Шёпот потерянных душ

      Кадзуха бесцельно бродил по городу, пытаясь найти в отражениях заката новые смыслы. Лотосы у причала мерно покачивали золотистыми чашечками, покорные вечернему бризу, пока журавли на противоположном берегу залива замирали, готовясь к завершению дня. Торговцы закрывали свои лавки, но улицы Порта Илун не пустели: напротив, они постепенно приходили в движение, зазывая горожан и приезжих насладиться вечерними огнями и развлечениями.       Громкий шум толпы затмевал и без того вяло текущие мысли самурая. Чувствуя, как суета давит на виски, он свернул с главной улицы и вышел к причалам, отыскивая путь вниз, к самой кромке воды. Там, на уединенной каменной платформе, шум города наконец отступил. Огромные листья лотосов огибали выступ, надежно скрывая его от всего мира. Вода жадно впитывала желтые огни фонарей, пока густой туман медленно и верно заволакивал долину, стирая границы между небом и землей.       Тени постепенно сгущались, окрашивая пейзаж в глубокие синие тона. Кадзуха долго всматривался в поверхность темной воды, не желая возвращаться в номер. Он знал, как Сяо переживает за него, и показывать свою слабость перед самым боем — сверх того, что уже было высказано — казалось непозволительным.       Самурай гадал: может ли судьба дать ему еще один шанс? Шанс, в котором Сяо обретет свободу, а он сам наконец избавится от гнета сожалений… Но в глубине души Кадзуха понимал — жизнь, это не строчка из хокку, и найти ключ к собственному сердцу порой сложнее, чем одолеть всех богов старого мира.       «Это была глупая затея», — думал он, глядя на свое неясное отражение. Он не сумел справиться даже с собственной болью, но при этом отчаянно пытается спасти Сяо. Всё происходящее казалось сюрреалистичным и слишком запутанным. Кадзуха чувствовал, что больше не может притворяться — ни перед собой, ни тем более перед Адептом. Но цена правды была слишком высока: признание могло подвергнуть их обоих смертельной опасности.       «Черт бы побрал этого Минори», — пульсировало в висках. Но даже если убрать врага, отравляющего им жизнь, останется скверна — та самая тьма, что рано или поздно всё равно просочится в его душу, отравляя всё, к чему он прикасается.       Кадзуха неотрывно смотрел вглубь тумана, когда краем глаза заметил бирюзовый отблеск, медленно выплывающий из-под листа лотоса. Маленький светлячок, мерно взмахивая нежными крылышками, завис в воздухе, рывком вытягивая самурая из удушливого водоворота самокопания.       Огонёк был в точности того же цвета, что и бирюзовые пряди в волосах Сяо… или вспышка его копья в разгар боя. Казалось, частица его существа пришла сюда, в это уединенное место, чтобы безмолвно произнести: «Даже в самой густой тени можно найти крупицу света».       Зрачки самурая расширились, сердце в груди болезненно сжалось. Словно чье-то незримое, бесконечно доброе присутствие коснулось его плеча, напоминая, что любовь Адепта — это не только бремя, но и величайший щит.       В голове, перекрывая шум воды, пронеслась четкая, как удар колокола, мысль: «Я должен ему сказать». Пусть не всё сразу, пусть только то, что он, вероятно, бессилен перед наступающей скверной. Возможно, разделив эту ношу, они вместе смогут найти путь, который сейчас скрыт туманом.       Кадзуха решил, что Сяо заслуживает знать хотя-бы часть правды. И еще он понял, что всё еще… отчаянно нуждается в его руках.       Светлячок растаял в тумане, а самурай поднялся с платформы и направился к гостинице. Поднимаясь по скрипучим ступеням, он чувствовал, как в груди бешено рокочет пульс, но уверенность не покидала его: без этого разговора он больше не сможет сделать ни шага рядом с Сяо. Дойдя до двери, он сделал глубокий выдох и решительно повернул ручку.       Адепт сидел на подоконнике, задумчиво глядя в окно на покачивающиеся ветви кленов. На нем была простая ночная юката — образ, ставший для них обоих привычным и почти родным за время этого долгого путешествия. Сяо лишь слегка повернул голову, безмолвно проверяя состояние Кадзухи. Он выглядел удивительно спокойным и мягким, словно его тихая внутренняя сила была способна выдержать и принять любое признание.       Это безмолвное принятие дало Кадзухе необходимое пространство. Ритм сердца постепенно выровнялся. Самурай устало опустился на край кровати, не в силах оторвать взгляда от своего спутника.       — Сяо… — голос Кадзухи дрогнул. Он опустил взгляд, сцепляя пальцы в замок так крепко, что побелели костяшки. — Мне кажется, я не смогу выполнить свое обещание.       Самурай не решался поднять головы, поэтому не видел искреннего удивления, отразившегося на лице Адепта. Для Сяо это обещание — избавить его от кармы — давно отошло на задний план, вытесненное чем-то гораздо более живым и пугающим. Однако он понимал: если Кадзуха заговорил об этом сейчас, значит, этот груз ответственности буквально ломал его изнутри.       