя. Её расшитый жемчугом кокошник победно сверкал, а лицо перекосилось от смеси брезгливости и любопытства. — Ну что, Рахиль? — прошипела она, преграждая мне путь. — Совсем стыд потеряла? Трёшься об этих еретиков, поддакиваешь им... Думаешь, если они «герои», то тебе простят твою гнилую кровь? Я только собралась ответить ей что-то по-настоящему едкое, как из-за угла вывалился Рон. Он, видимо, забыл свою сумку и вернулся за ней. Увидев Катю, нависшую надо мной, он нахмурился и решительно шагнул в нашу сторону. — Эй! — громко крикнул он, размахивая руками. — Оставь её в покое, ты, разряженная рождественская ёлка !Катя вздрогнула и обернулась. Она ни слова не понимала по-английски, для неё его речь была набором лающих звуков. — Что? Что этот рыжий плебей бормочет? — она брезгливо поморщилась, глядя на Рона. — Рахиль, переведи немедленно! Это приказ! Я посмотрела на Рона. Тот, почувствовав поддержку, вошел в кураж. — Скажи ей, Рахиль, что если она не уберется, я подкину ей в её дурацкую шапку навозную бомбу Фреда! И вообще, скажи, что она выглядит как расфуфыренный павлин с плохим характером! Внутри меня всё так и подпрыгнуло от восторга. О, Рон, ты даже не представляешь, какой подарок мне сделал. — Он говорит... — я сделала паузу, принимая самый кроткий и напуганный вид, на который была способна. — Он говорит, Катенька, что твой наряд ослепляет его своей святостью. Он в полном восторге от твоего благочестивого вида. Катя замерла, её брови взлетели вверх. — Да? Прямо так и сказал? — О, да, — я едва сдерживала смех, видя, как Рон продолжает активно жестикулировать, явно изображая взрыв бомбы. — А сейчас он говорит, что твоя аура настолько мощная, что ему трудно дышать в твоем присутствии. Он просит тебя... эм... отойти подальше, чтобы он не ослеп окончательно от твоей красоты. Рон в этот момент как раз скорчил рожу, пытаясь показать, как сильно Катя ему не нравится. — Смотри, как он кривится! — польщенно прошептала Катя, поправляя жемчуга. — Видимо, бедняга совсем не привык к истинному свету. Ладно, передай ему, что я принимаю его восхищение. Но пусть знает свое место. Она гордо вскинула подбородок и, виляя бедрами, прошествовала мимо нас. Когда она скрылась за поворотом, Рон подошел ко мне, выглядя очень гордым собой. — Ну что? Она испугалась? Я был убедителен? Я не выдержала. Я прислонилась к стене и расхохоталась так громко, что пара портретов на стене возмущенно зашикали на меня. — Рон... — я вытерла слезу, выступившую от смеха. — Ты только что стал её главным фанатом. Но это было... боже, это было лучшее, что случалось со мной в этой школе за последние пять лет. Я посмотрела на этого нескладного рыжего парня и впервые почувствовала, что за этой «тупостью», как я её называла раньше, скрывается что-то чертовски искреннее. — Пойдем, «фанат», — я толкнула его в плечо. — Гарри нас заждался. И спасибо... за павлина. И тут я поймала себя на мысли что сказала только про «Гарри» почему не про Грейнджер тоже..? Странно… *** Тишина в заброшенной башне была живой. Мы сидели на полу, укрытые тяжелой Мантией-невидимкой Гарри. Под ней было тесно и странно тепло. Рон притащил откуда-то из кухни несколько запеченных яблок, Гермиона наколдовала крошечный, почти не греющий, но яркий синий огонек в банке, а я... я просто сидела, прижав колени к груди, и чувствовала себя так, будто совершаю самое тяжкое преступление в своей жизни. — Расскажи, — тихо попросила Гермиона. — Ты обещала. Что на самом деле случилось с твоими родителями? Я открыла рот, чтобы начать свою привычную, заученную ложь про «несчастный случай в экспедиции», но слова застряли в горле. Я чувствовала его. Гарри сидел справа от меня. Его плечо почти касалось моего, и я кожей ощущала исходящий от него жар. Но хуже всего был его взгляд. Я не смотрела на него, но знала — он не отводит глаз. Его внимание было тяжелым, физически ощутимым, как будто он касался моей души невидимыми пальцами. Почему он так действует на меня? Почему рядом с ним моя ледяная броня, которую я ковала годами, начинает течь, как весенний сугроб? Это пугало меня больше, чем гнев отца Арсения. От Гарри пахло ветром и какой-то странной, чистой надеждой, которой в Колдовстворце просто не существовало. — Это случилось в ночь на Рождество, тринадцать лет назад, — начала я, и мой голос прозвучал чужо и глухо. — Мой отец, Эдуард, нашел в архивах карту. Он верил, что Колдовстворец — это не просто школа, а печать на воротах. Он называл это «Башней». Я сглотнула, чувствуя, как взгляд Гарри становится еще пристальнее. Мое сердце забилось быстрее, мешая сосредоточиться на рассказе. — В ту ночь они взяли меня с собой в подземелья. Там есть алтарь, который старше самой школы. Отец читал заклинания не на старославянском, а на языке, от которого у меня до сих пор звенят зубы, когда я его вспоминаю. Он открыл... что-то. Небо в ту ночь не было черным, оно стало золотым, как расплавленный металл. Я зажмурилась, и перед глазами вспыхнула картинка из прошлого. — Появились тени. Но не призраки, а существа из чистого света. Они не были добрыми. Отец Арсений и ректор... они знали об этом. Они ворвались в зал не для того, чтобы спасти нас, а чтобы закрыть проход. Моя мать... она встала между тенями и отцом. Она просто... рассыпалась. Как песок. Без крика, без крови. А отец... его не убили. Его затянуло внутрь этой «Башни». Я почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Одна-единственная, обжигающая. — Ректор стер всем память. Всем, кроме меня. Я была маленькой, они думали, я ничего не пойму. Они объявили их еретиками и вероотступниками. Сказали, что они сгорели в обычном пожаре. Но я видела, как свет пожрал мою мать по приказу тех, кто сейчас учит меня смирению. Я замолчала. Внутри всё дрожало. Взгляд Гарри теперь ощущался как ожог. Я чувствовала в нем сочувствие, боль и... понимание. И это было невыносимо. Если я сейчас позволю себе разрыдаться, если позволю ему обнять меня — я проиграю. Я стану слабой. Я стану такой же «овечкой», как те, кого я презираю. Внезапно я поняла, что рассказала слишком много. Секрет, который я хранила в себе как яд, теперь принадлежал и им. Я резко вскинула руку и прижала ладонь к своим губам, будто пытаясь затолкать слова обратно. Глаза расширились от ужаса. Что я наделала? — Рахиль... — начал Гарри, его голос был полон такой нежности, что у меня подкосились ноги. Он протянул руку, чтобы коснуться моей ладони. Я вскочила так резко, что Мантия чуть не соскользнула с наших голов. — Забудьте! — выкрикнула я шепотом, пятясь к выходу из круга света. — Забудьте всё, что я сказала! Это были просто сказки... галлюцинации ребенка! — Но Рахиль, мы можем помочь! — Гермиона тоже поднялась, её лицо было полно решимости. — Мне не нужна ваша помощь! — я почти задыхалась от нахлынувшей паники. — Вы уедете, а я останусь здесь! Вы не понимаете... вы ничего не понимаете! Я чувствовала, как взгляд Гарри преследует меня даже в темноте. Его молчаливое присутствие давило на меня сильнее, чем все крики Арсения. Я не могла больше находиться рядом с ним. Это притяжение было слишком опасным. Оно заставляло меня хотеть не мести, а спасения. А спасения для таких, как я, не бывает. Я развернулась и выбежала из-под Мантии, ныряя в холодный мрак коридора. Мои босые ноги обжигал ледяной камень, но я бежала, не оглядываясь, пытаясь скрыться от этого зеленого взгляда, который, казалось, видел меня насквозь — настоящую, испуганную и безнадежно одинокую. *** Утро после моего позорного бегства из-под Мантии было серым, как пепел. Я не спала ни минуты. Стоило мне закрыть глаза, как я видела зеленый взгляд Поттера. Он не осуждал, не смеялся — он смотрел так, будто я была самой большой ценностью в этом проклятом замке. И это бесило меня больше всего. Я ненавидела эту слабость в себе. Я ненавидела то, что позволила какому-то английскому мальчишке залезть мне под кожу. В Трапезной я намеренно села как можно дальше от них. Я не поднимала головы от тарелки, но кожей чувствовала, как Гарри сверлит взглядом мой затылок. Я была груба со всеми: огрызнулась на первокурсницу, которая случайно задела мой локоть, и так холодно посмотрела на Ивана, что тот даже не рискнул подойти со своими шуточками. — Рахиль, ты забыла свой пергамент в библиотеке, — раздался тихий голос над ухом. Я вздрогнула. Это была Гермиона. Она не пыталась сесть рядом, не лезла с объятиями. Она просто стояла, протягивая мне лист, на котором я вчера пыталась перевести один из текстов отца. — Забери, — бросила я, не глядя на неё. — Мне он больше не нужен. Это всё чушь. — Это не чушь, — Гермиона всё-таки присела на край скамьи, игнорируя мой ядовитый взгляд. — Я проверила формулы, которые ты набросала на полях. Ты ошиблась в третьем ряду, там не старославянский, а прото-магический