Шёпот потерянных душ

      Преодолевая последние склоны, взбираясь по деревянным мостикам, путники наконец добрались до деревни на вершине. Домики с темно-зеленой черепицей стояли все плотнее, и оборачиваясь, юноши видели цветочные поля, утопающие в закатных лучах.       Минуя водяное колесо, они наткнулись на компанию шумных детей. Мальчишка в синей накидке кинул на них оценивающий взгляд и заявил:       — Очередные путешественники, пришли, чтобы хвастать своими странствиями. Можете делать что хотите, но не ждите, что все будут с пеной у рта ждать ваших историй.       Сяо чуть было не напомнил, кто он такой, и как смеет этот мальчишка разговаривать с Кадзухой подобным тоном, как сзади послышался звонкий голос:       — Малыш Инь, прекращай грубить гостям! Иначе к нам никто не будет возвращаться, — окликнула его девчушка с красными щеками. — Извините моего братца, господа, позвольте в качестве извинений предложить вам остаться в нашем доме на ночь. Правда в нашей деревне только на цветы и можно посмотреть…       Кадзуха лишь пожал плечами.       — Ну, ну, ребятки. Мы прибыли полюбоваться здешними красотами и написать пару стихотворных строчек, вас никто не обязует составлять нам компанию, — В своей очаровательной манере произнес он. — Однако спасибо за приглашение. Мы будем рады воспользоваться вашим гостеприимством.       За спиной раздался недовольный вздох. — Пф, нет, спасибо. Я не пущу этих обрезанных рукавов в свой дом!       Стоило последнему слову слететь с губ Малыша Иня, как девчушка уложила его на лопатки, и с извиняющимся видом предложила подняться в большой холл — поговорить со старейшиной, пока та подготовит комнату для ночлега.       В тишине сумерек они добрались до террасы, освещаемой теплым светом фонарей. Блики огней дрожали в бирюзовом пруду, словно рассыпанные по воде золотые монеты. Старейшина Жо Синь ждала их, сидя в центре террасы с той невозмутимостью, которая присуща лишь тем, кто прожил сотни жизней в одной. Женщина обладала редкой прозорливостью, и её взгляд словно видел не одежду, а саму суть пришедших.       — Добро пожаловать в нашу скромную обитель, путники. Давно в эти земли не являлись Адепты и благородные воины. Чем могу быть полезна?       Сяо едва заметно вздрогнул. Его поразило то, как быстро старейшина сорвала с него маску странника. Обычно смертные блуждают в пелене неведения, не замечая тяжести столетий в его взгляде, но Жо Синь смотрела прямо в цель.       Кадзуха же, напротив, лишь вежливо склонил голову, ничуть не удивленный такой прозорливости.       — Добрый вечер, старейшина. Мы здесь лишь для того, чтобы насладиться горным воздухом в тяжелые дни странствий. Зовите меня Каэдэхара, а моего спутника — Сяо, — учтиво представился он. Кадзуха понимал, что в присутствии мудрости Жо Синь глупо отрицать божественную природу друга. Было отрадно, что, несмотря на резкость деревенских детей, старейшина встретила их с почтением.       — В наши земли грядут перемены, как тростник склоняется к ручью, — Жо Синь слегка прикрыла глаза, прислушиваясь к шепоту ветра. — Если Адепт пришел в Цинце, чтобы полюбоваться видом, значит, где-то рождаются новые связи, а где-то… гаснут последние звезды.       Бабуля говорила загадками — так, по крайней мере, казалось Сяо. Сложные метафоры и туманные предсказания никогда не были его сильной стороной. Он чувствовал, как внутри нарастает необычное беспокойство: этот день, как и последние две недели, снова оставлял его с ворохом вопросов без намека на ответ. “Каких связей? Чьи звезды должны погаснуть?”.       Путники покинули террасу и спустились с холма обратно в деревню. Впереди, в одном из домов с темно-зеленой черепицей, их ждал горячий очаг и спальня — одна на двоих. В доме их встретила Мян. Её брата нигде не было видно; укрывшись за своей дерзостью, он не посмел больше противоречить сестре, но и в общей комнате не появился. В воздухе плыл густой аромат сушеных трав и простой домашней еды. Свет ламп и мерцание свечей играли на светлом дереве, отбрасывая на стены дрожащие тени.       