Шёпот потерянных душ

      Минул полдень. Балдахин был плотно задернут, чтобы ни один луч яркого солнца не проник внутрь и не потревожил спящего самурая. Сяо оставил Кадзуху, как только встал на рассвете. Ему нужно было уйти, выветрить из легких запах вина и чужого отчаяния. Он знал, что после алкогольного опьянения и такой сокрушительной эмоциональной разрядки Кадзухе понадобится много времени, чтобы просто вернуться в реальность.       Адепт медленно прохаживался по просыпающемуся городу. Клены едва заметно покачивались на ветру, а торговцы только-только появлялись за прилавками, лениво выкладывая товар. Мир вокруг жил своей обычной жизнью, и эта будничность казалась Сяо почти оскорбительной после того, что произошло ночью.       Вернувшись в номер, он принес холодный огуречный сок — единственное, что могло хоть немного облегчить похмелье смертного. Кадзуха все еще спал. Сяо сел в кресло у окна, замирая и вглядываясь в просветы между шторами, пока не услышал шорох ткани и невнятные, приглушенные звуки из-за балдахина.       Он подошел к кровати и осторожно раздвинул складки полога. Кадзуха выглядел разбитым: за ночь он перевернул все подушки и смял одеяло в бесформенный ком, словно пытался от чего-то отбиться во сне. Сейчас он смотрел прямо на Сяо едва открытыми глазами, в которых не было привычной ясности.       — Что произошло ночью? — голос самурая был хриплым и тихим. Растрепанные волосы, бледная кожа и этот потерянный, почти детский взгляд — от его былого изящества не осталось и следа.       Сяо замер, держась за край тяжелой ткани. В полумраке комнаты взгляд Кадзухи казался почти прозрачным, лишенным той привычной искры, которой он обычно встречал мир. Адепт невольно сжал пальцы на балдахине. Как сказать человеку, что ночью он пытался вырвать из себя душу, ища спасения в чужих руках?       — Ты перебрал с вином, — голос Сяо прозвучал ровно, почти отстраненно, хотя внутри всё сжалось от вида этого «растрепанного» Кадзухи. — И тебе стало плохо. Он протянул стакан с холодным огуречным соком. Кадзуха приподнялся на локтях, шипя от резкой боли в висках, и принял напиток. Его пальцы заметно дрожали, а взгляд судорожно метался по смятой постели, словно он пытался найти здесь улики собственного падения.       — Я помню баню... — прошептал самурай, жадно делая глоток. Прохлада немного привела его в чувство, но страх в глазах никуда не исчез. — Но не помню, как пришел в номер. Он замолчал, мучительно хмурясь. Сяо видел, как Кадзуха пытается пробиться сквозь пелену забвения. Самурай коснулся своей шеи, потом провел рукой по юкате, которая была завязана не так, как он привык. Его дыхание на секунду участилось. — Мы... — Кадзуха запнулся, не решаясь поднять глаз. — Сяо, я... я наговорил чего-то лишнего? Или сделал?       Сяо смотрел на него сверху вниз, и в этот момент в нем боролись два существа. Одно хотело рассказать всё: про поцелуи, про стон, про горячие слезы и ту отчаянную близость, которая чуть не перешла черту. Другое — древнее и привыкшее к защите — велело молчать.       Если он признается сейчас, Кадзуха сгорит от стыда прямо в этой постели.       — Ты плакал, — наконец произнес Сяо, выбрав ту часть правды, которую невозможно было скрыть. — Долго. Я просто был рядом, пока ты не уснул. Больше ничего не произошло. Ложь далась Сяо на удивление легко, но она отозвалась горьким привкусом во рту. Он видел, как плечи Кадзухи заметно опустились, и тот облегченно выдохнул, закрывая лицо ладонями.       — Прости меня, — глухо донеслось из-за ладоней. — Мне так жаль, что тебе пришлось это видеть. Я не должен был... я не имел права перекладывать на тебя свою слабость.       — Тебе незачем извиняться. Просто… я рад, что ты доверился, — ответил Сяо, и отошел к окну, давая Кадзухе пространство, чтобы прийти в себя. Он понимал: Кадзуха поверил. И это было самым болезненным — видеть, как самурай успокаивается, не зная, что в памяти Адепта теперь навечно запечатан образ самурая, умоляющего о любви.       Сяо снова выдернуло из забытья. Все утро он провел в тумане, но сейчас, когда его положение было четко определено, в голове завертелся неистовый водоворот. Первое, что пришло в голову, было чувство, испытанное ночью. Мысль была так ясна, что игнорировать это стало невозможно: все это время жар в груди, вспыхивающий каждый раз, стоило ему взглянуть на Кадзуху, был ничем иным как тем самым желанием. Страстью — такой человеческой и невозможной, которую Сяо подавлял тысячелетиями.       