код. Если его исправить... Я резко повернулась к ней, готовая выкрикнуть что-то обидное, чтобы она ушла, но слова застряли в горле. В глазах Гермионы не было жалости. Там был чистый, исследовательский азарт и... уважение. — Ты очень умная, Рахиль, — серьезно сказала она. — Гораздо умнее многих профессоров в Хогвартсе. Твой отец был гением, если смог это закодировать. Я сжала челюсти. Хвалить меня? После того, как я вчера вела себя как истеричка? — Оставь меня в покое, Грейнджер, — я постаралась придать голосу максимум безразличия. — Учи своего Поттера летать на метле, а ко мне не лезь. Вы здесь туристы. А я... я здесь просто доживаю свой срок. Гермиона вздохнула и положила пергамент на стол. — Гарри очень переживает. Он места себе не находит с самого утра. — Передай своему Гарри, чтобы он занимался своими крестражами или чем он там еще занят! — я почти выплюнула эти слова. — Мне плевать на его чувства. Он — ошибка. Вы все — огромная ошибка в моей жизни. Я встала, с грохотом отодвинув скамью, и быстрым шагом вышла из зала. Я чувствовала, как внутри всё клокочет. Мне хотелось кричать, крушить эти золотые иконы, сорвать с себя этот крест. Случайно я наткнулась на Гермиону снова через час в пустом переходе. Она пыталась разобраться с массивным замком на двери старого архива. Её палочка бессильно искрила — местная защита не пускала «чужую» магию. Я прошла мимо, намереваясь проигнорировать её, но... что-то дернуло меня за руку. Я остановилась, выхватила свою палочку и коротким, резким жестом ударила по замку, шепча нужное слово. Дверь со скрипом открылась. — Спасибо, — удивилась Гермиона. — Не за что, — отрезала я, глядя в окно на заснеженный двор. — Просто не хочу, чтобы ты торчала здесь и мозолила мне глаза. — Рахиль, — Гермиона подошла ближе, — я знаю, почему ты так себя ведешь. Ты боишься, что если перестанешь быть холодной, тебе станет слишком больно. Но Гарри... он не причинит тебе боли. Он единственный, кто может тебя понять. Как и я... и Рон — Ты ничего не знаешь! — я развернулась и почти бегом бросилась прочь по коридору. Мое сердце колотилось где-то в горле. Я отталкивала их всеми силами, но чем сильнее я строила стену, тем выше становилось пламя внутри. И страшнее всего было то, что Гарри не пытался пробить эту стену. Он просто стоял за ней и ждал. Вечер в Колдовстворце был пропитан ледяным спокойствием, которое обычно предвещало бурю. Я сидела в своей келье, до боли сжимая в пальцах клочок пергамента, который нашла под подушкой. Почерк был неровным, буквы старательно выведены — явно рука Гермионы, но слова принадлежали ему. «Выйди во двор к старой колокольне. Посмотрим на звезды. Пожалуйста. Г.» — Ага, на звезды... Пф... как же! — я фыркнула, скомкав записку. — Нашел время для романтики в этом склепе. Болван. Думает, если он победил Темного Лорда, то может вот так просто звать меня на прогулки? Я решительно отбросила комок бумаги в угол и уткнулась в книгу. Я не пойду. Я не слабая девчонка, которой можно поманить пальцем. У меня есть план, у меня есть месть, и мне не нужны его зеленые глаза, в которых я тону каждый раз, когда забываю дышать. Прошло десять минут. Мои глаза бегали по строчкам, но я не понимала ни слова. Вдруг в груди что-то странно екнуло. Это не было обычное волнение. Это было физическое ощущение, будто невидимая нить, привязанная к моему солнечному сплетению, натянулась и потащила меня к двери. Я вцепилась в край стола. — Нет. Не пойду. Но чувство усиливалось. Оно было властным, древним, неоспоримым. Казалось, сам Всеотец, в которого здесь так неистово верили, или какая-то еще более высокая сила, стоящая за звездами, мягко, но твердо подталкивает меня в спину. Воздух в комнате стал сладким, как перед грозой. «Иди», — шептал сам ритм моего сердца. — Проклятье... — выдохнула я, чувствуя, как ноги сами несут меня к вешалке с мантией. — Это просто магия. Это их дурацкое английское приворотное или... или просто судьба издевается надо мной. Я накинула мантию прямо поверх своей ночной сорочки, даже не обув сапоги, а просто впрыгнув в подбитые мехом чуни. Меня тянуло во двор, как магнитом тянет железную стружку. Я проскользнула мимо дремлющего дежурного монаха, почти не касаясь пола, ведомая этим странным, божественным зовом. Когда я вышла на заснеженную площадь у колокольни, мороз сразу укусил меня за щеки. Но я не чувствовала холода. Гарри стоял там, задрав голову вверх. Без мантии-невидимки, без палочки в руках. Просто мальчик под бесконечным небом. Над ним небо Колдовстворца впервые за неделю очистилось от туч, и звезды сияли так ярко и низко, что казалось, до них можно дотронуться, если просто подпрыгнуть. — Ты пришла, — он обернулся, и на его лице расцвела такая мягкая, искренняя улыбка, что вся моя заготовленная едкость просто рассыпалась в прах. — Меня как будто магнитом притащило, Поттер, — проворчала я, кутаясь в мантию и стараясь не смотреть на его губы. — Ты что, подлил мне в чай сыворотку повиновения? Или твоя «избранность» работает как рыболовный крючок? Гарри тихо рассмеялся, и этот звук в тишине морозной ночи показался мне самой прекрасной музыкой на свете. — Нет, Рахиль. Я думаю, это просто звезды. Смотри, там, на востоке... видишь ту созвездие, которое похоже на корону? В Хогвартсе его почти не видно. Я невольно посмотрела вверх. Звезды пульсировали, и в их свете я вдруг увидела то, о чем говорил отец. Это не были просто точки света. Это были врата. И сейчас, стоя рядом с Гарри, я чувствовала, что ключ к этим вратам — не в книгах и не в заклинаниях. Он в этом странном, пугающем тепле, которое связывало нас двоих. — Зачем ты меня позвал? — прошептала я, делая шаг к нему, подчиняясь всё тому же невидимому «магниту». Он так и не ответил… Ну и говнюк Звезды над Колдовстворцем сегодня сияли так ярко, что снег под моими ногами казался подсвеченным изнутри, словно россыпь мелких бриллиантов. Я стояла рядом с Поттером, и всё моё хваленое самообладание куда-то испарилось. В этой школе я привыкла быть колючей, неприступной, вечно начеку. Но сейчас, в этом ледяном безмолвии, я чувствовала себя странно… обнаженной. Без своих доспехов из сарказма и злости. — Знаешь, — начал он, и его голос в морозном воздухе прозвучал непривычно мягко. — Гермиона вчера сказала мне, что твоё имя… оно ведь означает «овечка». Я замерла. Кровь бросилась мне в лицо, обжигая щеки сильнее любого мороза. Я медленно повернула голову к нему, чувствуя, как внутри закипает привычное возмущение. — Что ты сказал, Поттер? — мой голос прозвучал тише, чем я хотела, но в нем зазвенела сталь. — «Овечка»? Ты решил, что если я вчера дала слабину, то теперь я беззащитное животное, которое можно вести на заклание? Глупая скотина, которую нужно спасать? — Нет, я не это имел в виду! — он поспешно поднял руки, словно защищаясь от моего гнева. — Просто… это звучит так мягко. Совсем не похоже на ту Рахиль, которая обещает вырвать язык каждому встречному. Тебе подходит. Маленькая, гордая овечка, которая заблудилась среди волков в рясах. Я хотела фыркнуть, выдать какую-нибудь ядовитую тираду о его скудоумии, но слова застряли в горле. Какая-то часть меня — та самая, что по ночам шептала молитвы в пустом соборе — вдруг предательски ликовала. Мне… нравилось. Нравилось, что за всеми моими шипами он увидел что-то хрупкое. Что-то, что не нужно ненавидеть. — Ты невыносим, — пробормотала я, отворачиваясь к звездам, чтобы он не видел, как дрожат мои губы. — «Овечка»… Если об этом узнает Иван, я тебя прокляну, клянусь всеми святыми. Словно вызванный этим мерзким именем, из тени колокольни материализовался он. Иван. Так сказать вспомнишь гов… Да неважно. Он стоял там, засунув руки в карманы дорогого кафтана, и на его лице играла та самая ухмылка, от которой мне всегда хотелось вымыть руки с мылом. — Как трогательно, — он медленно похлопал в ладоши, выходя на свет. — Английский «избранный» и наша маленькая паршивая овца. Устроили свидание под звездами? Думаете, небо вас прикроет? Я мгновенно выпрямилась. Вся мягкость, всё тепло, которое только что начало рождаться внутри от слов Гарри, испарилось, сменившись привычным ледяным холодом. — Убирайся, Иван, — отрезала я, чувствуя, как пальцы инстинктивно ищут палочку. — Твоё присутствие оскверняет этот воздух сильнее, чем мои «грехи». — О, я ненадолго, — он подошел почти вплотную, полностью игнорируя Поттера, будто тот был пустым местом. — Просто хотел напомнить нашей «овечке»… Скоро выходные. Ты ведь не забыла про наши маленькие посиделки в старом скиту? Музыка, вино, немного «настоящей» магии, о которой не знают старики в рясах. Он наклонился к самому моему уху. Я почувствовала запах дорогого табака и чего-то гнилого, что всегда исходило от его души. — Если ты вздумаешь сдать нас Арсению или решишь, что твои новые