Мян пригласила гостей к ужину. Наступившая тишина была почти осязаемой — её лишь изредка разряжали стук палочек о фарфор и глухой звук опускаемых на стол чашек с чаем.       — Мне жаль, что мой брат был так груб. Он все еще переживает, с тех пор как ушел отец, он сам не свой. Отец всю жизнь мечтал стать путешественником, но жизнь сделала его торговцем, однажды он решил забраться на гору, но с тех пор его так никто и не видел — вот уже три года. Девушка тяжело вздохнула. Кадзуха поставил свою чашку и посмотрел на неё с глубоким сочувствием. — Мы не можем судить людей, которые выбрали этот путь. Если для него все путешественники равны только из-за личной обиды, мы можем лишь показать на своем примере, что у него есть выбор. С улицы доносился звон колокольчиков. Кадзуха оставался невозмутимым даже тогда, когда в дверном проеме появилась знакомая тень.        — Можешь философствовать сколько угодно, — Инь завис в дверях, смеряя обоих гостей взглядом, полным презрения. — Все путешественники лишь бегут от своей жизни. Если бы ты правда заботился о близких, то остался бы дома, вместо того, чтобы “наслаждаться видами” в чужой стране.       Не дожидаясь ответа, он развернулся и направился наверх. Спустя мгновение над головой раздался тяжелый хлопок двери — мальчик ушел в свою спальню, оставив в комнате звенящее эхо своего обвинения.       В спальне для гостей было тихо. Лишь легкие занавески мерно покачивались на ночном ветру, а из окна, выходящего на бамбуковую рощу, доносился призрачный шелест листвы. В комнате повисла тяжелая, колючая тишина. Кровать была одна — широкая, застеленная чистым полотном, но сейчас она казалась полем боя.       Кадзуха сидел на самом краю, ссутулившись больше обычного. Он делал вид, что читает сборник стихов, но страницы не переворачивались уже добрых десять минут. Между ним и Сяо словно выросла преграда из невысказанных обид и чужой горечи. Адепт чувствовал это каждой клеткой своего тела. Лежа на спине рядом, он нервно вглядывался в тонкие трещины на потолке, пока напряжение не достигло пика, грозя взорваться криком.       — Я… Не считаю, что ты безответственный, — голос Сяо прозвучал хрипло, разбивая тишину. В его груди всё ещё тлел гнев; он жалел, что не высказал всё, что думал, этому наглому мальчишке. — Порой, чтобы что-то доказать, не хватит и двух тысяч лет служения дому.       В этих словах, словно в зеркале, отразилась вся его многовековая боль. Сяо знал: Кадзуху задели слова Иня, потому что у каждого скитальца в сердце живет призрак оставленного порога. Но когда самурай выбрал остаться с ним, когда он рисковал собой ради Адепта, — никто в подлунном мире не имел права обвинять его в трусости или эскапизме.       Кадзуха замер. Сборник стихов медленно опустился на его колени, словно стал слишком тяжелым. Он не обернулся сразу, но Сяо, чьи чувства были обострены до предела, заметил, как едва ощутимо дрогнули его плечи.       — Даже тень может быть благостью, а солнце — обжечь, — Каэдэхара тихо выдохнул, и в этом выдохе слышалась усталость человека, который слишком долго держал лицо. — Сегодня был тяжелый день. Я буду рад насладиться прохладой пруда и запахом глазурных лилий по утру. Спокойной ночи, Сяо.       Он скрылся под одеялом, отгораживаясь от мира и от пристального, тревожного взгляда Адепта. Сяо остался лежать в ночной тишине, слушая лишь мерное тиканье бамбуковых часов где-то снаружи и шум ветра в роще.       Ему хотелось сказать что-то еще. Хотелось подойти, коснуться плеча, пообещать, что он сотрет в порошок любого, кто посмеет еще раз назвать Кадзуху «беглецом». Но Адепт понимал: сейчас самураю не нужна его ярость. Ему нужна тишина. Сяо закрыл глаза, чувствуя тепло чужого тела рядом, и это тепло было одновременно самой близкой и самой недосягаемой вещью в этой комнате. Солнце настырно пробивалось сквозь ткань занавесок, разгоняя остатки утреннего мрака. Сяо открыл глаза и не сразу понял, где находится. Он не помнил, как уснул — мысли, тяжелые и тягучие, разомкнули свои объятия, позволив ему провалиться сквозь сотни слоев забытья.       