Шёпот потерянных душ

      Путь в Заоблачный предел предстоял неблизкий. Солнце уже замерло в зените, готовясь к медленному скольжению вниз, — оно будто предупреждало путников о своем намерении склониться к закату. Алые одежды Кадзухи в этом свете сами напоминали закатное зарево, а широкие рукава, развивающиеся на ветру, то и дело норовили обернуться опавшими листьями клена.       И хотя это зрелище невольно завораживало, сама необходимость преодолевать такое расстояние пешком стала для адепта настоящим испытанием. Сяо привык к молниеносным рывкам, к перемещению между тенями, но размеренный человеческий шаг заставлял его чувствовать каждую пядь земли и каждую секунду времени. Это было непривычно и... утомительно. С того момента, как они выдвинулись в путь, их сопровождало неловкое молчание — тяжелое для одного и, кажется, совсем невесомое для другого.       Кадзуха сканировал местность, стараясь впитать и запечатлеть каждый миг. Фотографическая память была его величайшим даром, помогавшим слагать стихи о местах, которые он давно покинул, но она же была и его личным проклятием — она не позволяла стереть из памяти лица тех, с кем больше невозможно было заговорить.       Погруженный в свои раздумья, он не заметил, как они достигли подножия склона Зимородка. Кадзуха остановился у небольшого пруда, чья гладь казалась неподвижной. Горы здесь возвышались так величественно и круто, что путникам то и дело приходилось задирать головы, признавая свое ничтожество перед мощью камня.       — Природа Ли Юэ монументальна, — негромко произнес блондин, черпая ладонью прохладную воду и умывая лицо. — В Инадзуме горы кажутся живыми существами, они капризны и изменчивы. А здесь... здесь они словно застывшие боги, которые смотрят на нас свысока.       Сяо остановился в нескольких шагах, сохраняя дистанцию. Он смотрел не на горы, а на то, как Кадзуха спокойно подставляет лицо солнцу. Его взгляд невольно зацепился за румяные от жары щеки и капельки воды на лице.       Эти горы адепт видел сотни раз, они были его вечным караулом. Но рубиновые глаза иностранца, казалось, хранили в себе не меньше тайн, чем скрывали туманы Заоблачного предела. Кадзуха представлял собой до жути странное, почти гипнотическое зрелище. Сяо почувствовал укол неловкости от того, что разглядывает человека так близко, но ничего не мог с собой поделать. Прожив среди людей тысячи лет, он всё еще оставался бесконечно далек от них. И этот привал был тому горьким подтверждением: пока спутник восстанавливал силы, сам Сяо не ощущал ни малейшей капли усталости, стоя неподвижно, словно еще одно каменное изваяние этого региона.       — Как я вижу, у вас, богов, отдыхать не принято?       На этот раз Сяо не выдержал. Выходя из оцепенения, он сел рядом — на одно мгновение, вопреки всем своим правилам, позволяя себе просто быть. Словно этот жест мог доказать ему самому, что он не просто «функция» или живое оружие, а некто, способный разделить привал у воды. И всё же липкая неловкость их молчания начала его угнетать, сдавливая грудь сильнее, чем разреженный воздух вершин.       — Расскажи про свой клинок, — голос Сяо прозвучал подчеркнуто холодно, почти официально. — Откуда он у тебя?       Он старался смотреть на горы, но золотой блик в его глазах выдавал его с головой — там, за броней адепта, затаилось чистое, почти детское любопытство к редким вещам.       Кадзуха мягко улыбнулся, словно только и ждал этого вопроса. — Этот клинок... он прошел долгий путь, прежде чем попасть ко мне. В нем живет воля мастера и эхо древней кузницы, — произнес он с нескрываемым восхищением. — Хочешь взглянуть?       Одним плавным, почти ритуальным движением инадзумец потянул за рукоять. Сталь со свистом покинула ножны, и в тот же миг воздух вокруг них будто наэлектризовался.       Клинок не был похож на те, что Сяо видел в оружейных Ли Юэ — он был изящнее, с едва уловимым темным отливом, в котором, казалось, застыло само время.       — Это Иссин, — негромко произнес Кадзуха, с благоговением рассматривая лезвие. — В нем живет не только сила, но и память о мастере, который вложил в него свою душу. Он многому меня научил.       Он протянул меч чуть вперед, позволяя Сяо разглядеть узоры на металле. Но как только расстояние между адептом и обнаженной сталью сократилось, мир для Сяо внезапно исказился.       «Кхм, кто это у нас тут» — Хриплый голос прорезал пространство. Он был искаженным, будто говорило множество голосов и сочился таким ядом, что Сяо невольно отшатнулся. — «Хозяину то и дело приспичивает спутаться со всяким сбродом ».       