Шёпот потерянных душ

      Лежа под тяжестью тела Каэдэхары, Сяо чувствовал его сбитое дыхание на своей шее. Их переплетенные руки все еще были сцеплены воедино. Этот контакт ощущался таким правильным, не то чтобы Адепту не хотелось помочь Кадзухе, однако его желание быть ближе пересиливало любые рациональные доводы.       Самурай первым расцепил ладони, поднимаясь на локтях. Схватка не далась ему легко — ни один смертный не осмелится бросить вызов Яксе, — так написано в священных текстах.       Какое-то время они смотрели друг на друга, сидя на песке. Сумерки уже начали поглощать берег, и двое путников разделяли его тишину, которую прерывал только мягкий шум прибоя. Как это было всегда, каждый слишком боялся нарушить интимность момента, было прекрасно сидеть и просто смотреть друг другу в глаза, чувствуя ветер побережья каждой клеточкой тела.       Сяо первым отвёл взгляд, но не из-за привычного желания закрыться, а потому что выдерживать такую концентрацию тепла в глазах самурая было почти физически трудно. Он чувствовал себя как человек, который слишком долго пробыл в темноте и теперь щурится от первого настоящего рассвета.       — Я ранил тебя… — Сяо заметил ссадины от воздушных потоков на руках Каэдэхары. Однако он даже не предполагал чем их можно обработать. Еще один пункт в копилку “незнаний” Адепта.       — Не переживай, — Кадзуха, казалось совсем не расстроен. Он поднялся с песка, его одежда снова была мокрой и соленой. — Больше ссадин меня волнует только как снять все это с себя.       Сяо медлил. Одежда всегда воспринималась им как часть его, и любые неудобства игнорировались им по причине скоротечности времени и аскетичного образа жизни. Но сейчас, глядя на Каэдэхару, легко отбросившего тяжесть ткани, он понял насколько неуютной ему кажется мокрая майка с забившимся за ворот песком.       Он решительно потянул одеяние вверх, снимая его одним резким движением. Прохладный вечерний воздух мгновенно ударил по разгоряченной коже, заставляя мелкие мурашки пробежать от лопаток к пояснице. Это ощущение было пугающим и новым: чувствовать открытость всем ветрам, когда веками ты был затянут в плотный шёлк. Сяо замер, инстинктивно ожидая... чего? Оценки? Или, что хуже, жалости?       Однако, когда он поднял глаза, то встретил взгляд Кадзухи. В нем не было ни тени любопытства или судейства. Самурай смотрел на него так, словно видел не великого Адепта и не израненное божество, а просто близкого человека, которому тоже может быть холодно, мокро и неловко. Это был взгляд полного, безусловного принятия. Тот самый пугающий жар в груди Сяо, который он так долго пытался «запихнуть подальше», вспыхнул с новой силой, но на этот раз Адепт не отвел глаз.       Улыбка озарила лицо самурая, когда он понял, что его безмолвный вызов принят. Так они и сидели у костра, полураздетые, лишенные своих чинов и званий, просто двое путников, разделяющих тепло огня и шепот моря, пока усталость окончательно не сморила их, погружая в глубокий, общий сон.       Ночь прошла спокойно, и передавая эстафету солнцу, луна уплывала за горизонт. Сяо сидел у костра, наблюдая рассвет, этой ночью его не преследовали голоса скверны или гул собственных мыслей. Погруженный в эту удивительную картину, он позволил себе рассматривать оттенки неба, вдыхать запах моря и просто быть.       «Перестань сражаться с тенями. Сражайся за то, что держит тебя за руки прямо сейчас.» — Слова Иссина пронеслись порывом ветра в голове Адепта. Сидя здесь, на берегу залива и вдыхая аромат соли, он кажется, начинал понимать, значение этих слов. Сяо сражался, сражался за людей, за Ли Юэ, за Моракса, но это все было другим. Если он умел лишь сражаться, то он хотел направить это умение на то, чтобы защитить лишь одного человека, спящего в паре метров от него.       