английские «друзья» тебя защитят — тебе мало не покажется, — прошипел он так тихо, что слышала только я. — Ты будешь там. И ты будешь делать всё, что я скажу. Иначе твой секрет о родителях-еретиках станет достоянием всей школы еще до утренней службы. Поняла меня, Рахиль? Иван бросил насмешливый взгляд на Гарри, поправил воротник и, не оборачиваясь, зашагал прочь, оставляя меня стоять в тишине, которая больше не казалась волшебной. Она казалась погребальной. Я стояла, не шевелясь, чувствуя, как мороз пробирается под сорочку, но холод внутри был куда сильнее. — О чем он шептал, Рахиль? — Голос Гарри заставил меня вздрогнуть. Он подошел ближе, его лицо в лунном свете казалось высеченным из камня. — Я видел его глаза. Он... он угрожал тебе? Я горько усмехнулась, кутаясь в мантию, которую он мне одолжил. — В этой школе угрозы — это форма приветствия, Поттер. Он хочет, чтобы я пришла в старый скит на выходных. Это заброшенное место в лесу, где «золотая молодежь» Колдовстворца устраивает свои грязные праздники. Похоть, запретные зелья, выпивка... Всё то, за что нас заставляют каяться днем, они делают ночью под защитой своих фамилий. Гарри нахмурился, его кулаки сжались. — Ты не пойдешь туда. Мы скажем Дамблдору или вашему ректору. — И что ты скажешь? — я резко повернулась к нему, и мой голос сорвался на шепот. — Что сын казначея пригласил меня на вечеринку? Его отец сотрет меня в порошок раньше, чем ты успеешь достать палочку. У него есть компромат на моих родителей. Если он откроет рот — меня не просто исключат. Меня отправят на «покаяние» в северные монастыри, откуда не возвращаются. Гарри молчал, глядя на звезды. В его взгляде читалась та самая решимость, которая меня одновременно и бесила, и манила. — Значит, мы пойдем вместе, — твердо сказал он. — Ты с ума сошел? — я вытаращила глаза. — Вас туда и на пушечный выстрел не подпустят! Вы — чужаки, еретики... — У меня есть план, — он хитро прищурился, напоминая в этот момент тех самых близнецов Уизли, о которых он рассказывал. — Просто скажи ему правду. Частично. *** На следующее утро я перехватила Ивана в коридоре у библиотеки. Он выглядел самодовольно, потирая перстень на пальце. — О, наша святая пришла договариваться? — он осклабился, преграждая мне путь. Я глубоко вздохнула, натягивая на лицо маску покорного раздражения — Иван, есть проблема. Отец Арсений... он приставил меня к англичанам круглосуточно. Если я исчезну на всю ночь в лесу, он поднимет тревогу через час. Улыбка сползла с лица Ивана. — И что ты предлагаешь? — Возьми их с собой, — я пожала плечами, стараясь выглядеть так, будто мне плевать. — Скажи своим, что это «экзотическое развлечение». Поттер, Рон и Грейнджер. Они хотят увидеть «настоящую русскую душу». Если они будут там, Арсений будет спокоен, думая, что я исполняю его поручение. Иван прищурился, обдумывая идею. В его глазах мелькнул азарт. Показать «герою Британии» свое превосходство в неофициальной обстановке — это был слишком сладкий кусок, чтобы от него отказаться. — Ладно, — прошипел он, сокращая расстояние между нами до минимума. — Но при одном условии, Рахиль. В середине ночи ты и я уйдем в дальнюю келью. Наедине. Мне надоело смотреть на тебя издалека. Его взгляд скользнул по моим губам, и меня едва не вывернуло прямо там, на ковер. Похотливая тварь. Он думал, что купил меня за молчание. — К черту иди, Иван, — ответила я, глядя ему прямо в зрачки. — Моё присутствие там — это максимум, на что ты можешь рассчитывать. Хочешь сдать моих родителей? Сдавай. Но тогда ты никогда не узнаешь, где мой отец спрятал золото «Башни». А я знаю, что твой папаша ищет его уже десять лет. Это был блеф. Чистейшей воды ложь. Но на лице Ивана отразилось замешательство. Жадность в нем всегда боролась с похотью, и в этот раз жадность на мгновение победила. — В субботу, на закате, у Черного ручья, — выплюнул он и быстро ушел, чтобы не показать своего поражения. Вечер субботы наступил слишком быстро. Мы стояли на опушке леса: я, Гарри, Рон и Гермиона. Мальчики были в своих лучших зимних мантиях, а Гермиона выглядела напряженной, сжимая в кармане палочку и целый арсенал «вредноскопов». — Вы понимаете, что мы идем в логово зверя? — спросила я, поправляя меховую накидку. — Там не будет правил Хогвартса. Там будет только алкоголь, темная магия и их чувство безнаказанности. — Рахиль, — Гарри подошел ко мне и на мгновение коснулся моей руки. — Мы рядом. Мы не под мантией, мы открыто за твоей спиной. Пусть только попробует коснуться тебя пальцем. Рон, поправляя шапку, проворчал: — Надеюсь, у них там есть нормальная еда, а не только их заговоренная водка и молитвенники. Гермиона лишь закатила глаза, проверяя время по магическим часам. Впереди, среди вековых елей, замигали огни старого скита. Оттуда доносилась странная, ломаная музыка — смесь церковных песнопений и чего-то дикого, запретного — Начинается, — прошептала я, чувствуя, как магнит судьбы снова тянет меня вперед, но на этот раз я не боялась. Рядом со мной шел Гарри Поттер, и впервые за всю мою жизнь в Колдовстворце я чувствовала, что «овечка» сегодня пришла не на заклание. Она пришла, чтобы показать волкам их собственные клыки. Скит встретил нас запахом горелой хвои, дешёвого церковного вина и чего-то острого, напоминающего порох. Это было приземистое здание из почерневших от времени брёвен, затерянное в самой чаще леса. Внутри не было благочестивой тишины собора — здесь гремела дикая музыка, смесь гуслей и каких-то заговорённых литавр, от которых закладывало уши. Мы заняли дальний угол на потемневшей от сырости скамье. Я сидела в центре, чувствуя себя так, словно я — буфер между двумя мирами. Справа — Гарри, который не сводил глаз с теней на стенах, слева — Рон и Гермиона, озиравшиеся по сторонам с плохо скрываемым любопытством. Мои одногруппники, «золотая элита» Колдовстворца, уже вовсю предавались тому, что они называли «отдыхом». — Смотрите, — я кивнула в сторону большого костра, разведенного прямо посреди зала, несмотря на дым, уходивший в дыру в крыше. — Это наше «Очищение огнём». Официально это обряд силы. На деле — способ помериться глупостью. В этот момент Алексей, тот самый «лучший ученик», с диким криком разбежался и прыгнул через пламя. Его длинная мантия взметнулась, и на мгновение показалось, что он завис в воздухе. Но приземление вышло не таким грациозным — подол его одежды задымился, и он начал судорожно хлопать себя по мягкому месту, выкрикивая совсем не молитвенные слова. Рон прыснул в кулак. — Кажется, его «очищение» прошло с огоньком. У него там сейчас точно подгорает. — Это ещё что, — я горько усмехнулась, чувствуя, как расслабляюсь рядом с ними. — Сейчас они начнут пить «Медовуху прозрения». После третьего кубка они обычно начинают видеть ангелов, которые на самом деле — просто галлюцинации от ядовитых грибов, которые туда подмешивают. А вон та группа у стены? Они пытаются вызвать духа основателя школы, чтобы спросить ответы на экзамен по Алхимии. Но, судя по тому, что вместо духа у них в котелке материализовалась дохлая крыса, основатель не в духе. Гермиона вытаращила глаза. — Но это же опасно! Неконтролируемая некромантия в закрытом помещении... — Здесь нет логики, Грейнджер, — я покачала головой. — Здесь есть только желание вырваться из-под палки Арсения хотя бы на одну ночь. Посмотрите на Катю. Девица Ивана кружилась в центре, её кокошник давно съехал набок, а глаза блестели нездоровым блеском. Она пыталась танцевать с невидимым партнером, спотыкаясь о собственные ноги. Я рассказывала им об этих нелепых обычаях, и мой рассказ выходил злым, но смешным. Впервые я смотрела на своих мучителей не с ненавистью, а с насмешкой. Я сидела отстранённо, даже не удосуживаясь кивнуть тем, кто пытался привлечь моё внимание. Для меня в этом зале существовали только эти трое. Но идиллия длилась недолго. Музыка резко оборвалась, сменившись тяжелым, ритмичным боем барабанов. Толпа расступилась, и в центр круга вышел Иван. В руках он держал кубок из темного дерева, инкрустированный костью. Его взгляд, мутный от вина и злобы, нашел меня. — Довольно сказок, святоша! — выкрикнул он, и его голос перекрыл гул пламени. — Ты привела сюда своих щенков, мы позволили им смотреть. Но теперь пришло время показать им, кто здесь хозяйка леса. Он подошел к нашему столу и с грохотом поставил кубок перед моим носом. — Вставай, Рахиль. Пора танцевать «Пляску Теней». Это приказ. И если ты откажешься... — он наклонился ближе, обдавая меня запахом перегара, — я прямо сейчас выплесну это зелье в лицо твоему Поттеру. А в нем — чистая кислота из слез василиска. Я почувствовала, как Гарри напрягся, его рука уже легла на палочку, но я предостерегающе сжала его ладонь под столом. — Я пойду, — прошептала я, чувствуя, как внутри всё