Первым порывом было обернуться, но вторая половина кровати встретила его лишь остывшей тишиной. Простыни были аккуратно приглажены.       «Ушел?» — кольнуло где-то под рёбрами. Но разум тут же подсказал: Кадзуха не мог уйти далеко. Возможно, он отправился к пруду, о котором говорил ночью, или просто не смог усидеть на месте, когда первые лучи коснулись бамбуковой рощи.       Адепту не потребовалось много времени на сборы. Выйдя на крыльцо, он невольно зажмурился, прикрывая глаза ладонью от слепящего утреннего солнца Ли Юэ — здесь, в горах, оно казалось особенно ярким. Воздух был пропитан ароматом влажной земли и свежезаваренного чая.       И тогда он увидел его. Среди зелени и светлого дерева чайного домика ярким, живым пятном выделялись алые одежды Каэдэхары. Самурай сидел спиной к нему, и по его спокойной позе было ясно: он нашел тишину, о которой просил перед сном. Одним рывком, почти бесшумно, Адепт преодолел расстояние до чайного домика и оказался на соседнем стуле. За столиком его уже ждала чашка горячего напитка, над которой поднимался ароматный пар — Кадзуха позаботился о завтраке заранее. Владелец лавки где-то на фоне негромко напевал простую мелодию, и вся тяжесть минувшей ночи, казалось, окончательно рассыпалась под чистотой этой утренней атмосферы.       — Пока ты отдыхал, я прогулялся по деревне. Глазурные лилии здесь действительно великолепны, — голос Кадзухи снова был полон бодрости и легкой напевности. Словно ядовитые слова мальчишки не возымели над ним власти. — Как жаль, что у меня нет таланта к живописи.       Он повернулся к Сяо, и в его глазах заплясали солнечные зайчики, отраженные от поверхности пруда.       — Знаешь, Сяо… На самом деле, если бы я умел рисовать, я бы хотел запечатлеть твой портрет на фоне этих золотых цветов.       Сяо замер с поднесенной к губам чашкой. Его брови вздернусь вверх, а во взгляде застыло недоверие. — Зачем меня рисовать? — голос Сяо прозвучал глухо. — Картины запечатлевают красоту… А я…       Он замолчал, и эта невысказанная фраза — «а я лишь тень и разрушение» — неловко повисла в прозрачном утреннем воздухе, словно тяжелый камень, брошенный в чистую воду. Сяо поставил чашку на стол, так и не сделав глотка; его пальцы слегка подрагивали.       Однако Каэдэхара не спешил сдаваться. Он мягко отставил свою пиалу и подался вперед, сокращая дистанцию. Для Кадзухи было удивительно, что Сяо искренне не видел того, что казалось очевидным каждому, кто хоть раз смотрел на него без страха.       Внутри Кадзухи вскипело решительное, почти упрямое желание. Если Сяо не видит своего света, значит, Кадзуха станет его зеркалом.       — Красота не всегда в лепестках цветов, Сяо, — Кадзуха заговорил тише, и в его голосе прорезалась сталь, что обычно была скрыта за мягкостью. — Иногда она в том, как человек держит спину под тяжестью неба. Или в том, как он впервые за тысячи лет решается сыграть на флейте для друга. Если бы ты видел себя моими глазами, ты бы не задавал таких вопросов.       Он выдержал паузу, наблюдая, как на лице Адепта отражается целая буря эмоций — от шока до робкого осознания.       — Ну и… янтарные глаза средь золотых цветов на фоне лазурного неба смотрятся исключительно прекрасно.       И Кадзуха подмигнул. Так просто, так лукаво и по-доброму, что оставил Сяо в полном эмоциональном нокауте. Это не было сухим фактом или поэтической метафорой — это был прямой, искренний и обезоруживающий комплимент.       Краснея до самых кончиков ушей, Адепт поспешно уткнулся в свою чашку, хотя чай в ней уже давно перестал быть главной ценностью. Ему пришлось признать поражение: все его доводы о «тьме и разрушении» рассыпались перед этим спокойным «прекрасно». Впервые за тысячи лет кто-то смотрел на него не с ужасом, не с благоговением, а с восхищением, которое испытывают перед настоящим произведением искусства.       