Шёпот потерянных душ

      Сяо просидел у огня всю ночь, не отвлекаясь на сон. Он почти не дышал, боясь нарушить краткий миг спокойствия своего нового знакомого. С адептом начали происходить удивительные вещи: в прошлом бог войны, способный истребить тысячи демонов за секунды, теперь он всерьёз беспокоился о чувствах и комфорте какого-то слабого человека. Сяо тихо фыркнул, глядя на пляшущие угли.       Это действительно было так, но в одном адепт всё же ошибался — мирно сопящий в паре метров от него юноша вовсе не был слаб. Ни телом, ни, тем более, духом. И само положение, в котором сейчас оказался Охотник на демонов, служило тому лучшим доказательством.       В попытках найти ответ на до боли надоевший вопрос — «как я докатился до жизни такой?» — Сяо сделал то, что делал всегда, когда чувства становились слишком сложными. Он обратился к своей семье. Мысленно, конечно.       «Что бы на это сказала Бона?» — пронеслось в голове. Наверняка она бы улыбнулась той своей тихой, чуть лукавой улыбкой и произнесла что-то вроде: «Плыви по течению, Ала. Жизнь сама открывает тебе двери, просто сделай выбор в пользу собственного счастья».       Счастье. Какое громкое, почти вызывающее слово. Сяо даже не помнил, когда в последний раз за сотни лет чувствовал нечто подобное — если он вообще не разучился это делать. Возможно, только когда Люмин была рядом; она согревала его своим внутренним светом, позволяя ощутить хотя бы подобие тепла.       Адепт вдохнул полной грудью прохладный предрассветный воздух, оглядываясь по сторонам. Впервые за долгое время он не искал взглядом угрозу, а просто вспоминал, как на самом деле вблизи выглядят капельки утренней росы на траве.       До слуха донеслось шуршание в стороне. Кадзуха. Ночь была длинной, и Сяо, сжимая в руке ветку, которой всю ночь поддерживал пламя, лишь повернул голову. Он старался сохранить привычное бесстрастное выражение лица, но, наткнувшись взглядом на распластанное по земле тело в странной позе, почувствовал, как уголок его губ непроизвольно дернулся вверх.       Погруженный в тяжелые думы о своей семье и «созидании», адепт за всю ночь даже не заметил, как его спутник умудрился принять столь нелепое положение. Мастер ветров, похоже, видел действительно хороший сон — на его лице застыла благословенная улыбка.       Сяо пообещал себе никогда не упоминать об этом зрелище в их дальнейших разговорах, считая это проявлением негласного уважения к той беззащитности, которую самурай ему доверил. Он снова обратился к костру, но огонь уже почти погас, оставляя после себя лишь седой пепел и слабый аромат трав. Утро вступало на свой пост, окрашивая туманы Заоблачного предела в нежно-розовый цвет.       Сяо поднялся на ноги, собираясь отойти на пару шагов, чтобы принять позу для медитации в ожидании пробуждения спутника. Он двигался бесшумно, как тень, но его легкая поступь не могла ускользнуть от Мастера ветров даже во сне. Воздух вокруг Кадзухи, казалось, сам доложил ему о движении рядом.       — Добрейшее утро, Охотник. Расскажешь, как прекрасны были звезды этой ночью? — голос Каэдэхары был немного хриплым, сонным, но все еще удивительно теплым.       Сяо замер, так и не успев принять позу для медитации. Он бросил короткий взгляд на горизонт, где звезды уже растворялись в рассветном золоте. — Я не следил за светилами, не до того было, — честно признался он. Охотник на демонов не привык лгать, а уж тем более романтизировать ночную вахту. — Но вот твой меч так и норовит вырваться из ножен. Он точно не желает истребить всех людей на этой земле?       