леденеет. — Нет, Рахиль... — начал Гарри. Я посмотрела на него — в последний раз перед тем, как надеть маску. — Оставайся на месте. Это мой танец. Мои правила. Я медленно поднялась, сбрасывая мантию на скамью. Под ней на мне было простое платье из тонкого льна — то самое, в котором я была в соборе. Я вышла в круг, чувствуя на себе сотни взглядов, полных похоти и злорадства. Иван ухмыльнулся и подал знак музыкантам. Зазвучала дикая, рваная мелодия, от которой кровь начинала пульсировать в висках. Барабаны забили чаще, злее, вбивая ритм прямо под ребра. Иван стоял скрестив руки на груди, предвкушая моё унижение. Он хотел увидеть, как «овечка» будет жалко топтаться на месте под улюлюканье пьяной толпы. Катя прищурилась, прижимаясь к плечу своего кавалера, готовая первой рассмеяться мне в лицо. Я сделала первый шаг, чувствуя, как холодный пол обжигает ступни. Но не успела я поднять руки для первого такта, как скамья справа от меня грохнула. Гарри поднялся. Без мантии, в одной расстегнутой у ворота рубашке, он выглядел так, будто сошел с картин о древних воинах, а не из учебников по защите от Темных искусств. Он не достал палочку. Он просто подошел и встал напротив меня, протягивая руку. — Позвольте? — тихо произнес он, и в его глазах плясали отражения нашего костра. В ту же секунду со стороны нашего стола раздался оглушительный, залихватский свист. Это был Рон. Он засунул два пальца в рот и свистел так, что, кажется, даже иконы в соборе вздрогнули. Он явно старался привлечь к нам внимание всей школы, подбадривая Гарри с таким видом, будто тот уже выиграл главный приз в лотерею. — Рональд Уизли, замолчи немедленно! Это неприлично! — донесся до меня возмущенный шип Гермионы. Она изо всех сил дергала его за рукав, пытаясь усадить на место, но Рон только шире улыбался и махал нам рукой. Я вложила свою ладонь в руку Гарри. Его пальцы были теплыми и сухими. Музыка сменилась. Я не знаю, как он это сделал — может, это была магия Хогвартса, а может, просто его уверенность, — но рваный ритм барабанов вдруг подстроился под его движения. Мы закружились. Это не был «Танец Теней». Это был вихрь. Гарри вел меня так уверенно, что я напрочь забыла о том, где нахожусь. Мы пролетали мимо ошарашенного Ивана, мимо костра, искры от которого взлетали вверх вслед за подолом моего платья. — Ты ведь никогда не танцевала просто так, Рахиль? — прошептал он мне на ухо, прижимая чуть плотнее, чем того требовали приличия Колдовстворца. И тут я не выдержала. Глядя на его взъерошенные волосы и на то, как нелепо, но отважно он пытается повторить мои славянские па, я... я рассмеялась. По-настоящему. Искренне. Этот смех вырвался из самой глубины души, разбивая оковы многолетнего страха. С этим очкариком я чувствовала себя невероятно, пугающе свободной. Словно мы были не в гнилом скиту, а на вершине той самой Башни, о которой мечтал мой отец. Когда музыка стихла последним ударом литавр, мы замерли в центре круга. В зале воцарилась мертвая тишина. Я медленно отстранилась от Гарри, чувствуя, как щеки горят, а сердце колотится в бешеном темпе. Я повернулась к Ивану, чье лицо стало цвета сырой печени от ярости. Я грациозно, с издевательской плавностью склонилась в глубоком, театральном реверансе. — Ну, пожалуйста, Иван, — пропела я, лукаво блеснув глазами. — Надеюсь, твой эстетический вкус удовлетворен? Я развернулась, подхватила Гарри под локоть и, не дожидаясь ответа, потянула его обратно к нашему столу, где Рон уже вовсю аплодировал, а Гермиона, хоть и качала головой, не могла скрыть одобрительной улыбки. Проходя мимо Ивана, я почувствовала, как он подался вперед. — Красивая сучка... — едва слышно выдохнул он мне вслед на русском. В его голосе была такая смесь ненависти и животного желания, что мне захотелось немедленно вымыться. Но я даже не обернулась. Теперь я знала: у меня есть сила, которую его грязные слова не могут коснуться. У меня был Гарри. СТОП. Это был момент триумфа, но в Колдовстворце за каждое мгновение свободы приходится платить. Иван не собирался отпускать нас так просто. Когда мы вернулись к столу, он не сел на место. Он стоял, сжимая кубок так, что костяшки побелели, а его глаза горели нездоровым, желтоватым блеском. — Слишком просто, Поттер, — выкрикнул он, перекрывая гул толпы. — Танцы — это для девок. У нас в скиту принято проверять волю. Он швырнул на середину стола массивную серебряную чашу. Внутри неё плескалась странная, переливчатая жидкость, похожая на ртуть, смешанную с кровью. — «Круг Истины», — прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Гарри, не смей. Это древняя игра на желания. Кубок заколдован: тот, на кого укажет его тень, обязан либо выполнить приказ, либо выпить глоток этой дряни. А от неё люди сходят с ума за считанные минуты. — Овечка боится? — Иван осклабился, обводя взглядом притихший зал. — Правила просты: крутим кубок. Кто проиграл — исполняет волю победителя. Или пьет. Рон, который до этого момента весело жевал пирожок, нахмурился. — Гарри, это выглядит как ловушка. У него этот кубок наверняка подкручен магией! Гарри посмотрел на меня. В его взгляде не было страха, только холодная решимость. Он понял: если мы откажемся сейчас, Иван выставит нас трусами перед всей школой, и моя репутация будет окончательно растоптана. — Я в игре, — отрезал Гарри, садясь напротив Ивана. Ну что за идиот… Толпа заулюлюкала. Иван с силой крутанул кубок. Серебро завращалось, издавая противный, свистящий звук. Весь зал замер. Кубок замедлялся... медленнее... еще медленнее... и его тень, длинная и острая, как нож, замерла, указывая прямо на Гермиону. — О... — выдохнул Рон, хватаясь за палочку. — Молчать! — рявкнул Иван. — Грейнджер, твоя очередь. Моё желание... — он мерзко улыбнулся, глядя на Катю. — Ты должна подойти к отцу Арсению завтра утром и при всех сказать, что ты — грязная еретичка, которая мечтает сжечь наш собор. Гермиона побледнела. Это означало немедленное изгнание и, возможно, тюрьму. — Я не буду этого делать, — твердо сказала она. — Тогда пей! — Иван пододвинул к ней чашу с ртутной жидкостью. Гермиона уже протянула руку, но я резко перехватила её запястье. — Нет. Я выпью за неё. По правилам, «защитник» может принять удар на себя. — Рахиль, нет! — вскрикнул Гарри. Я посмотрела на Ивана с ненавистью. Я знала, что он этого и ждал. Он хотел сломать меня через моих друзей. Я поднесла чашу к губам... но в последнюю секунду Гарри ударил по дну кубка ладонью. Жидкость выплеснулась прямо в лицо Ивану. Зал ахнул. Иван закричал, закрывая глаза руками. Жидкость не обжигала, но она действовала на разум. Через секунду он упал на колени, и его лицо исказилось. — Нет! Нет! Уберите её! — закричал он, указывая на пустую стену. — Это не я! Отец, не надо! Она сама упала в колодец! Он начал бредить, выбалтывая свои самые темные секреты. Катя в ужасе отшатнулась от него. Оказалось, кубок «Истины» не терпит лжи, и когда Гарри вмешался, магия обратилась против того, кто её затеял. — Уходим. Сейчас же! — скомандовала я, хватая ребят за руки. Мы выбежали из скита под крики безумного Ивана. Снег под ногами казался спасением. Скит остался позади — темное, гудящее от безумных криков Ивана пятно среди черных елей. Мы бежали, пока легкие не начало обжигать ледяным воздухом, и остановились лишь у старого охотничьего схрона, где между камнями еще теплились угли чьего-то старого костра. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя дрожь. Я обернулась к Гарри. Он стоял, тяжело дыша, его очки запотели, а волосы превратились в совершенный хаос. И в этот момент я сорвалась. Я шагнула к нему и, прежде чем он успел вставить хоть слово, мертвой хваткой вцепилась в лацканы его мантии, утыкаясь лбом в его плечо. — Ты... ты просто невозможный, тупой, безмозглый идиот! — мой голос сорвался на рычание, приглушенное его одеждой. — Зачем? Зачем ты полез в этот «Круг Истины»? Ты хоть понимаешь, что он мог с тобой сделать? Я чувствовала, как он замер, не решаясь обнять меня в ответ, но и не отстраняясь. От него пахло снегом и той самой «английской» магией, которая теперь казалась мне единственным спасением. — Это была моя игра, Поттер! — я подняла голову, глядя на него снизу вверх, и мои глаза жгло от злых слез. — Я здесь живу тринадцать лет. Я знаю, как обмануть этот кубок, как выпить и не сойти с ума! А ты... ты просто выскочил со своим благородством и чуть всё не испортил! Тебе не надо было вмешиваться! Я ударила его кулаком в плечо, но удар вышел слабым. На самом деле я просто хотела прижаться к нему еще сильнее, чтобы заглушить этот дикий страх, который до сих пор колотил меня изнутри. — Рахиль, я не мог смотреть, как ты... — начал он, и его руки наконец осторожно легли мне на талию. — Фью-и-и-ить... Тихий, многозначительный свист разрезал ночную тишину. Мы оба