Последняя неделя началась с полного краха его личности, но когда один храбрый юноша не испугался проклятой крови, статуса Адепта и обещал помочь во что бы то ни стало, мир Сяо изменился навсегда.       Его мир был застывшим, как камень. Мир Кадзухи — текучим и мимолетным, как этот запах соли, который исчезнет с первым сильным порывом ветра. И именно эта мимолетность заставляла Сяо впервые в жизни чувствовать не только долг, но и жадность. Жадность до еще одного такого утра.       Сзади что-то пошевелилось, Сяо обернулся и его глаза встретились с внимательным взглядом Каэдэхары.       Кадзуха лежал, опершись на локти, и тихо наблюдал за другом, боясь нарушить момент, но рука предательски соскользнула, издав слабый звук.       — Рассвет сегодня особенно хорош, — на его лице как всегда расцветала мягкая улыбка.       — Да… — Все что мог сказать Сяо, не выдавая, что в эту секунду рассвет стал в тысячу раз прекрасней.       Солнце лениво выползало из-за горизонта, пока в импровизированном лагере снова искрил костер, согревая воду для утренней порции чая. Чернокрылые журавли дополняли картину побережья своим изяществом, пока ветер ласкал золотую траву.       Кадзуха, облачившись в свою бирюзовую юкату, завтракал вяленым мясом и закатником, сорванным с дерева неподалеку. Потянувшись за флягой с водой, он издал болезненный вздох.       — Кажется, спарринг с богом войны вымотал меня сильнее чем ожидалось, — в его словах проскочили нотки иронии.       Сяо, рассматривая блестящие ракушки в песке, поднял голову с вопросительным выражением лица, он совершенно не представлял чем может помочь.       Кадзуха покосился на их лагерь, — Может, мы можем остаться тут еще на какое-то время? Склон Уван не так уж далеко… — Его взгляд был полон просьбы, и даже тревога Сяо не могла ему противостоять.       — Можем. — Однако Адепт привык быть в движении, без цели он не мог долго оставаться на одном месте. — Только что мы будем делать?       Кадзуха лукаво улыбнулся, глядя куда-то вдаль. Солнце уже вовсю заливало берег своим золотым сиянием, согревая остывший за ночь песок. Легкий бриз освежал кожу, но вода манила бирюзовыми отблесками и приятной прохладой.       — Самое приятное в путешествиях — расслабляться.       Он поднялся с места, упирая руки в бока.       — И ты тоже участвуешь, Сяо, — Юноша подмигнул, не оставив Адепту и шанса на отказ.       Вода у берегов Ли Юэ была обманчиво ласковой. Кадзуха, сбросив лишнее, вошел в нее так естественно, словно возвращался домой, а Сяо остался у кромки, хмуро наблюдая за тем, как песок уходит из-под подошв.       — Сяо, ну же! — Кадзуха обернулся, рассыпая брызги. — Тебе нужно смыть пыль дорог. И, честно говоря, вид у тебя такой, будто ты собираешься вступить в бой с приливом.       Адепт неохотно шагнул в пену. Его движения были скованными. Когда вода поднялась до пояса, он замер, вцепившись пальцами в собственные плечи, словно пытаясь удержать равновесие в мире, который внезапно стал зыбким.       — Я буду здесь, — отрезал он, и в его голосе прозвучало нечто, подозрительно похожее на глухую оборону.       Кадзуха, уже успевший окунуться с головой, вынырнул рядом, откидывая мокрые волосы назад. Он замер, внимательно изучая застывшую фигуру юноши. — Сяо... неужели ты не умеешь плавать?       Лицо Адепта приобрело оттенок каменной невозмутимости, который из раза в раз выдавал его крайнее смущение. Он отвел взгляд в сторону горизонта, где небо сливалось с морем. — Моя стихия — воздух, — процедил он сквозь зубы. — В Ли Юэ я передвигаюсь по горам. Мне незачем было... осваивать это.       Кадзуха на мгновение затих, а затем в его глазах заплясали лукавые искры. — Позволь полюбопытствовать, — он сделал ленивый гребок, сокращая дистанцию, — а боги... они вообще тонут?       