Они медленно пошли вдоль террас. Воздух здесь был настолько плотным от аромата глазурных лилий и горной влаги, что казался почти осязаемым. Сяо шел на полшага позади, и его взгляд, обычно сканирующий местность на предмет угроз, теперь был прикован к пейзажу.       Он невольно сравнивал себя с тем, что видел вокруг. Золотистые цветы колыхались под порывами ветра, точно так же, как, по словам Кадзухи, отражалось солнце в его собственных глазах. Лазурь неба казалась неестественно чистой, и Сяо ловил себя на странной, пугающей мысли: неужели он, вечный страж теней, действительно вписывается в эту палитру? Кадзуха шел впереди, его походка была легкой, алые одежды ритмично взлетали в такт шагам, и Адепт вдруг понял, что верит ему. Если Кадзуха видит здесь красоту, значит, он не может ошибаться и в остальном.       Эта прогулка могла бы длиться вечность, становясь для Сяо своего рода безмолвной медитацией, если бы не резкая перемена в атмосфере. Когда они начали возвращаться к чайному домику, Кадзуха вдруг замер, едва заметно поведя плечом — он поймал изменившийся ритм ветра. Сяо среагировал мгновенно, его рука непроизвольно дернулась к предплечью, где в любой момент могло материализоваться копье.       У подножия холма, между жилыми домами, расхаживали несколько человек. Их одежда была странной — тяжелые ткани, нехарактерные для легкого стиля Ли Юэ. Они двигались не как туристы и не как торговцы: их шаги были выверенными, а взгляды — цепкими и холодными. Они словно что-то вынюхивали, подозрительно оглядывая каждый угол и задерживаясь у входов в подвалы.       — Это не местные, — почти беззвучно произнес Сяо, и в его голосе снова зазвучал холод Адепта. — И они явно сюда не за видами пришли. Кадзуха сузил глаза, наблюдая, как один из незнакомцев коснулся рукояти меча, спрятанного под полой плаща.       — Ветер принес запах металла и чужого пороха, — отозвался самурай, и его недавняя игривость бесследно исчезла. — Похоже, покой Цинцэ был лишь временным затишьем.       Юноши действовали скрытно, словно две тени, ставшие частью самого воздуха. Для них это не было вопросом выживания — лишь профессиональной необходимостью выяснить, кто посмел нарушить покой Цинцэ.       Из-за угла дома, где они провели ночь, долетели резкие, не терпящие возражений слова. —       Нам нужна провизия и деньги. Сейчас же! — мужской голос так и сочился жадной уверенностью. — Я знаю, что вы не бедствуете. Отдавайте всё, иначе мне придется забрать девчонку.       Звуки скованного дыхания и глухой возни заставили Сяо сжать челюсти. Двери соседних домов были наглухо заперты: жители в ужасе прятались, пока другие члены группировки — в платках на лицах и с тяжелыми саблями за поясом — уже готовились выламывать засовы. Обычные похитители сокровищ, решившие, что отдаленная деревня станет легкой добычей.       — Не трогайте ее! — Резкий голос разрезал тишину. Малыш Инь, сейчас выглядевший совсем не как ребенок, принял боевую стойку. Схватив обычные садовые грабли, он бросился на мужчин. Ему удалось увернуться от первых ударов, но разница в весе и опыте была слишком велика — спустя мгновение один из разбойников грубо перехватил его за шиворот.       Как только мальчика поймали, стало ясно: время наблюдения истекло.       Словно подчиняясь единому порыву, Кадзуха материализовался в самом эпицентре событий. Это была его излюбленная тактика — не давать врагу увидеть себя, пока не станет слишком поздно. Одним легким движением рук он разверзнул мощную воздушную воронку.             Пока похитителей сокровищ стягивало в беспомощный единый клубок из конечностей и ругательств, самурай уже парил над землей, седлая воздушные потоки.       Сяо не потребовалось лишних слов. Пока враги были дезориентированы вихрем, он, двигаясь быстрее человеческого глаза, обернул вокруг их тел прочные веревки. Четверо нападавших, независимо от их массы и телосложения, в одно мгновение оказались плотно связанными в ряд. Прежде чем кто-то из них успел издать хоть звук, кляпы надежно заткнули им рты.       