подпрыгнули, резко отпрянув друг от друга. В паре метров от нас, прислонившись к сосне, стоял Рон. Он нарочито медленно жевал какую-то сушку (ну где он только находит еду?), выуженную из кармана, и его брови танцевали где-то в районе рыжей челки. — Ну-у, — протянул он, расплываясь в самой ехидной улыбке, которую я когда-либо видела. — Может, нам с Гермионой того... уйти-и? Нам кажется, что мы тут явно... ну, мешаем? Места в лесу много, мы можем пойти поискать тех самых «ангелов», о которых ты говорила, Рахиль. — Рональд Уизли! — Гермиона, стоявшая чуть поодаль скрестив руки на груди, снова шикнула на него так громко, что пара ворон сорвалась с веток. — Замолчи сейчас же! Это совершенно неуместно! Она подошла к нам, бросив на меня быстрый, понимающий взгляд, в котором не было ни капли осуждения — только мягкая поддержка. Но Рон не унимался. — А что? — он невинно захлопал ресницами, глядя на пунцового Гарри. — Я просто забочусь о друге. У него тут такие «дипломатические отношения» завязываются, а мы стоим, мешаем международному обмену опытом... Я закрыла лицо руками, чувствуя, как мои щеки горят ярче тех углей в костре. «Овечка», — вспомнила я слова Гарри. Сейчас я чувствовала себя именно так — потерянной и совершенно беззащитной перед этим рыжим недоразумением и его другом. — Поттер, — прошептала я сквозь пальцы. — Если ты сейчас же не заставишь своего друга замолчать, я всё-таки научу его прыгать через костер. Без страховки. Гарри неловко кашлянул, поправляя очки, но я видела, что он улыбается. И эта его улыбка, даже в такой дурацкий момент, была самым теплым, что случалось со мной в этом холодном Колдовстворце. Слова Рона, такие легкие и шутливые, ударили по мне сильнее, чем проклятие Ивана. Смех, тепло, объятие Гарри — всё это внезапно показалось мне чудовищной, непозволительной ошибкой. Словно я на мгновение приоткрыла дверь в тёплый дом, зная, что мне суждено замерзнуть на улице. Я резко оттолкнула Гарри. Мои руки, еще секунду назад судорожно сжимавшие его мантию, теперь взметнулись вверх, словно выстраивая невидимую стену. — Хватит! — выкрикнула я, и мой голос, сорвавшийся на ультразвук, заставил Рона поперхнуться своей сушкой. — Хватит этого цирка! Гарри моргнул, его руки всё еще были протянуты ко мне, застыв в пустоте. В его глазах отразилось такое искреннее непонимание, что мне захотелось ударить его — просто чтобы он перестал так на меня смотреть. Чтобы перестал видеть во мне ту, кого можно обнять. — Рахиль, да ладно тебе, я же просто... — начал Рон, его лицо вытянулось от неожиданности. — Ты просто что, Уизли? — я повернулась к нему, и в моем взгляде было столько яда, что он невольно отступил на шаг. — Ты думаешь, это игра? Думаешь, мы в твоем уютном Хогвартсе, где за провинность снимут пару баллов? Вы ворвались в мою жизнь, разрушили всё, что я строила годами! Вы подставили меня под удар ректора, вы превратили меня в мишень для всей «золотой молодежи»! Гермиона молчала. Она смотрела на меня своими умными, слишком проницательными глазами, и я видела — она понимает. Она видит эту судорожную пульсацию в моей шее, видит, как я сжимаю кулаки до белых костяшек. Она понимает мою реакцию, потому что знает: когда у человека отнимают последнюю опору, он начинает кусаться — Я всегда была одна! — мой голос дрожал от ярости и подступающих слез, которые я поклялась не проливать. — С пяти лет, когда мой отец исчез, а мать рассыпалась прахом, я слышала только одно: «Рахиль сможет всё сама». Арсений говорил это, когда запирал меня в леднике. Иван шептал это, когда пытался зажать в углу. «Она сильная, она справится». И я справлялась! Пока не появились вы со своим «спасением»! Я перевела взгляд на Гарри. Он стоял неподвижно, и на его лице медленно проступала боль. Не за себя — за меня. И это было самое невыносимое. — Ты, Поттер... ты самый опасный из всех, — прошептала я, пятясь в темноту леса. — Ты заставил меня поверить, что я могу быть «овечкой». Что я могу прислониться к кому-то. Но завтра наступит утро. Иван очнется. Арсений потребует ответа. И знаешь, что будет? Вы улетите домой. В свой безопасный замок к своим любящим семьям. А я останусь здесь. Гнить в монастыре или гореть на костре за «союз с еретиками». — Мы не оставим тебя, Рахиль! — горячо воскликнул Гарри, делая шаг ко мне. — Оставите! — выплюнула я. — Потому что так устроен мир. Каждый сам за себя. Я смогу всё сама. Как всегда. Идите к черту со своей дружбой и своими танцами. Вы просто... вы просто всё испортили. Я развернулась и бросилась в чащу, не разбирая дороги. Ветки били меня по лицу, снег забивался в туфли, но я бежала, пытаясь заглушить бешеный стук сердца. Я снова выстроила свою крепость. Я снова была одна. И только в этой ледяной пустоте я чувствовала себя в безопасности. *** Я влетела в свою келью и с грохотом захлопнула дверь, привалившись к ней спиной. Сердце колотилось в горле, выстукивая ритм моего позора. В комнате было темно и невыносимо холодно. Я обвела взглядом эти серые камни, узкую кровать с колючим одеялом и единственную полку с парой молитвенников. Ни одной картины. Ни одной живой ветки. Никаких красок. Всю свою жизнь здесь я мечтала о том, чтобы в этом склепе поселилось солнышко. Чтобы стены были не цвета гробовой плиты, а хотя бы тёплого песка. Я хотела красок — ярких, как шарф Гриффиндора, или глубоких, как зелень в глазах Поттера. Но здесь был только холодный синий бархат и пыль. И тут плотину прорвало. Первая слеза была горячей и соленой. Она оставила обжигающий след на щеке, а за ней хлынул целый поток. Я сползла по двери на пол, закрыв лицо руками. За все те годы, что я провела в Колдовстворце, я ни разу не прослезилась. Ни когда меня били по голове, ни когда заставляли стоять на коленях часами. Я была куском льда. А сейчас я плакала навзрыд, как та самая маленькая «овечка», от которой так отчаянно пыталась откреститься. — Какая же я дура... — всхлипнула я, размазывая слезы по лицу. — Какая же я жалкая дура. Но слезы текли не только от жалости к себе. Внезапный ужас прошил меня насквозь, заставив на мгновение перестать дышать Англичане. Я бросила их там. В лесу. Глубокой ночью. Поттер, Рон, Гермиона — они же совершенно не знают дороги! Лес вокруг Колдовстворца — это не уютная роща Хогвартса, это живой лабиринт, полный древних духов и ловушек, которые Арсений расставляет для «неверных». Без проводника они могут бродить там вечно, пока не замерзнут или не наткнутся на патруль монахов. — Что я натворила? — я вскочила на ноги, судорожно хватая свою мантию. — Они же пропадут! Иван в бреду, его дружки в ярости... Если их поймают в лесу без меня, их объявят шпионами! Я корила себя за каждое слово, сказанное у костра. Я назвала их обузой, а сама поступила как последняя трусиха. Они пришли туда ради меня. Гарри рисковал рассудком в «Круге Истины», чтобы спасти Гермиону, а я... я просто сбежала, потому что испугалась собственного сердца. — Придурок, — прошептала я, уже не со злостью, а с отчаянием, натягивая сапоги. — Поттер, ну почему ты такой благородный придурок? Почему ты не даешь мне просто ненавидеть вас всех? Я рванула дверь, собираясь бежать обратно, но замерла. В коридоре послышались тяжелые шаги и звон ключей. Отец Арсений. И он шел не один. Страх за них оказался сильнее, чем страх перед Арсением. Я слышала, как тяжёлые шаги инквизиторов приближаются к моей двери, и каждый удар их кованых сапог отдавался в моем затылке набатом. Если они найдут меня здесь — заплаканную, в лесной грязи — это конец. Но если Поттер и остальные замерзнут в лесу по моей вине... этого я себе не прощу до конца своих дней. — Прости, отец, — прошептала я, глядя на пустую стену. — Кажется, твое «сильное» дите сошла с ума. Я рванула створку окна. В комнату ворвался ледяной вихрь, закружив пыль и обжигая мои мокрые от слез щеки. Высота была сумасшедшей — третий ярус, острые камни внизу припорошены лишь тонким слоем снега. Даже с магией падения я рисковала переломать ноги, а то и вовсе разбиться о выступы башни. Но времени выбирать не было. Я сглотнула комок в горле, встала на подоконник, чувствуя, как ветер треплет подол моей ночной рубашки, и зажмурилась. Один шаг. Один полет в пустоту. Я оттолкнулась. Сердце ушло в пятки, желудок подкатил к горлу. Я уже приготовилась к удару, к хрусту костей, к темноте... но вместо холодного камня я внезапно врезалась во что-то тёплое, твердое и... невидимое. Прямо в воздухе, в паре метров над землей, чьи-то сильные руки подхватили меня, сминая ткань платья. — А-а-а! — я вскрикнула, вцепившись в пустоту. — Отпустите! Отче, это не я! Я была уверена, что это Арсений или кто-то из его стражей-невидимок. Я забилась в этих руках, ожидая кандалов, но вдруг воздух передо мной дрогнул. Серебристая ткань соскользнула, и прямо из ниоткуда появилось