Сяо замер. Его зрачки сузились до золотых нитей, а пальцы по привычке обхватили древко копья. Он не раз слышал шепот поверженных демонов, не удивился бы гулу кармического гнева, но этот голос был... другим. В нем не было агонии, в нем была чистая, незамутненная издевка.       «Чего вылупился? Пока хозяин занят своими хокку про облака, ты поди замышляешь чего», — продолжал Кагэцурубэ, и Сяо отчетливо «почувствовал», как клинок подозрительно сузил глаза в ответ. — «Я вижу сколько скверны внутри тебя, Охотник, если думаешь что она позволит тебе долго ходить по этой земле, спешу тебя разочаровать».       В голове Сяо мощными ударными отдавался пульс, он сильнее сжал древко Коршуна, будто это могло помочь ему противостоять в этой словесной битве против демонического клинка, неужели Каэдэхара ничего не слышит? Инадзумец, казалось изучал выражение лица Сяо, но ничего не сказал.       В этот момент прямо из-за спины Сяо раздался низкий, вибрирующий альт: «Не тебе ли читать нотации, проклятый клинок?»       От Нефритового Коршуна исходила аура такой чистоты, что она на мгновение заглушила смрадный шепот инадзумской стали. Сяо медленно перехватил копье, не веря собственным чувствам.       — Ты проснулся... — сорвалось с его губ.       Он переводил взгляд с Коршуна на Иссин, ощущая, как воздух между двумя артефактами буквально искрит от напряжения. Но внезапно Кадзуха мягким движением убрал свой клинок в ножны. Резкое «клац» — и голоса стихли, оставив после себя звенящую тишину.       — Уж не знаю, что произошло между тобой и моим Иссином, — Кадзуха спокойно поправил ножны на поясе, — но, кажется, вы не поладили. Иногда... он бывает излишне подозрителен к тем, кто не на него похож.       Сяо промолчал, чувствуя, как Коршун внутри него снова погружается в дремоту, оставив последнее слово за собой.       — Твое оружие... оно под стать тебе, Каэдэхара, — наконец выговорил Сяо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Такое же невыносимое.Кадзуха лишь рассмеялся, и этот смех, искренний и легкий, окончательно развеял остатки темной ауры у пруда. — Сочту это за комплимент. Что ж, раз мы выяснили, что наши клинки — не лучшие собеседники, может, продолжим путь? До заката нам нужно преодолеть еще как минимум два перевала.       Лучи послеполуденного солнца еще золотили верхушки скал, но самих путников уже укрывало прохладное одеяло густых теней, залегших среди забытых троп. Сяо шел немного впереди, безмолвной тенью указывая дорогу. Они взбирались по крутым уступам, и инадзумец искренне удивил адепта, когда, оседлав попутный поток ветра, легко взлетел на высокий выступ без какой-либо помощи.       Сяо в очередной раз засомневался: точно ли перед ним обычный смертный? Анемо Глаз Бога забавно подпрыгивал на плече Кадзухи, когда тот в очередной раз «взлетал», играючи подчиняя себе стихию. Сяо это невольно напомнило об одном старом знакомом. Чем-то они определенно были похожи: оба повелевали вихрями и оба были... совершенно невыносимы в своей безмятежности.       Однако в одном их различие угадывалось явно: Каэдэхара умел превращать свой легкий бриз в абсолютный штиль, когда того требовали обстоятельства. Он затаился за выступом скалы, почти растворившись в тени. Сяо уже знал об опасности — запах необработанной шкуры и сырого мяса выдавал лагерь монстров за поворотом. Приняв боевое положение, адепт приготовился к привычному танцу смерти.       Сяо ждал, что Кадзуха обнажит Иссин, и уже внутренне сжался, готовясь вновь противостоять ядовитому шепоту проклятой стали. Но инадзумец даже не коснулся рукояти. Вместо этого он вышел к лагерю чтобы исполнить один единственный взмах нераскрытым мечом, словно дирижируя самим воздухом.       — Падшие листья… украшают полог ночи... — едва слышно прошептал Кадзуха.       В следующую секунду в центре лагеря хиличурлов разверзлось ядро бури. Мощнейший вихрь, пахнущий горными травами и кленовой смолой, втянул в себя противников, лишая их опоры и сбивая в плотный, беспомощный ком.       Сяо не заставил себя ждать. Он метнулся вперед, превратившись в бирюзовую вспышку. Однако этот раз отличался от других. Адепт с изумлением заметил, насколько быстрее и ловчее отзывается его тело. Там, где раньше он продирался сквозь густую, липкую ауру собственного проклятия, теперь была невероятная легкость.       