Каэдэхара рассмеялся — легко и искренне, будто речь шла не о демоническом клинке с тяжелой аурой, а о капризном домашнем питомце. — Кагэцурубэ хороший меч. Просто не трогай его, если не хочешь головной боли, — юноша поднялся с места, потягиваясь всем телом, и неторопливо направился к водопаду, чтобы заняться своими мирскими делами.       Сяо проводил его взглядом. «Хороший меч», — эхом отозвалось в голове. Адепт покосился на собственный Нефритовый Коршун, который этой ночью вел себя обыденно тихо, словно тоже прислушивался к мерному дыханию спящего самурая.       Подъем к пику был непривычно длинным. Пока Кадзуха медленно «седлал» ветер, ловя восходящие потоки и плавно перетекая от одного уступа к другому, Сяо черной вспышкой оказывался всё выше и выше. Он не шел — он разрезал пространство, возникая на острых камнях лишь на мгновение, прежде чем снова раствориться в бирюзовом тумане.       Для Кадзухи же это восхождение было сродни чтению древнего свитка. Здесь, на высоте, где облака касались каменных плеч гор, мир менял свои очертания. Скалы больше не казались твердынями; они выглядели как окаменевшие волны застывшего океана, верхушки которых тонули в густом молочном мареве. Воздух здесь был иным — разреженным, кристально чистым и пронзительно холодным, наполненным ароматом цинсинь и влажной земли.       — Гляди, Охотник, — негромко произнес Кадзуха, замирая на узкой тропе, где росли золотые цветы. — Эта трава пьет только туман и звездный свет. Она не спешит расцветать, пока не почувствует, что небо стало достаточно близко.       Сяо замер выше по подъему, глядя сверху вниз на самурая. Его раздражала эта медлительность, но слова юноши заставили его взглянуть на хрупкие лепестки.       — К чему эти пустые наблюдения? — отозвался адепт, хотя в его голосе уже не было прежней резкости. — Вершина — цель. Путь к ней — лишь помеха.       Кадзуха легко перепрыгнул через провал, приземляясь рядом, и его одежды взметнулись, как крылья птицы. — Разве? Если смотреть только на вершину, можно пропустить момент, когда твоя ладонь касается облака. Твой стиль похож на полет стрелы, Сяо. Но стрела видит лишь цель, а ветер… ветер чувствует всё, через что проходит. Тебе не кажется, что, выбирая кратчайший путь, ты лишаешь себя самой жизни, что происходит между прыжками?       Сяо ничего не ответил, но в груди что-то странно екнуло. Он привык мерить жизнь битвами и исполненными контрактами. Мысль о том, что путь может быть ценнее финала, была для него пугающе новой.       Они вышли на открытое плато, где туман расступился, обнажая панораму, от которой захватывало дух. Здесь горы Ли Юэ казались небесными столпами, поддерживающими сам небосвод. Золотистая трава, выживающая на этой высоте, колыхалась под ветром, создавая иллюзию живого, дышащего золотого моря.       — Мы почти на месте, — бросил Сяо, стараясь скрыть за привычной сухостью то странное волнение, которое вызвали в нем слова спутника. — Пик Цинъюнь не прощает тех, кто слишком долго смотрит под ноги.       — Как красиво… Разве может столько золота разлиться в одной долине? — вопрос был скорее риторическим. Кадзуха застыл на каменном уступе, по форме напоминающем облако; его лицо светилось воодушевлением, а в глазах отражалось сияние Ли Юэ.       Сяо уже ушел далеко вперед, когда осознал, что напарника нет рядом. Ему пришлось вернуться, чтобы вывести самурая из созерцательной дремы.       — Идем. Если и есть место, с которого открывается действительно достойный вид, то оно выше, — негромко позвал адепт.       Каэдэхара обернулся. В его руках снова была бамбуковая флейта, но, заметив взгляд Сяо, он поспешно убрал её и последовал за ним к мерцающим парящим нефритам.       — Эти камни… — Кадзуха завороженно наблюдал за тем, как огромные обломки парят вопреки законам земли. — Разве не такие же держат в небе Нефритовый дворец?       — Это парящий нефрит, — пояснил Сяо. Для него эта информация была привычной, но он не был против делиться историей этих мест, заодно напоминая самому себе о собственных истоках. — Он тысячи лет очищает эти земли от скверны. Из такого же материала выкован мой Коршун.       — У тебя отличный клинок, Охотник. Он такой же стойкий, как эти вековые скалы, — искренне отозвался Кадзуха. Он сделал глубокий вдох, глядя на проплывающие мимо облака. — Невероятно... поднимаясь по этим уступам, я чувствую, как становится тяжелее дышать. То ли от высоты, то ли от восторга.       Они продолжали восхождение, пока не вышли на верхнюю площадку, где возвышался древний монумент. Сяо остановился и повернулся к инадзумцу.       — А теперь — седлай ветер. Доверься ему.       С этими словами адепт исчез в бирюзовой вспышке. Потоки воздуха подхватили его, увлекая вверх на несколько метров, прямо к ступеням из парящего нефрита, зависшим в пустоте. Прыжок. Еще один. Ветер, словно живой проводник, мягко направлял путников к цели. Преодолевая ступень за ступенью, они наконец достигли вершины — круглая беседка с нефритовым основанием парила над бездной, возвышаясь над всем миром.       Беседка встретила их свистом ветра, гуляющего между изящными резными опорами, и едва слышным шепотом колокольчиков. Здесь, на предельной высоте, мир внизу казался нарисованным на старом шелке: лоскутные одеяла лесов, тонкие нити рек и бесконечные пики гор, тонущие в закатном золоте.       Кадзуха шагнул к краю нефритового основания, и его пальцы невольно коснулись прохладного камня. Он долго молчал, впитывая величие этого места каждой клеточкой своего существа.       — Если этот мир создали боги, почему даже они не могут жить вечно, дабы наслаждаться красотой собственных творений? — вопрос прозвучал мягко, почти растворяясь в воздухе.       Сяо стоял чуть позади, привычно скрестив руки на груди. Его взгляд, обычно острый и настороженный, сейчас был спокойным. Для него этот вид был привычным, но через призму искреннего восторга Каэдэхары он и сам будто впервые видел всё, что его окружало.       — Может и не могут, — отозвался адепт. — Однако они делают всё, чтобы продлить момент созерцания. Прямо как ты сейчас.       — Если у нас так много общего, может, я смогу преподать пару уроков по созерцанию одному богу войны? — Кадзуха слегка повернул голову, и в его глазах блеснула лукавая искра.       Сяо оценил этот выпад. Шутить над его сутью в такой момент мог только один человек — а точнее, один бог, которого здесь не было. Не желая проигрывать даже в собственных мыслях, Сяо сосредоточился и негромко произнес:       — Даже созерцая эту картину, полную душевного покоя, я никак не могу найти ответы, что волнуют меня последнюю сотню лет…       Кадзуха искренне удивился, услышав от напарника нечто, столь похожее на хокку. Мир действительно был удивительным местом, где порой даже самый твердый камень можно было обточить ветром и превратить в изящное изделие.       Тишина, воцарившаяся после слов Сяо, внезапно стала звенящей и тяжелой. Адепт, погруженный в собственные редкие чувства, не сразу заметил, как изменился ритм дыхания напарника. Лишь когда бамбуковая флейта с глухим стуком выпала из пальцев Кадзухи на нефритовый пол, Сяо резко обернулся.       Кадзуха стоял, вцепившись побелевшими пальцами в резную опору беседки. Его лицо, еще минуту назад горевшее восторгом, теперь стало мертвенно-бледным, а грудь судорожно вздымалась в попытках поймать хотя бы глоток разреженного, ледяного воздуха.       — Каэдэхара? — голос Сяо дрогнул.       Самурай попытался ответить, но вместо слов из его горла вырвался лишь хриплый, свистящий выдох. Колени юноши подогнулись, и он начал медленно оседать на камни.       