Сяо вспыхнул. Янтарные глаза гневно сверкнули, он открыл рот, чтобы выдать какую-нибудь резкую тираду о природе бессмертных существ, но Кадзуха вдруг звонко рассмеялся. Этот смех был таким искренним и чистым, что вся тяжесть момента рассыпалась, как песочный замок.       — Прости, не удержался, — самурай протянул руку, ладонью вверх, предлагая опору. — Я не дам тебе пойти ко дну, обещаю. Доверься мне, здесь не глубоко.       Сяо посмотрел на протянутую руку — она снова была протянута для него. Сделав глубокий вдох, он вложил свои пальцы в ладонь Кадзухи. Они вместе сделали еще несколько шагов, пока вода не достигла груди Адепта. Кадзуха плавал вокруг него, описывая ленивые круги, словно большая рыба, а Сяо стоял неподвижно, как скала среди течения, ощущая, как волны мягко толкают его в спину.       — Попробуй просто лечь, — негромко подсказал Кадзуха, оказавшись за его спиной. — Вода сама тебя удержит, если ты перестанешь с ней бороться.       Сяо замялся, но затем, ведомый поддерживающими руками друга под лопатками, медленно отклонился назад. Это было пугающее чувство потери контроля — небо вдруг заняло весь обзор, а уши наполнились приглушенным гулом океана. Он замер, вытянувшись в струну, и боясь пошевелиться.— Вот так... дыши ровно, — голос Кадзухи доносился будто издалека.И Сяо решился. Он расслабил спину, раскинул руки в стороны и позволил соляной толще принять свой вес. Он лежал на поверхности, глядя в бесконечную синеву, и единственное, что связывало его с землей, было едва ощутимое касание пальцев Кадзухи, который продолжал находиться рядом, оберегая его первый, такой хрупкий покой на воде.В этот момент, качаясь на волнах под присмотром самурая, Сяо впервые подумал, что «сдаться» — это не всегда значит проиграть.       Пробыв в этом положении неизвестное количество времени, Сяо начал забываться, мир казался таким далеким, словно он парит в бесконечном пространстве, а все проблемы отошли на второй план. Руки Кадзухи удерживали его, чтобы не исчезнуть в этой тишине окончательно. Окончательно… Нет, он не хочет исчезать, пока рядом есть Кадзуха. В этот момент из-за спины раздался мягкий голос.       — Я могу отпустить? — Каэдэхара словно спрашивал, достаточно ли Сяо готов, чтобы справиться с этим самому.       Адепт открыл глаза, — Не отпускай. — Он медленно перевернулся, перехватив ладони друга, и вставая на дно. Внезапно ему захотелось быть предельно честным.       — Я впервые никуда не бегу, — в янтарных глазах отражались блики водной глади. — Спасибо.       Сяо отпустил руки, давая Кадзухе возможность насладиться водой. Они поняли друг друга, Адепт еще какое-то время держался на воде, прежде чем выйти. Пока Кадзуха чувствовал этот зов океана до кончиков пальцев.       Они встретились на берегу, под старым соломенным навесом, отдыхая от горячих солнечных лучей. Кадзуха сушил свои волосы потоком воздуха, насыщая их этими кленово-морскими нотами. Нагретый воздух окутывал их этим сладким маревом, юката Каэдэхары казалась бирюзовым мазком краски на фоне желто-оранжевого песка, на контрасте с ультрамариновыми тенями.       Сяо смотрел на эту цветную картину и только один вопрос повис в его голове, он понимал, что за плечами этого человека целая история, которую он оставил в прошлом. Однако сколько бы испытаний не выпало на его долю, у Каэдэхары хватает сил помогать ему — Сяо, безнадежно погрязшем во тьме. Он решился узнать, как Кадзуха стал таким — отчаянно открытым и бесконечно добрым.       — Каэдэхара… Какой была твоя жизнь, до того как… Все изменилось? — Вопрос прозвучал тихо, почти боязно, но когда взгляд Сяо встретился с глазами Кадзухи, в них не было осуждения или гнева, только легкая грусть.       — До того, как ветер стал моим единственным домом, мир пах старым деревом поместья и чернилами, на которых еще не высохли стихи моего деда… — Он уселся, забросив руку на подтянутое к груди колено. Поза была расслабленной, словно воспоминания были для него лишь очередной из его историй.       — Я был наследником некогда процветающего клана. Мы занимались кузнечным делом, Иссин, к слову, выковал мой прапрадед, запечатав туда осколок своей души — тот еще был экспериментатор. — Кадзуха слегка улыбнулся, слова текли легко, и только подрагивающие кончики пальцев выдавали его волнение.       — Моё детство прошло в окружении кленовых листьев и звона молота о наковальню, — Кадзуха прикрыл глаза, словно прислушиваясь к звукам, которые слышал лишь он один. — Я должен был стать опорой фамилии, продолжить традиции... Но знаешь, Сяо, судьба — странная штука. Пока я учился слышать голос металла, мой клан медленно угасал. Богатство утекало сквозь пальцы, как сухой песок, а стены родного дома становились всё холоднее.       Он замолчал на мгновение, и в этой паузе Сяо услышал только робкий шум прибоя. Кадзуха поднял руку, ловя пальцами невидимый поток воздуха.       — Когда последний слуга покинул поместье, а долги стали тяжелее, чем доспехи самурая, я не почувствовал горя. В ту ночь я вышел в сад, и ветер впервые заговорил со мной по-настоящему. Он не шептал о золоте или титулах. Он пел о свободе. О том, что истинное сокровище — это не стены, а возможность идти туда, куда влечет сердце.       Кадзуха повернул голову к Сяо, и его взгляд стал пронзительно честным.       — Я продал всё, что осталось, и ушел с одним мечом за поясом. Я стал бродягой не потому, что у меня ничего не осталось, а потому, что наконец-то обрел себя. Но… — Его голос чуть дрогнул. — Иногда, когда наступает такая тишина, как сегодня, я всё ещё чувствую запах тех чернил. И вспоминаю лица, которых больше нет. Быть открытым миру — это не значит забыть боль. Это значит научиться нести её так, чтобы она не мешала тебе чувствовать тепло чужого солнца.       Он замолчал, давая Сяо возможность переварить услышанное.       — А ты, Сяо? — Кадзуха мягко перевел тему, чувствуя, что почва подготовлена. — Твоя тьма... она ведь тоже когда-то была светом?       Адепт не удивился, когда Кадзуха рассказал о своем титуле, все в его поведении, манере говорить, держаться — отражало хорошее воспитание в светской среде. Долги, одиночество и выбор проститься с домом ощущались для Сяо как добровольное изгнание, на которое он сам никогда бы не решился.       В его понимании «дом» и «семья» всегда были связаны с клятвами, которые нельзя нарушить, и долгом, который невозможно выплатить. Слышать о том, что Кадзуха сам выбрал путь бродяги, когда стены дома стали давить, было для Адепта почти кощунством и в то же время — высшим проявлением храбрости.       Сяо чувствовал глухое эхо собственной боли. Он ведь тоже когда-то потерял братьев и сестер, тоже остался среди руин своего прошлого, но в отличие от Кадзухи, Сяо не ушел в рассвет — он замуровал себя в служении, превратив свою память в тюрьму.       Его поразило, что самурай не пытается «залечить» свои шрамы или спрятать их под броней безразличия. Кадзуха носит свою потерю так же легко, как свою юкату, позволяя ветру обдувать раны, пока они не превратятся в мудрость.       «Он потерял всё, но не потерял себя», — пронеслось в голове Адепта. — «А я... я потерял себя так давно, что уже не помню вкуса свободы».       В этот момент Сяо ощутил, как тяжелый камень в его груди, который он привык называть «кармой», на мгновение стал легче. Если этот человек смог превратить пепел своего дома в дорогу, то, возможно, и Сяо сможет доверить кому-то те крохи света, что остались в его измученной памяти.       Он начал свой рассказ о том, что когда-то скрашивало его дни в бесконечной войне.       — Её звали Бонанас. Якса, владевшая водной стихией, — Сяо произнес её имя медленно, пробуя его на вкус, словно боялся, что от озвучивания оно могло рассыпаться. — Когда она только появилась в нашем отряде, я... я не понимал, что ей там делать.       Он криво усмехнулся, глядя на свои руки.       — Она была слишком мягкой. В ней не было той ярости, которой жили остальные Яксы. Пока я оттачивал удары и строил вокруг себя стены из льда и безразличия, она пыталась... созидать. Мы не ладили. Я считал её слабостью отряда, а она — она просто смотрела на меня с этим своим невыносимым спокойствием, которое невозможно было пробить ни грубостью, ни молчанием.       Сяо замолчал, и на мгновение показалось, что ветер вокруг них стал прохладнее, принося запах пресной, речной воды.       — Но Бона была мудрее всех нас. Она не пыталась сломать мои стены — она просто ждала, когда в них появятся трещины, вымывая камень по крупицам. Со временем её присутствие стало для меня... необходимым. Она стала сестрой, которая принимала меня любым: ослепленным кровью, израненным, невыносимым. В её объятиях затихали даже самые громкие крики скверны в моей голове. Это было странное чувство — словно твоё сердце наконец-то нашло правильный ритм, перестав биться в агонии.       Он поднял взгляд на Кадзуху, и в глубине его зрачков мелькнула тень той самой ностальгии, которую он только что видел в самурае.       — Её Гидро-энергия обладала удивительным свойством — она проникала под кожу, смывая жар скверны, даря облегчение, которого я не заслуживал.       Сяо запнулся, и его голос стал совсем тихим:       — Я рассказываю это, потому что... С ней я видел свет. И я привык, что после того, как этот свет погас, вокруг осталась только тьма. Но… — Сяо снова смотрел куда-то вдаль, остановившись на последней мысли, он боялся что как только он это скажет, слова станут реальностью. Слова о том, что он ошибался, ведь Кадзуха позволял ему увидеть свет снова. Однако признать это было равносильно привязать его к себе. Это было жестоко — забирать у Каэдэхары то, что позволяло ему быть собой — свободу.       «Свобода — это всё, что у него осталось», — думал Адепт, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — «Я не имею права стать его якорем. Не имею права просить его остаться в моей тьме».       Кадзуха не торопил его. Он сидел рядом, позволяя тишине тянуться, словно понимал: сейчас в голове Адепта идет битва пострашнее тех, что ведутся на полях сражений. Ветер мягко шевелил бирюзовую ткань его юкаты, напоминая о том, что этот человек — гость в Ли Юэ, вечный скиталец, чей путь не знает преград.       — Но… — наконец выдохнул Сяо, так и не закончив фразу. Он не смог произнести «ты — мой свет». Вместо этого он выбрал правду, которая была чуть менее опасной. — Но теперь я знаю, что тьма не бывает абсолютной. Пока есть кто-то, кто помнит имена ушедших… и кто не боится смотреть в глаза чудовищу.       Он рискнул снова взглянуть на Кадзуху. Ему хотелось увидеть в этих глазах испуг, желание отстраниться, осознав масштаб той ноши, которую Сяо на него возлагает. Но вместо этого он встретил спокойствие, глубиной не уступающее океану.       — Память — это не только груз, Сяо, — негромко отозвался Кадзуха. — Это еще и нить. Бонанас была твоей нитью, связывающей тебя с жизнью. А свет… — Он чуть склонил голову, и на его губах заиграла улыбка, в которой Сяо видел спасение. — Свет не исчезает, когда наступает ночь. Он просто меняет форму. Ты не забираешь мою свободу тем, что доверяешь мне свою боль. Напротив… ты наполняешь мой путь смыслом.       Эти слова отозвались в теле Сяо мягким бризом, быть смыслом для кого-то — самое странное для него, но сейчас, он чувствовал тепло солнца на коже, песок под ногами, его взгляд. Он чувствовал жизнь, ту, что ускользала между пальцами две тысячи лет тому назад и это было пугающе, но так хотелось взять всё от этого момента.