лицо Гарри. Он стоял на своей метле, которую скрывала мантия, и прижимал меня к себе так крепко, будто я была самым хрупким сокровищем в мире. Его лицо было так близко... я видела каждую капельку пота на его виске, чувствовала его прерывистое дыхание на своих губах. Зеленые глаза смотрели с такой неистовой тревогой и нежностью, что у меня перехватило дыхание. Весь мир вокруг — снег, погоня, Арсений — просто перестал существовать. Был только он, его руки и этот безумный ритм двух сердец, бьющихся в унисон. — Ты... ты придурок, Поттер, — выдохнула я, не в силах отвести взгляд. — Ты зачем вернулся? — Я не мог оставить тебя плакать одну, — прошептал он, и его голос был похож на бархат. — Э-эм, извините, что порчу момент «великого спасения принцессы»... Я вздрогнула и обернулась. Чуть ниже, на другой метле, висели Рон и Гермиона. Рон держался за древко одной рукой, а другой театрально прикрывал глаза. — Но если мы сейчас не улетим, нас всех расстреляют из арбалетов прямо в воздухе, — добавил он с характерной ухмылкой. — Тут явно... ну, очень тесно на одной метле, Гарри, но может, вы продолжите обниматься уже где-нибудь в лесу? Гермиона снова шикнула на него, но в её глазах светилось облегчение. Гарри аккуратно приземлил метлу в глубокий сугроб за углом башни. Как только мои ноги коснулись земли, все плотины окончательно рухнули. Я не выдержала. Я шагнула к ним и, наплевав на всю свою гордость, на все свои правила «я всё сама», просто обхватила их всех руками. — Простите меня, — прохрипела я, утыкаясь носом в плечо Гермионы, чувствуя рядом плечо Рона и Гарри. — Я такая дура... я бросила вас в лесу... я наговорила гадостей... — Забудь, Рахиль, — Рон неловко похлопал меня по спине. — Мы и не такое от Гермионы слышали перед экзаменами. Ты просто перенервничала. Я отстранилась через несколько секунд. Магия момента начала рассеиваться, уступая место привычной осторожности. Я резко выпрямилась, одернула свое помятое платье и пригладила растрепанные волосы. Мое лицо снова стало непроницаемым, а взгляд — холодным, хотя кончики ушей всё еще пылали пунцовым. — Довольно нежностей, — отрезала я, поправляя воротник. — У нас хвост. Арсений уже в моей комнате. Если мы сейчас не найдем укрытие, ваши метлы превратят в дрова, а нас — в экспонаты для анатомического театра. Я посмотрела на Гарри, который всё еще стоял слишком близко. — И не смотри на меня так, Поттер. Твоя метла всё еще пахнет старой соломой. Пошли. Я знаю, где спрятаться. Мы бежали по темным переходам, стараясь не производить ни звука. Тень Арсения и его ищеек дышала нам в затылок — я слышала лай псов-призраков где-то на нижних ярусах. Единственное место, куда эти святоши не сунут свой нос — это Склеп ректора. Место, проклятое еще триста лет назад, где, по слухам, стены питаются страхом живых. Я бежала впереди, сжимая в кулаке маленький медный крестик, спрятанный под воротником. Мои губы непрерывно двигались, шепча слова, которые не имели отношения к школьным учебникам. — Господи, Иисусе... сохрани их, — шептала я, почти не осознавая этого. — Прости меня за гордыню, но дай нам дойти. Не за себя прошу, за них... за этого очкарика и его друзей. Гарри, бежавший рядом под Мантией, которую он накинул на нас троих (Рон и Гермиона едва втискивались, спотыкаясь друг о друга), бросил на меня быстрый взгляд. Он не понимал слов, но видел, как я истово сжимаю крест. В Колдовстворце веру использовали как кнут, но для меня она была последним тонким мостиком над пропастью. Я ненавидела правила школы, ненавидела их лицемерие, но в Него... в Него я верила искренне. Потому что больше верить было не во что. — Сюда! — я толкнула тяжелую плиту в стене, замаскированную под барельеф плачущего ангела. Мы буквально ввалились внутрь, и за нашими спинами плита со скрежетом встала на место. Тишина здесь была такой густой, что закладывало уши. Пахло сырой землей, древним камнем и чем-то сладковато-тревожным — запахом застывшего времени. — Ох, мамочки... — Рон выпутался из-под мантии и тут же вцепился в рукав Гарри. — Здесь... здесь холоднее, чем в холодильнике у моей мамы. И почему эти черепа на стенах так на меня смотрят? Гермиона зажгла на кончике палочки крошечный огонек, и мы увидели бесконечные ряды ниш, в которых покоились останки прошлых властителей школы. Стены были испещрены защитными рунами, которые светились тусклым, ядовито-зеленым светом. — Арсений сюда не войдет, — я прислонилась к холодной стене, пытаясь унять дрожь в коленях. — Он до смерти боится проклятия Первого ректора. Тот пообещал, что любой, кто войдет сюда с нечистым сердцем, останется здесь навечно. Я снова перекрестилась, чувствуя, как холод склепа пробирается под кожу. — Рахиль, ты... ты всё это время молилась? — тихо спросил Гарри. Он стоял совсем близко, и свет от палочки Гермионы отражался в его очках. — Я думал, ты ненавидишь всё это. Я горько усмехнулась, поправляя растрепанное платье и стараясь вернуть себе невозмутимый вид. — Я ненавижу их законы, Поттер. Я ненавижу то, как они используют веру, чтобы ломать людей. Но... — я на мгновение замолчала, глядя на темные своды. — Там, наверху, за облаками, должен быть кто-то, кто видит нас. Иначе в этом мире вообще нет смысла. И если Он есть, то Он точно не похож на отца Арсения. Я отстранилась от стены, поправляя волосы и снова надевая маску холодной отстраненности. — Хватит лирики. Мы в безопасности на пару часов. Рон, перестань трогать тот саркофаг, если не хочешь, чтобы твои пальцы превратились в пыль. Гермиона, поищи в том углу — там могут быть старые архивы. Нам нужно понять, как выбраться из школы, пока нас не замуровали здесь заживо. Я старалась не смотреть на Гарри. Я чувствовала его взгляд — теплый, понимающий, пробирающий до костей. Мне хотелось снова прижаться к нему, но я лишь сильнее сжала свой крестик. Мы забились в самый дальний угол склепа, где тени были густыми, а воздух казался неподвижным. Гермиона своим «Люмосом» высветила старинный сундук, заваленный истлевшими свитками. Но моё внимание привлекло не золото и не артефакты. В нише за саркофагом Первого ректора лежал небольшой кожаный переплет. Я открыла его. Страницы были пожелтевшими, но чернила всё еще отчетливо хранили в себе силу того, кто их писал. — Рахиль? Что там? — шепнул Гарри, подходя ближе. Я не ответила. Мои глаза бешено бегали по строчкам, написанным на беглом, изящном русском языке. Каждое слово отдавалось в моей голове громом. — «...Мы с Эдуардом знали, что школа превратилась в тюрьму. Вечная зима вокруг Колдовстворца — это не климат, это проклятие, созданное страхом тех, кто боится истинной свободы. Мы мечтали, чтобы башни Колдовстворца снова стали домом, а не крепостью. Чтобы дети могли смеяться, не боясь греха...» Я почувствовала, как у меня перехватило дыхание. Мои родители... они не были преступниками. Они хотели спасти нас всех. Они хотели, чтобы эта бесконечная зима, сковавшая наши души, наконец прошла.Но следующая страница заставила моё сердце пропустить удар. Пальцы задрожали так сильно, что книга едва не выпала из рук. — «...В ту ночь в Башне мы не нашли теней. Мы увидели Его. Всеотца. Он стоял среди звезд, и Его взгляд был не судом, а бесконечным прощением. Он сказал нам: "Мир станет светлым, когда сердце найдет ключ". Мы видели Лик Божий собственными глазами, и теперь Арсений не остановится, пока не сотрет нас из истории...» Мои глаза округлились. Я застыла, не в силах пошевелиться. Они видели Его... По-настоящему. Не в молитвах, не на иконах, а лицом к лицу. Вся эта ложь о «ереси» была лишь способом скрыть правду: мои родители были святее всех этих монахов вместе взятых. — Рахиль? Эй, ты чего? — Рон нетерпеливо заглядывал через моё плечо. — Что там написано? Почему ты выглядишь так, будто увидела живого дракона? Гермиона нахмурилась, пытаясь разобрать кириллицу. — Гарри, посмотри на неё. Она бледная как мел. Рахиль, переведи! Мы же ни слова не понимаем! Я медленно подняла голову. В свете палочки Гермионы моё лицо, наверное, действительно казалось призрачным. Я смотрела на них — на англичан, на чужаков — и понимала, что «ключ», о котором писал отец, сейчас стоит передо мной. — Они не врали, — прошептала я, и мой голос сорвался. — Они хотели, чтобы зима кончилась. И они... они видели Бога, Гарри. По-настоящему. Гарри нахмурился, не понимая смысла, но чувствуя мой шок. — Рахиль, ты можешь сказать это на английском? Мы не понимаем! Что там про твоих родителей? Я закрыла дневник, прижимая его к груди, как самое великое сокровище. — Там написано, что всё, во что я верила — правда, — ответила я уже тверже, глядя Гарри прямо в глаза. — И там написано, что ты... ты здесь не случайно. В этот момент за дверью склепа раздался оглушительный удар. Плита вздрогнула. Собаки Арсения завыли совсем