Беседка, возведенная адептами для адептов, была возведена на высоте, недоступной для легких смертного. То, что Сяо считал «высокогорным воздухом», для человека было медленным удушьем. Сяо рванулся вперед, подхватывая обмякшее тело до того, как голова Кадзухи коснулась камня.       «Идиот! Какой же я идиот!» — пульсировало в висках. Он ведь говорил, что ему тяжело дышать. Говорил, а я... я просто не послушал его.       Вина накрыла Сяо холоднее любого тумана. Кадзуха был без сознания, его пульс бился часто и слабо, как крылья пойманной птицы. Спускаться по ступеням — слишком долго. Использовать порталы — здесь, в месте сосредоточения силы, это слишком рискованно.       Оставался один путь. Тот, который Сяо знал лучше всего.       Вниз. Прямо в пустоту.       — Держись... слышишь? Мы спустимся вместе, — прошипел Сяо, покрепче перехватывая юношу на руки. Кадзуха казался пугающе легким, почти невесомым, словно он действительно состоял из воздуха.       Сяо шагнул к краю. Внизу, за пеленой золотистых облаков, лежала бездна в несколько сотен метров. Обычный человек разбился бы в пыль, но Охотник на демонов больше не видел в высоте врага.       Он прыгнул.       Ветер с ревом ударил в лицо, выбивая слезы. Сяо прижал Кадзуху к груди, закрывая его своим телом от встречного потока. В голове хаотично проносились образы: Бона, которая всегда учила его беречь то, что живо; Моракс, расторгнувший контракт... и Кадзуха, который так просто ворвался в его рутину и собирался стать ветром прямо у него на руках.       «Я не дам тебе умереть. Только не так».       Когда земля начала стремительно приближаться, Сяо вскрикнул, вкладывая всю свою анемо-энергию в один рывок. Вокруг них вспыхнуло бирюзовое сияние, формируя плотный воздушный кокон. Сила удара, способная сокрушить горы, мягко рассеялась в порыве ветра, который бережно опустил их на мягкую траву подножия.       Сяо рухнул на колени, всё ещё сжимая юношу в объятиях. Воздух здесь был густым и влажным. — Ну же, Каэдэхара, дыши… Дыши! — он почти приказал это, ища в лице напарника признаки жизни.       Еще пару минут Кадзуха лежал неподвижно, пока над его телом ничтожно низко склонялся Сяо, вглядываясь в бледное лицо. Грудь юноши медленно поднималась и опускалась, но глаза оставались закрытыми.       «Бамбуковая флейта осталась там, наверху», — бессвязно пронеслось на задворках мыслей адепта. Глупая, неуместная деталь, за которую цеплялось сознание, чтобы не провалиться в пучину паники.       Внезапно, Кадзуха сделал резкий вдох и открыл глаза. Увидев Сяо перед собой, он пару секунд смотрел ему прямо в широкие зрачки — растерянно и внемлющи, — пока не пришел в себя. Рефлекторно отпрянув, он вырвался из объятий адепта и уставился на него, словно видел впервые.       — Я… Мне жаль... — Инадзумец сглотнул. — Тебе пришлось спасать меня, мне так жаль. Если бы я не…       — Довольно. — Голос Сяо был тверд, словно камень. Однако за этой напускной резкостью читалось безмерное, не успевшее остыть беспокойство. — Я пошел с тобой, значит что бы не случилось, я не дам тебе превратиться в ветер.       Кадзуха замер, глядя на него снизу вверх. Сейчас на его лице не было и следа привычной игривой улыбки. В рубиновых глазах застыли печаль и запоздалый страх, но сквозь них пробивалось нечто иное — тихая, осязаемая благодарность.       — Мне не хватит всех слов мира описать, насколько я ценю это.       Кадзуха медленно отвел взгляд, глядя куда-то в пожухлую траву. Облака над их головами окончательно сгустились, и по складкам одежды начал моросить мелкий, холодный дождь, смывая остатки золотого сияния этого дня.