В начале пути это обязательство было единственным, что связывало их, позволяя идти вперед вопреки всему. Снять его сейчас означало подарить Кадзухе право на слабость, на человечность. Сяо коротко кивнул самому себе: это было правильно. Ни один смертный еще не смог излечить Адепта от его проклятия, и требовать этого от Кадзухи было бы жестоко.       Они могли быть вместе и без клятв. Пусть недолго. Сяо знал, что в итоге ему самому придется искать способ борьбы со скверной или уйти навсегда, но сейчас он был готов на всё, лишь бы облегчить ношу Кадзухи и побыть рядом ещё немного.       Он бесшумно поднялся с подоконника и медленно сел на край кровати, сокращая расстояние между ними.       — Кадзуха, — его голос был мягким, почти обволакивающим. — Тебе незачем беспокоиться об этом… Когда ты рядом, мне уже легче.       Каэдэхара поднял глаза, встречаясь с теплым янтарным взглядом напротив. В его зрачках плескалась бесконечная благодарность и хрупкая, как первый лед, надежда.       — Спасибо… — только и смог выдохнуть он, хотя всё внутри рвалось на части от желания броситься к Сяо и бесконечно, до хрипоты, признаваться ему в любви.       Кадзуха отвел взгляд, не в состоянии выдерживать наплыв собственных чувств, он боялся сделать лишнее движение чтобы не взорваться от нежности и не натворить глупостей, однако почувствовал, как робкая рука Сяо нащупала его собственную в полумраке комнаты. Мягко, осторожно, его пальцы погладили тыльную сторону руки Каэдэхары, отчего сердце самурая затрепетало, словно крылья бабочки.       Он все еще был неподвижен, но рука предательски отдалась этому поглаживанию, сплетая их пальцы. Они просидели так, затаив дыхание еще какое-то время, прежде чем Сяо нарушил тишину снова:       — Тебе нужно поспать, завтра тяжелый день.       Он медленно, словно нехотя, убрал руку и поднялся, чтобы подать Кадзухе его юкату. Когда Сяо развернулся, протягивая халат, он уловил едва уловимую улыбку на лице самурая — самое красивое, что он когда либо видел.       Кадзуха устроился на кровати и только теперь в полной мере осознал, насколько был истощен. Подушки обладали невиданной силой притяжения, а веки налились свинцом, стоило только натянуть одеяло на плечи. «На одну тревогу меньше», — ветром пронеслось в голове. Казалось, туман внутри наконец начал рассеиваться, освобождая дорогу мерному ручью сонных мыслей.       Сяо был рядом, на соседней подушке. Он, как обычно, лежал на спине, закинув руки за голову и вглядываясь в потолок, давая Кадзухе возможность спокойно провалиться в небытие. Спустя время Адепт услышал тихое, ровное сопение — верный признак того, что эта ночь поможет растворить даже самую застарелую усталость. Даже Сяо почувствовал, как размеренный шум прибоя за окном подталкивает его закрыть глаза. Поддавшись этому редкому импульсу, он позволил себе погрузиться в короткий, но заслуженный отдых, оставляя все тревоги и решения до самого утра.       Минула ночь, и первые робкие лучи света начали проливаться в долину, пробуждая спящие холмы. Резкий крик чаек разбудил Сяо — он не пошевелился ни на йоту с тех пор, как уснул. Поднимаясь с постели, он скользнул взглядом по фигуре самурая: подушки были безжалостно смяты, юката наполовину сползла, а одеяло перекрутилось причудливым узлом. Сам Кадзуха безмятежно спал на животе, раскинув руки по обе стороны кровати, окончательно захватив всё свободное пространство.       «Что-то никогда не изменится», — подумал Сяо, и уголки его губ невольно скользнули вверх. Стараясь не шуметь, он ушел, чтобы переодеться и привести себя в порядок, прежде чем вернуться и разбудить это спящее воплощение хаоса.       Сяо тихо открыл дверь, хотя осторожность была излишней: Кадзуха спал настолько крепко, что разбудить его мог разве что гонг, прозвучавший прямо над ухом. Адепт подошел к кровати и аккуратно сел на край. Раньше ему никогда не приходилось будить самурая — у них не было жестких рамок, и Сяо всегда оставлял за Кадзухой право открывать глаза тогда, когда тот сам пожелает. Но сегодня правила изменились: им нужно было быть на причале не позже чем через час. Юноша совершенно не представлял, с какой стороны подступиться к этой ответственной задаче.       — Кадзуха… — тихо позвал он. Ответом была лишь тишина. Сяо попробовал чуть настойчивее: — Кадзуха.       Что-то невнятно шевельнулось под горой одеял, но глаза самурая оставались плотно закрытыми.       — Нам пора отправляться, лодка не будет ждать, — голос Сяо звучал твердо, но на последней фразе всё же выдал предательское волнение.       