Часть скверны, которая обычно тяжелым грузом оседала на его плечах после каждого убийства, просто развеялась, не успев даже коснуться его души. Мощный поток ветра Каэдэхары буквально выдувал тьму, очищая пространство вокруг Сяо и давая ему возможность наносить удары с пугающей точностью. Это было не просто сражение — это был глоток чистого воздуха посреди удушающего тумана.       Когда последний враг рассыпался прахом, Сяо замер в центре затихшего лагеря. Копье в его руке мелко вибрировало, но не от гнева, а от избытка непривычного энузиазма.       — Из нас выходит отличная команда. — Бросил Кадзуха так, будто каждый день находит синергирующего со своим стилем напарника. — Никогда не любил марать руки.       — Заметно. Я думал, ты просто исчезнешь, как и в прошлый раз, — Сяо нарочито закатил глаза, давая понять, что тот эпизод у гостиницы «Ваншу» всё еще колет его гордость.       — Скрытный самурай — живой самурай. Я не лезу в пасть к смерти и тебе не советую. — Кадзуха коснулся рукояти меча. Внешне безмятежный, но во взгляде читалось неподдельное, острое беспокойство.       Сяо пришлось признать: их стили действительно дополняли друг друга. Раньше он видел в Каэдэхаре лишь соперника, но теперь понимал — сражаясь в одиночку, он лишал себя возможности почувствовать вкус битвы без жестоких последствий. С этим инадзумцем война переставала быть казнью и становилась чем-то... интересным.       Закат уже заливал долину густым багряным маревом, когда они остановились у старых деревянных врат с тяжелым колоколом. Позади остался долгий подъем по подвесным мостам, мимо редких домиков и пламенеющих кленов. Кадзуха то и дело оборачивался, стремясь запечатлеть в памяти каждый изгиб скал, тонкую нить речушки в низине и беседку, оставшуюся позади, стоящую прямо на скале, окруженная невесомым воздушным пространством.       Недалеко от места их привала слышался мерный шум водопада и таинственный шелест бамбуковой рощи.       Кадзуха отлучился, направляясь к роще; его силуэт постепенно растворился среди тонких стволов, оставляя Сяо наедине со своими мыслями. Этот день... он слишком сильно отличался от тысяч предыдущих. После разрыва контракта у адепта почти не было времени на то, чтобы снова погружаться в раздумья о смысле жизни, но сейчас звуки долины и это всеобъемлющее, мирное спокойствие предательски стремились пробудить в нём то, что он сам давно предпочел бы забыть — чувства.       Сяо присел на холодный камень, чувствуя, как внутри него всё еще вибрирует эхо недавней битвы. Но это была не привычная боль, а странное, щекочущее ощущение пустоты там, где раньше была тяжесть. Тихий рокот водопада неподалеку казался слишком громким в этой внезапной изоляции.       Он посмотрел на свои руки. Это были руки убийцы, но сегодня, в вихре кленовых листьев Кадзухи, ему на мгновение показалось, что они могут... созидать? Эта мысль пугала его больше, чем любой демон из глубин разлома. Не успев окончательно увязнуть в собственном бессилии, Сяо уловил периферийным взглядом знакомое алое пятно. Тело предательски отозвалось вздохом облегчения, но адепт продолжал упрямо убеждать себя в том, что это ничего не значит. Он не бежит от своих проблем, прячась за спиной другого человека. Вовсе нет. Словно пытаясь подтвердить эту ложь самому себе, Сяо демонстративно отвернулся и с отсутствующим видом уставился на каменных лягушек у врат.       Он приготовился к очередному хокку, к ироничной шутке или рассуждениям о ветре — к чему угодно, что можно было бы привычно проигнорировать. Но он никак не ожидал услышать чистый, вибрирующий звук самодельной бамбуковой флейты. Мелодия, рожденная в бамбуковой роще, мягким эхом отскочила от скал и заполнила собой всё пространство долины.       Мелодия была подобна лунному свету — холодному, серебристому и бесконечно одинокому. Звуки самодельной флейты обволакивали долину, и в каждом переливе слышался тихий надрыв. Музыка словно плакала, вспоминая ушедшие века и людей, чьи имена давно стерлись из памяти живых, подчеркивая пугающую скоротечность бытия. Отражаясь от вековых скал, эхо мелодии мягко угасало в пустоте, забирая с собой частицу ночного спокойствия.       Сяо замер, боясь даже вздохнуть. Эти звуки не просто касались слуха — они проникали под кожу, в самую суть его истерзанной души. Музыка пробудила воспоминания, однако на этот раз они не были рубили с плеча как в последний раз на мосту. Сейчас, в этой бамбуковой тишине, Сяо позволил себе роскошь, которую запрещал веками — он позволил себе прожить эту грусть.       