Второе осознание разумно вытекало из первого: если то чувство означало удовольствие, значит в Ваншу, когда самурай попросил распечатать ци, а затем поддался... Кадзуха действительно этого хотел? Это были не крики боли, но то, что оба катастрофически боялись признать.       Щеки Адепта залились нещадным румянцем, уши горели, а сердце пустилось в бешеный пляс. К счастью Кадзуха уже ушел умываться, иначе Сяо ни за что не смог бы объяснить столь бурную реакцию на обычный вид из окна. Он стоял, вцепившись пальцами в подоконник, и пытался сделать вдох, пока мир вокруг него окончательно и бесповоротно менял свои очертания. Один лишь вопрос остался звенеть в голове Адепта: если Кадзуха чувствует то же, что и он, почему самурай так отчаянно пытается игнорировать собственные чувства? Почему сознательно бежит от них?       Сердце Сяо сжалось. Он прокручивал в памяти каждый момент их близости, весь путь, пройденный плечом к плечу. «А ведь Кадзуха еще тогда странно себя вел», — пронеслось в мыслях. Неужели всё дело в том, что Сяо — Адепт? Сомнения начали одолевать его со всех сторон, жаля и заставляя сомневаться в каждом жесте друга. Он хотел быть рядом с Кадзухой, хотел его, в конце концов, но казалось, весь мир восстал против этого союза.       Сяо глубоко вдохнул, представляя лицо Каэдэхары и его мягкую улыбку. Вспомнил он и собственное обещание — не лезть самураю в голову. Челюсть Адепта плотно сжалась, выдавая глухой гнев на несправедливость судьбы.       Он закрыл глаза и, выдыхая, добавил новую переменную в это уравнение: «Кадзуха испытывает то же, что и я, но не может признаться в этом даже самому себе. Тем более — мне». Теперь оставался лишь один путь, способный уберечь их обоих: сначала разобраться с Минори, а затем дать Кадзухе понять — Сяо готов на всё ради него.       Медленно, но верно внутри росла уверенность. И хотя в подсознании всё еще гудело напоминание о карме, воспоминания о сегодняшней ночи затмевали любые страхи. Поговорить с Кадзухой без масок, без лжи, выплеснуть всё, что копилось тысячелетиями — это стало его последним, самым заветным желанием. И Сяо был намерен сделать всё, чтобы этот момент настал как можно скорее.Он методично собрал вещи Кадзухи в дорожную сумку. Когда самурай вернулся — свежий, пахнущий солью и прохладной водой, — Сяо лишь коротко кивнул ему. Не проронив ни слова, он вышел в холл, где их уже ждала повозка до места встречи с Е Лань.       Они приехали к ступеням, ведущим на самую высокую точку порта — беседка с каменным основанием, столом и четырьмя сидениями возвышалась на холме, открывая шикарный вид сверху на весь порт и далекие земли. Можно было бы вечно любоваться видом, если бы не изящная фигура с серьезным взглядом и костями в руках, не предвещающая ничего хорошего. Е Лань оглядела обоих юношей с ног до головы:       — Вижу, вас тоже потрепало за эту неделю. У меня есть хорошие новости и плохие, с чего начнем?       Парни присели на свои места, внимательно изучая узор на столе, Сяо поднял взгляд:       — Давай с плохих.       Внутри него сейчас разгорался пожар нетерпения. Устранить угрозу в лице Минори означало вырвать один из главных шипов, терзающих сердце Кадзухи. В этих переговорах Сяо требовалось проявить всё своё мастерство Адепта: холодный разум, выдержку и готовность к удару, даже если этот удар будет нанесен словами.       — В окрестностях долины Бишу и ущелья Чэнъюй начали пропадать люди. — Глаза Е Лань забегали между Сяо и Кадзухой, цепко изучая их реакцию. — Какую-то часть смогли найти и вернуть, но они уже не были собой.       Сяо сердито вздохнул. В памяти тут же всплыл вкрадчивый голос Минори; похоже, бывший товарищ не постеснялся воспользоваться теми, кого когда-то поклялся защищать. Его методы были подлыми, и использование невинных людей в качестве «инструментов» вызывало у Адепта глухую, холодную ярость.       Девушка тем временем продолжила:       — Судя по следам магии на них, это дело рук нашего подсудимого. — Она вынула из кармана карту и расстелила её на каменном столе, прижав края ладонью. — Но хорошая новость в том, что по этим следам мы смогли вычислить предположительную базу противника.       Оба юноши одновременно уставились на девушку с нескрываемым энтузиазмом. Впервые за долгое время у них появилась четкая цель — осязаемая точка на карте, где можно было встретить врага лицом к лицу.       — В долине Яодэ есть пещера под названием Двор Линшу, — Е Лань указала пальцем на отмеченную зону на карте.       Между Склоном Чайного дерева и горой Аоцан, на самой границе Заоблачного предела, располагалась сеть пещер. Некогда там поклонялись местному божеству, но сейчас те места считались заброшенными, а среди путешественников ходили пугающие слухи об их опасности.       