Со стороны Каэдэхары раздалось лишь невнятное мычание. У Сяо невольно дернулся глаз — он был в полной растерянности. Оставалось последнее средство: Адепт потянулся и осторожно коснулся плеча самурая. Кожа под его пальцами была горячей и мягкой; Сяо почувствовал, как к его собственному лицу подступает жаркий румянец.       Кадзуха наконец приоткрыл глаза, мутным взглядом уставившись на Адепта.       — Сяо… — пробормотал он сонно. — Я хочу огуречный сок…       Слова были бессвязными, но суть Сяо уловил мгновенно. Нехотя убрав руку, он скрылся за дверью, поддаваясь этому странному импульсу и прекрасно понимая: скорее всего, это был лишь хитрый способ Кадзухи выгадать еще несколько минут в теплой постели.       Вернувшись через десять минут, Адепт наткнулся на уже полностью собранного Каэдэхару, который деловито укладывал последние вещи в багаж. От сонного хаоса на кровати не осталось и следа.       — Доброе утро, Сяо, — на лице самурая играла легкая, едва заметная улыбка.       — Вот твой сок… — только и смог выдавить Сяо, чувствуя, как глупо он выглядит в этот момент, и снова предательски краснея.       Он кинул бутылку в руки Кадзухе, поспешно отводя глаза. Тот ловко перехватил её в воздухе и, даже не открыв, спрятал в сумку.       — Спасибо, пригодится в поездке. Можем отправляться.       Кадзуха вскинул сумку на плечо и сделал шаг к застывшему в дверном проеме Сяо. Заметив, что Адепт не двигается с места, самурай чуть склонил голову набок, заглядывая ему прямо в глаза:       — Так и будем стоять?        Сяо не собирался проигрывать этот раунд, он демонстративно отвернулся и пошел на выход из гостиницы, оставляя Кадзуху забавляться, наслаждаясь этим маленьким моментом безмятежности.       Миновав центральную площадь, юноши вышли к террасам, соединяющим берега пролива, и к внушительному сооружению с водяными колесами. Громадный лифт, позволяющий спуститься к нижнему причалу, был визитной карточкой Порта Илун — его массивный силуэт был виден почти из любой точки долины и даже с далеких берегов Фонтейна. Путники начали спуск на платформе из темного бруса, постепенно приближаясь к Пристани Лотосов.       Название говорило само за себя: по всему периметру гавани на воде покачивались розовые цветы, символизирующие покой и чистоту. Кадзуха безотчетно поймал себя на мысли, что хотел бы, чтобы эти качества — чистота и покой — стали лейтмотивом их сегодняшнего пути.       Пристань была плотно зажата между горами, поэтому прямых солнечных лучей здесь еще не было; единственным источником света служило отражение ярко-голубого неба в зеркале залива. Легкая дымка окутывала пришвартованные суда. Рядом с одним из них — небольшой лодкой с навесом — путников ожидал представитель Цисин вместе с лодочником.       «Сопровождение? Как нелепо», — раздраженно подумал Сяо, привыкший полагаться только на свои силы.       Однако представитель лишь вежливо поприветствовал их и, коротко откланявшись, удалился, оставив путников на попечение лодочника.       Лодочника звали Сунь Жао. Он гостеприимно пригласил гостей на борт, уверенно перехватив свой длинный бамбуковый шест.       Лодка плавно отошла от причала, бесшумно скользя по зеркальной водной глади. Воздух мгновенно наполнился ветром и мелкими брызгами, приносящими с собой пронзительный аромат озерной свежести. Они двигались быстро, но Кадзуха, верный своей натуре, не мог долго оставаться под навесом, скрывающим величие гор. Он поднялся и вышел на открытую палубу, подставив лицо ветру и перекинувшись парой ничего не значащих фраз с Сунь Жао.       Эта поездка действовала исцеляюще. Казалось, во всем мире остались только они двое, бесконечная вода, розовые чашечки лотосов и этот благословенный бриз. Кадзуха прикрыл глаза, стараясь раствориться в моменте и не думать ни о чем. В это время Сяо оставался в глубокой тени навеса. Он погрузился в медитацию, выстраивая внутренние щиты, чтобы не позволить тревоге о предстоящей встрече с бывшим приятелем взять над собой верх.       Они проплывали Нефритовое Жерло, пока Порт Илун постепенно скрывался за горными поворотами. Величие древних нефритовых колец всё ещё ощущалось почти физически, вибрируя в самом воздухе. Кадзуха бросил прощальный взгляд на берег, где среди ярко-красных деревьев цуйхуа, перед огромным мистическим шаром, он когда-то загадал свое самое сокровенное желание. Даже если ему было не суждено сбыться, самурай знал: он будет хранить этот миг в памяти как один из самых счастливых моментов, подаренных им с Сяо этим долгим путешествием.       Горы вокруг шептали, становясь их безмолвными и мудрыми проводниками в новый мир. Мир, о котором им не было известно ровным счетом ничего — кроме того, что в нем существовали их чувства, ставшие для обоих единственной незыблемой истиной.