Это была его личная тоска. В каждом вздохе флейты он слышал голоса своих братьев и сестер, видел их улыбки в пляшущих тенях листвы. В этот момент он нашел в себе силы отпустить. Отпустить ту невыносимую горечь от того, что он больше никогда не сможет сыграть для них сам. Сяо не мог плакать — тысячи лет боли высушили его слезы, — но сейчас внутри него что-то надломилось и одновременно исцелилось. Это мгновение принадлежало только ему и его печали.       Когда последняя нота, дрожа, растворилась в шуме водопада, Кадзуха медленно опустил флейту. В долине воцарилась священная тишина. Инадзумец не стал разрушать её словами; он лишь тихо подошел и подсел к адепту, сохраняя ту самую дистанцию, которая сейчас была единственным проявлением истинного уважения к чужому горю.       Спустя долгое время, когда эхо музыки окончательно затихло, мягкий голос Кадзухи донесся до адепта:       — Я всё ждал момента, когда смогу сделать это. Можно владеть всеми инструментами мира, но ничто не заменит флейту, вырезанную своими руками среди вековых скал.       Фонари у врат мягко подсвечивали лицо Кадзухи, когда Сяо наконец решился обернуться. По щеке инадзумца медленно скатилась одинокая слеза, сверкнув в теплом свете, словно подтверждая догадку Сяо: эта музыка была заупокойной молитвой.       — Кого ты поминаешь? — Сяо всегда уважал чужие традиции, но вид растроганного Каэдэхары лишал его привычного ледяного спокойствия.       — Храброго юношу, который отдал жизнь за справедливость, — коротко ответил тот, глядя куда-то вдаль, за пределы видимых гор.       Сяо не стал расспрашивать дальше. Он чувствовал: Каэдэхара пока не готов к откровению, его печаль была слишком свежей, слишком личной. Но чтобы не оставлять спутника одного в этом вакууме боли, адепт решился на то, чего не делал столетиями — он решил поделиться своей собственной ношей.       — У меня тоже была семья, — признание далось на удивление легко, почти безболезненно. — Остался только я.       Слова сорвались с губ и растворились в ночном воздухе. Сяо ожидал привычного укола вины, но вместо него пришло странное облегчение. Осознание того, что он не единственный, кто несет в себе глубокое чувство потери, неожиданно придавало сил.       Кадзуха лишь молча кивнул, принимая его признание как нечто личное, и остаток вечера они провели в тишине. Инадзумец неторопливо поужинал своим скромным пайком, в очередной раз напоминая Сяо о хрупкой границе между ними: один жил мгновением, другой — вечностью. Адепт чувствовал себя непривычно неловко, наблюдая за будничными приготовлениями напарника ко сну. Он уже почти погрузился в медитацию, стараясь отгородиться от реальности, когда до него донесся терпкий аромат согретых трав.       Разведя небольшой костер, Кадзуха заварил в дорожном котелке сухие сборы из мешочка, что хранил за пазухой. Напиток он разлил в две керамические чаши, протягивая одну из них Сяо. Адепту внезапно стало стыдно: в этом долгом пути он не мог предложить спутнику ничего, кроме блеска своего оружия, в то время как у «простого смертного» за душой нашлось место даже для лишней пиалы чая.       Скрывая за густым паром внезапно вспыхнувший румянец, Сяо сделал первый глоток. Горячая жидкость согревала не только тело, но и, казалось, саму душу. Предаваясь горьковатому вкусу напитка, он невольно задумался о том, что он — Адепт, защищающий эти земли тысячи лет, — мог бы сделать для Каэдэхары в ответ. Кадзуха устроился прямо на траве, пристроив под голову дорожную сумку вместо подушки.       — Пусть ночь пройдет для тебя спокойно, Охотник, — негромко произнес он. Его голос, сонный и мягкий, прозвучал подобно шелесту ветра.       Сяо лишь коротко кивнул. Он мог бы оставить Кадзуху здесь одного, мог бы уйти бродить по отвесным скалам или в мгновение ока вернуться в «Ваншу», но он остался. Взглянув на спутника — такого безмятежного и открытого всем ветрам, — Сяо подумал, что сон для этого человека не прихоть, а хрупкая необходимость. Он просто не мог бросить его здесь, не после всего, что они разделили этим вечером.       Сяо подобрал сухую ветку и осторожно пошурудил в костре, не давая пламени угаснуть. Он знал, что холодные ночи в Заоблачном пределе бывают особенно суровы к тем, кто состоит из плоти и крови. И если пока адепт не знал, как быть по-настоящему полезным в этом странном путешествии, он будет делать то, что подсказывала ему совесть: хранить этот крошечный островок тепла в бескрайней тишине гор.