близко. — Прячьте книгу! — скомандовала я, мгновенно возвращая себе невозмутимость, хотя руки всё еще дрожали. — Они выламывают дверь. Если Арсений найдет этот дневник, он сожжет его вместе с нами. Удары в каменную плиту становились всё тяжелее, от них с потолка склепа сыпалась вековая пыль, оседая на плечах серой пеленой. Рон вздрогнул, крепче сжимая палочку, а Гермиона лихорадочно оглядывалась в поисках запасного выхода. — Рахиль, нужно уходить! — Гарри схватил меня за локоть, пытаясь потянуть в глубь гробниц. — Если они ворвутся, мы окажемся в ловушке! Я медленно, почти торжественно, спрятала дневник матери во внутренний карман мантии, прямо у сердца. Книга обжигала холодом, но внутри меня разгоралось пламя, которое не под силу было потушить всей зиме Колдовстворца. Мои глаза, обычно пустые и безжизненные, сейчас сверкали так, что Гарри невольно отпустил мою руку. — Нет, Поттер, — мой голос прозвучал удивительно спокойно, перекрывая грохот снаружи. — Я больше не буду бегать по крысиным норам. Мои родители не для того видели Бога, чтобы их дочь пряталась в могилах. Я выпрямилась, поправляя смятое платье и высоко задирая подбородок. В этот момент я чувствовала за своей спиной не только страх, но и поддержку всех тех, кто веками страдал под гнетом Арсения. — Ты с ума сошла? — прошептал Рон, округлив глаза. — Их там целая орава! С кандалами и этими их жуткими псами! — Пусть приходят, — я горько усмехнулась. — Они называют меня «овечкой»? Что ж, пришло время показать им, что даже у овечек бывают зубы. Я не позволю им осквернить память моего отца трусливым бегством. Мы выйдем к ним. Лицом к лицу. Гарри посмотрел на меня с нескрываемым восхищением, смешанным с тревогой. Он сделал шаг вперед, становясь со мной плечом к плечу. — Тогда мы выходим вместе. Гриффиндорцы не бросают друзей, когда те решают совершить самое безумное приключение в жизни. Гермиона решительно кивнула, а Рон, тяжело вздохнув, встал по другую сторону от меня. — Ладно... но если нас превратят в ледяные статуи для школьного сада, я первый скажу «я же говорил». Очередной удар — и плита треснула. Тонкий луч света от магических фонарей прорезал тьму склепа. Я сделала глубокий вдох, сжимая в руке свой медный крестик. — Открывайте, — скомандовала я. Гарри взмахнул палочкой, помогая плите поддаться. Камень с оглушительным грохотом рухнул наружу, поднимая облако белой пыли. Мы вышли из проема вчетвером.В коридоре стоял отец Арсений в окружении дюжины стражей. Псы-призраки рычали, натягивая цепи, а их глаза светились красным. Арсений уже поднял свою руку, чтобы отдать приказ о захвате, но замер, увидев мой взгляд. — Рахиль? — прошипел он, и его лицо исказилось от злобы. — Ты смеешь осквернять покой ректоров своим присутствием? В кандалы её! И иноземцев тоже! Я сделала шаг вперед, и мой голос зазвучал под сводами коридора, усиленный магией самого склепа. — Остановитесь! Вы говорите о святости, отче, но сами живете во лжи! Вы прячете истину за этими стенами, потому что боитесь, что свет солнца растопит вашу власть! Я видела, как молодые стражи переглянулись. Моя уверенность, моя вера, которая теперь подкреплялась каждым словом из дневника, пугала их больше, чем проклятия. — Ты бредишь, девчонка! — выкрикнул Арсений, но в его голосе я впервые услышала нотку страха. — Схватить их! Немедленно! Псы-призраки рвались с цепей, их когти скребли по камню, высекая искры. Арсений уже занес руку для сокрушительного удара, и я видела, как Гарри выставил палочку вперед, готовый закрыть меня щитом. Но в этот миг я поняла: если он применит магию Хогвартса здесь, в святая святых, это будет конец. Нас просто сотрут в порошок, объявив террористами. Я почувствовала, как дневник в моем кармане пульсирует теплом. «Сердце найдет ключ», — всплыли в голове слова отца. Я сделала то, чего от меня никто не ожидал. Я не достала палочку. Я медленно опустилась на колени прямо в пыль, перед лицом рычащих псов. — Рахиль, ты что творишь?! — вскрикнул Рон, едва не выронив свою палочку. Я не ответила. Я сложила руки в молитвенном жесте и закрыла глаза. Мой голос, чистый и звонкий, разнесся по коридору, перекрывая рычание зверей. — «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную...» — начала я первую молитву, которую знала каждая сирота в этих стенах. Но я вкладывала в неё не страх, а ту самую любовь, о которой писал мой отец. Арсений замер. Его рука так и осталась в воздухе. Стражники, суровые мужчины, воспитанные в строгом послушании, попятились. Напасть на мага — это одно. Но поднять руку на девушку, которая в минуту смертельной опасности обращается к Богу с такой искренностью... для них это был немыслимый грех. — «...Призри на нас, недостойных, и растопи лед в сердцах наших,» — продолжала я, и в моем голосе зазвучали слезы, которые я больше не прятала. Один из молодых стражников опустил копье. Его лицо дрогнуло. Псы-призраки, почувствовав изменение атмосферы, внезапно заскулили и улеглись на живот, прижимая уши. — Что вы стоите?! — взвизгнул Арсений, его лицо пошло красными пятнами. — Она ведьма! Она использует святые слова для прикрытия своей ереси! Схватить её! Но никто не шелохнулся. Солдаты веры смотрели на меня — на маленькую, хрупкую фигуру в белом платье, молящуюся среди могил. В их глазах застыл ужас перед возможным святотатством. — Довольно, Арсений, — раздался гулкий голос из глубины коридора. Толпа стражников расступилась, и в круг света вошел Ректор. Он был старым, его борода касалась пояса, а глаза казались древнее этих стен. Он посмотрел на меня, потом на Гарри и его друзей. — Сегодня канун Недели Всепрощения, — медленно произнес Ректор. — Проливать кровь в склепах или тащить молящуюся в кандалы — значит навлечь гнев на всю школу. Арсений, убери своих псов. — Но они ворвались в склеп! — Арсений задыхался от ярости. — Они осквернили... — Я сказал — убери, — голос Ректора был тихим, но от него по стенам пошла вибрация. — Пусть возвращаются в свои кельи. До утра. Завтра мы решим их участь перед лицом Совета. А пока... пусть молитва этой девочки будет нам напоминанием о милосердии. Я медленно поднялась с колен, вытирая лицо краем рукава. Гарри тут же оказался рядом, подхватив меня под локоть. Его рука дрожала — от пережитого напряжения или от восхищения, я не знала. — Мы идем в башню, — шепнул он мне на ухо, и я почувствовала, как он незаметно сжал мою ладонь. — Ты... ты просто невероятная, Рахиль. Я не ответила, лишь невозмутимо поправила платье, снова надевая маску ледяного спокойствия. Мы прошли мимо Арсения, который сверлил нас взглядом, полным такой ненависти, что воздух вокруг него, казалось, чернел. Когда мы оказались в безопасности за дверями нашей башни, я наконец выдохнула. — Это было... — Рон вытер пот со лба. — Это было круче, чем финал Кубка по квиддичу. Ты их просто «сделала» одной молитвой! Я посмотрела на них — моих странных, шумных англичан. — Не обольщайтесь. Это лишь отсрочка. Арсений теперь не успокоится, пока не найдет способ избавиться от нас «законно». И у нас есть время только до рассвета, чтобы разгадать остальную часть дневника. Я потянулась к карману, проверяя, на месте ли книга. Нам нужно было солнце. И нам нужно было выбраться из этого льда. *** Башня Гриффиндора в Колдовстворце была единственным местом, где можно было стянуть тяжелую мантию и не бояться, что из каждого угла на тебя выскочит покаянный псалом. В камине весело трещали поленья, которые Рон умудрился «попросить» на кухне, а Гермиона, обложившись словарями, сосредоточенно корпела над дневником в дальнем углу комнаты. Я сидела на ковре, обняв колени, и смотрела на огонь. Гарри устроился рядом. После того, что произошло в склепе, между нами висело странное, вибрирующее электричество. — Знаешь, — тихо начал Гарри, потирая лоб, — когда ты там, внизу, начала молиться... мой шрам. Он горел. Не так, как при Волан-де-Морте. Не больно, а... как будто в него вливали жидкое солнце. Я повернула голову и скептически прищурилась, глядя на его знаменитую отметину. — Серьёзно, Поттер? — я не удержалась от смешка. — Я-то думала, он у тебя остался чисто как сувенир, нерабочий. Ну, знаешь, для автографов и чтобы девчонки в Хогвартсе охали. Выигрыш-то получен, Тёмный Лорд в пыли, зачем инструменту зря простаивать? Гарри замер, а потом медленно повернулся ко мне. Его лицо вытянулось, а за стеклами очков блеснули озорные искорки. — Ха-ха-ха... как смешно, овечка, — выдал он с таким густым сарказмом, что его можно было намазывать на хлеб вместо масла. — Просто обхохочешься. Да, я храню его исключительно ради скидок в кондитерской и чтобы пугать Рона по утрам. Очень профессионально с твоей стороны — подкалывать Избранного, пока он пытается поделиться с тобой глубокими метафизическими переживаниями. — Ой, извините, мистер