Однако никакая угроза со стороны местных монстров не шла в сравнение с возможностью расправиться с падшим богом. В Сяо закипело раздражение, смешанное с нетерпением:       — Если его база там, почему ты не назначила встречу ближе?       Е Лань подалась вперед, скрестив пальцы и глядя на него в упор:       — Если бы всё было так просто, Сяо. Над этим делом трудятся сотни наших людей. Если у тебя не хватает выдержки подождать, пока вся информация будет проверена, можешь сам отправиться на поиски. Но сомневаюсь, что ты найдешь хоть что-то, кроме пустых камней.       Ее взгляд не терпел возражений, и Адепт невольно поджал губы, внутренне досадуя на свою вспыльчивость. Е Лань была права: Минори был мастером скрытности.       — В конце концов, мы не знаем, чего именно нам ждать, — выдохнула она, снова опуская взгляд на карту.       — Мы выяснили только одно: талисманы, которые он использует, способны подчинять монстров и, возможно, людей. Он не угроза мирового масштаба, но он расчетлив. Нам нужно подготовиться, прежде чем мы отправимся в путь.       При упоминании о контроле над людьми у Каэдэхары невольно сжалась челюсть. Последствия Охоты на Глаза Бога всё еще были слишком свежи в его памяти; он слишком хорошо знал, как выглядят те, кто лишился своего рассудка. Было жутко даже представлять, что такие «пустые» люди будут возвращаться в свои семьи. Ведь, судя по всему, речь шла не о простом заклинании, а о насильственном воздействии на сами души, и это пугало больше всего.       До долины Яоде путь был неблизким, но Е Лань уже всё распорядилась: Цисин предоставили им быстроходную лодку. План был прост: на рассвете они отчаливают из Порта Илун, огибают побережье до Склона Чайного дерева, а оттуда добираются до цели пешком. Если погода и ветер будут благосклонны, они достигнут долины уже к закату завтрашнего дня.       Сяо, снедаемый нетерпением, порывался сократить это расстояние одним мощным рывком, перенесясь через пространство, но он понимал, что подобные перемещения на сотни Ли просто разорвут человеческое тело Кадзухи. Адепту пришлось смириться с неизбежностью — его ждал долгий путь по воде в компании Каэдэхары.       Е Лань методично сложила карту.       — Я буду ждать вас на месте. Постарайтесь добраться туда в более сносном расположении духа. А пока… — она коротко кивнула подошедшему служащему Цисин, и снова перевела взгляд на Сяо. — Вы свободны.       Юноши встали из-за стола одновременно. На мгновение их взгляды встретились — случайно, остро, — и они тут же отвернулись, словно обжегшись об это мимолетное столкновение.

"I feel beautiful when I'm around you I'm safe and comfortable 'Cause you are wonderful It feels natural to be around you You've made it possible You're wonderful"

— YOU feat. kazami, TSUCHIE

      Они вышли из беседки, когда солнце уже начало касаться горизонта, заливая Порт Илун густым, почти осязаемым золотом. Тени удлинились, разрезая каменные ступени на черные и оранжевые полосы. Сяо шел на полшага впереди, нервно поглаживая маску на поясе — холодная кость под пальцами была единственным, что удерживало его в реальности. Кадзуха следовал за ним, сжимая эфес меча так сильно, что затекли кисти. Он смотрел в спину Адепта, и каждый шаг давался ему с трудом, словно он шел против штормового ветра. Самурай чувствовал, как внутри него что-то окончательно надломилось: он смертельно устал от этой вечной погони от самого себя, от необходимости прятать лицо за маской безразличия, когда сердце выло от пустоты и нежности одновременно.       На нижней площадке лестницы Сяо внезапно остановился и обернулся. В лучах заходящего солнца его глаза казались расплавленным золотом, а лицо — застывшей маской.       — Кадзуха, — его голос прозвучал тише обычного, почти сливаясь с шумом далекого прибоя.       Самурай замер на ступеньку выше. Ветер растрепал его светлые волосы, одна прядь закрыла глаза, но он не поспешил её убрать.       — Завтра на рассвете мы уйдем, — продолжил Сяо, глядя куда-то в сторону гавани, где уже зажглись первые огни на мачтах. — До этого времени... тебе стоит отдохнуть. По-настоящему.       Он хотел сказать: «Я буду рядом». Хотел сказать: «Я знаю, что ты чувствуешь». Но вместо этого он просто развернулся и первым направился к гостинице, оставляя Кадзуху наедине с догорающим небом и невыносимым осознанием того, что завтрашний путь может стать для них последним причалом в этом притворстве.