Кадзуха мягко приземлился рядом и уже помогал Мян подняться на ноги, в то время как Инь, отряхнувшись, выбирался из пут самостоятельно, глядя на своих спасителей широко открытыми глазами.       Оправившись от шока, Мян рассыпалась в благодарностях. А жители деревни потихоньку начали выходить из своих укрытий. Страх в глазах стариков и детей медленно сменялся облегчением. Сяо, глядя на суету вокруг, кожей чувствовал ту самую тяжесть, которую нес в себе Инь. Он понимал эту ярость: каково это — быть оставленным теми, кто должен был защищать.       Адепт посмотрел в глаза ребенку. Недоверие в них всё еще тлело, но теперь рядом с ним вспыхнуло что-то новое — живой интерес и робкая, неокрепшая надежда. Сяо подошел ближе и, вопреки своей обычной отстраненности, опустился на одно колено. Он положил руку на плечо мальчика, ощущая, как тот напрягся.       — Ты можешь винить остальной мир в своих бедах… — голос Сяо был тихим, но твердым, как скалы Ли Юэ. — Но только что ты доказал, что можешь быть тем, кем ты хотел видеть своего отца.       Он встал, больше не сказав ни слова. Мальчик остался стоять, глядя на Сяо, и когда тот отошел к Кадзухе на несколько шагов, звонко сказал:       — Вы лучше, чем я думал! Можете оставаться в моем доме и дальше! — Инь глубоко вдохнул, расправляя плечи. — Я стану лучше своего отца! Я буду защищать эту деревню. Вот увидите!       Сяо и Кадзуха переглянулись. Взгляд самурая светился гордостью — не только за мальчика, но и за Сяо, который нашел в себе силы для такого важного урока. Это была маленькая победа над тьмой в одном детском сердце, и она стоила тысячи выигранных битв.      Позже, когда тени стали длиннее, Сяо в несколько рывков доставил связанных разбойников к склону Уван. Его короткое предупреждение о расправе, если они посмеют вернуться, было убедительнее любых законов.       Вечер в деревне прошел за тихим ужином. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая террасы в багрянец. Напряжение ночи и утра окончательно растаяло. Завтра их ждал путь через залив к деревне Цяоин, но этот день в Цинцэ навсегда останется в их памяти как момент, когда «янтарные глаза» увидели не только врага, но и собственное отражение в глазах ребенка.       Малыш Инь ужинал вместе со всеми. Сестренка Мян то и дело улыбалась, светясь гордостью за брата, и то и дело краснела, ловя на себе взгляды сильных и красивых юношей. Мальчик долго, не мигая, смотрел на Кадзуху, прежде чем наконец решиться:       — Извини за то, что я сказал вчера… — буркнул он, ковыряя палочками в тарелке. — Вероятно, у тебя были причины оставить свой дом. Кадзуха мягко улыбнулся, поднимая пиалу с чаем, словно салютуя этому маленькому акту мужества. — В чем-то ты прав, Инь. Я не смог спасти свой дом. Но сейчас я помогаю тем, кому моя сила нужнее.       Он мельком взглянул на Сяо, который сидел напротив и задумчиво смотрел в окно на темнеющие горы. В этом взгляде было столько невысказанного тепла, что воздух в комнате, казалось, потеплел.       — Это здорово… И еще один вопрос — вы ведь и правда парочка, да?             — МАЛЫШ ИНЬ!!! — крик Мян едва не обрушил крышу дома. Спустя секунду ребенок снова оказался прижат к земле железной хваткой сестры, которая была готова провалиться сквозь землю от стыда.       Сяо, до этого момента пребывавший в своих астральных раздумьях, резко закашлялся, едва не подавившись чаем. Подскочив со стула, он пробормотал что-то невнятное про «тяжелый день» и буквально сбежал в спальню, оставив Кадзуху в одиночестве. Самурай остался сидеть в гостиной, чувствуя, как неловкость затапливает комнату, и впервые в жизни не зная, стоит ли ему идти следом или лучше дать Адепту время «остыть».       Каэдэхара вернулся в спальню лишь заполночь, до последнего делая вид, что крайне увлечен чтением собрания сочинений в свете догорающей свечи. Сяо уже спал на своей половине кровати, отвернувшись к стене. Кадзуха осторожно лег рядом, глядя на Сяо и задумчиво улыбаясь. Жизнь всё-таки подкидывала порой удивительно нелепые и одновременно прекрасные декорации для их общей истории.