Национальный Герой, — я толкнула его плечом, и, к моему удивлению, он толкнул меня в ответ. — Просто твоя «связь» с моими молитвами звучит как начало очень плохого любовного романа. Мы оба прыснули, и этот смех смыл остатки того липкого ужаса, который преследовал нас в склепе. Было так странно — сидеть здесь и просто подшучивать над парнем, который еще неделю назад казался мне заносчивым чужаком. Я перевела взгляд на другой конец комнаты. Рон пытался помочь Гермионе переворачивать страницы, но каждый раз, когда их руки случайно соприкасались, он отдергивал пальцы, будто обжегся, а Гермиона мгновенно краснела до кончиков ушей и начинала с удвоенной силой изучать какую-нибудь запятую. Я не выдержала и искренне, тепло улыбнулась. Эта картина была такой живой, такой нормальной. — Слушай, Поттер, — я кивнула в их сторону, понизив голос. — А что там у них происходит? Они всегда ведут себя так, будто между ними невидимое силовое поле из неловкости? Гарри проследил за моим взглядом и тяжело вздохнул, закатив глаза. — О-о, Рахиль, ты даже не представляешь. Это тянется уже лет шесть. Они могут спорить из-за рецепта зелья два часа, а потом обижаться друг на друга неделю, потому что один не так посмотрел на другого во время завтрака. Это... утомительно. — Они явно не ровно дышат друг к другу, — я хихикнула, чувствуя, как на душе становится светлее. — В нашей школе их бы уже давно отправили на «курс смирения плоти», а я сижу и просто... радуюсь за них. Это так странно — видеть людей, которые просто любят, не спрашивая разрешения у икон. — В Хогвартсе тоже нужно разрешение, — серьезно кивнул Гарри. — Разрешение от Рона, чтобы он перестал тупить, и от Гермионы, чтобы она перестала быть такой занудой. Я снова засмеялась, и Гарри подхватил мой смех. В этот момент, глядя на его улыбку в свете камина, я поняла, что «ключ», о котором писал мой отец, — это не только магия. Это способность чувствовать себя живой рядом с кем-то другим. Даже если этот «кто-то» — саркастичный англичанин со сломанным шрамом. — Спасибо, Гарри, — прошептала я, когда смех затих. — За то, что привез сюда немного жизни. Он ничего не сказал, просто накрыл мою ладонь своей. И в этот раз я не отстранилась. Пока мы с Гарри обменивались колкостями у камина, Рон, копавшийся в куче старых свитков и коробок, которые мы притащили из склепа, вдруг издал победный клич. — Смотрите-ка! — он выудил из-под слоя пыли пузатую флягу из темного стекла, украшенную странной гравировкой в виде львиной гривы. — Пахнет... ну, как будто кто-то смешал лимонад с грозой. — Рон, положи это немедленно! — Гермиона даже не подняла головы от дневника. — Это может быть яд трёхсотлетней выдержки. Твои внутренности превратятся в кисель раньше, чем ты успеешь сказать «Хогвартс». Но Рон, кажется, её не слышал. Его уши горели, а взгляд был непривычно решительным. — Это «Эликсир Храбрости» твоего отца, Рахиль. Тут написано... «Для тех, чьё сердце бьётся слишком громко, чтобы говорить». Прежде чем кто-то успел его остановить, Рон откупорил флягу и сделал внушительный глоток. Секунду он стоял неподвижно, а потом его лицо залилось пунцовым цветом, волосы, казалось, встали дыбом, а в глазах зажглись настоящие искры. Он решительно подошёл к Гермионе, выхватил у неё перо и отшвырнул его в сторону. — Послушай меня, Грейнджер! — рявкнул он так, что она подпрыгнула. — Ты самая занудная, невыносимая, всезнающая девчонка, которую я когда-либо встречал! И если ты сейчас же не перестанешь искать запятые в этом дневнике и не поймёшь, что я... что я просто не могу без тебя дышать, я... я съем этот дневник! Гермиона замерла с открытым ртом. Её глаза стали размером с галеоны. — Р-рон? Ты что... — Я люблю тебя, дура ты книжная! — выкрикнул он и, не давая ей опомниться, схватил её за плечи и притянул к себе. Их поцелуй был неловким, шумным и совершенно не вписывался в строгую атмосферу Колдовстворца. Гермиона сначала застыла, а потом её руки судорожно вцепились в его свитер. Я почувствовала, как мои щеки вспыхнули. В нашей школе за такое могли отправить на год в скит на хлеб и воду. Это было так интимно и так... по-настоящему. Я в смущении прикрыла глаза ладонями, чувствуя, как неловкость затапливает меня с головой, и неосознанно подалась назад, буквально прячась в объятиях Гарри, который сидел за моей спиной. Гарри прижал меня к себе, прикрывая своим плечом, и я почувствовала, как он тихонько посмеивается, уткнувшись мне в макушку. Когда в комнате стало подозрительно тихо, я чуть приоткрыла глаза, выглядывая из-за пальцев. Рон и Гермиона стояли, не разнимая рук, оба красные как помидоры, но светящиеся от счастья. Я не выдержала. Я медленно поднялась, стараясь придать лицу выражение величайшей торжественности, которое обычно было у отца Арсения во время литургии. Я важно подняла руку, осенив их широким крестным знамением, и произнесла самым глубоким голосом, на который была способна: — Благословляю вас, дети мои! Плодитесь и размножайтесь, но только не в моей башне, а то ректор нас всех четвертует. Аминь! В тишине комнаты мой голос прозвучал так комично, что Гарри первым не выдержал и буквально рухнул на ковер от хохота. Следом прыснула Гермиона, закрывая лицо руками, а Рон, чесая затылок, выдал: — Ну, раз сама Рахиль благословила, то Арсений нам теперь не страшен! Мы смеялись так долго, что на глазах выступили слезы. В эту ночь, в самом сердце ледяной крепости, мы были абсолютно счастливы. Смех в комнате оборвался внезапно, когда Гермиона, вытирая слезы радости, случайно капнула остатками эликсира из фляги Рона прямо на открытую страницу дневника. Бумага зашипела, и вместо привычных строк проступила светящаяся схема. — Ой! — Гермиона придвинула свечу ближе. — Смотрите! Это же план жилого крыла... И вход в Башню отмечен прямо здесь. В комнате старост. Я похолодела. Комната старост в этом семестре принадлежала только одному человеку. — Это комната Ивана. — Значит, идём к нему, — Гарри решительно поднялся, поправляя очки. — Он всё равно в отключке в лазарете, так что нам никто не помешает. Мы пробирались по коридорам под Мантией-невидимкой. Было тесно — Рон то и дело наступал мне на пятки, а Гермиона прижимала к груди дневник. Когда мы наконец взломали замок и проскользнули в личные покои Ивана, в нос ударил запах дорогого парфюма и тяжелого воска. Комната была обставлена с вызывающей роскошью: шелковые обои, серебряные подсвечники и огромный письменный стол из мореного дуба. — Ищите рычаг или скрытую нишу, — шепнула я, но мой взгляд невольно упал на стол, заваленный какими-то бумагами. Там, среди кучи пергаментов, лежала небольшая рамка. Я подошла ближе, и сердце моё пропустило удар. С фотографии на меня смотрела... я. Это был снимок, сделанный втихаря прошлой зимой: я стояла у колокольни, глядя на снег, и на моем лице не было привычной маски — только печаль. Фотография была «волшебной»: маленькая бумажная Рахиль то и дело поправляла волосы и вздыхала. Рядом лежал свиток, исписанный размашистым почерком Ивана. Это был список. — Что это? — Гарри подошел сзади, заглядывая через моё плечо. Я почувствовала, как по коже пробежал мороз, но не от холода. Это был список девушек школы. Возле каждого имени стояли пометки: «согласна», «покорна», «запугана». А в самом верху, под номером один, жирным шрифтом было выведено моё имя. И рядом приписка, обведенная кроваво-красными чернилами: «Недоступная. Сломать любой ценой». — Похотливая тварь... — прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Он коллекционировал нас. Как трофеи. Я почувствовала, как воздух вокруг Гарри начал вибрировать от сдерживаемой ярости. Его лицо исказилось, кулаки сжались так, что костяшки побелели. Казалось, из его палочки сейчас вырвется не заклинание, а чистое пламя. — Он смел так о тебе писать? — голос Гарри был похож на рокот надвигающейся грозы. — Он считал тебя вещью, которую можно «сломать»? Клянусь, если он сейчас войдет в эту дверь, я забуду про все правила приличия. — Гарри, не надо, — я осторожно коснулась его руки. — Он того не стоит. Он уже сломал сам себя своей гнилью. Мне просто... противно. Противно, что я дышала с ним одним воздухом. Я смахнула рамку со стола, и она с треском разбилась о пол. Стекло разлетелось вдребезги, перечеркивая лицо моей бумажной копии. — Нашла! — вскрикнула Гермиона из угла, где стоял огромный шкаф с мантиями Ивана. — Здесь двойная стенка! И она реагирует на герб хранителей Башни! Мы бросились к ней, стараясь не смотреть на разгромленный стол. За шкафом открывался узкий, пахнущий озоном проход, уходящий глубоко в стену. Это был путь к истине, за которую боролись мои родители. — Идемте, — я первой шагнула в темноту, стараясь оставить образ Ивана и его мерзкого списка позади. — Нам нужно найти то, ради чего мы здесь.