Плоды запретного древа

Утро в комнате Люцифера было тихим. Не тем тяжёлым молчанием, которое висело между ними в первые дни, а чем-то почти спокойным, умиротворённым. Аластор сидел в кресле, вытянув длинные ноги, и наблюдал, как солнечные лучи, пробивающиеся сквозь щель в шторах, медленно ползут по лицу спящего короля. Люцифер спал. По-настоящему, глубоко, без той тревожной дрожи век, которая обычно сопровождала его короткие забытья. Он свернулся калачиком, подтянув колени к груди, и его дыхание было ровным, спокойным. В этом сне не было защиты, не было привычной маски безразличия — только уязвимость, которую Аластор не должен был видеть. Не должен был хотеть видеть. Но он смотрел. И не мог отвести взгляд. Впервые за долгое время его голова была пуста. Не было расчётов, не было планов по «приручению» короля, не было мыслей о силе, которую можно извлечь из этого странного… сближения. Было только здесь и сейчас. Тишина, уютное кресло, тёплый свет и этот ангел, спящий в двух шагах, доверивший ему свою спину. Аластор даже не заметил, как его губы тронула улыбка. Не та, хищная, которой он пугал грешников, а совсем другая — мягкая, почти нежная. Если бы кто-то из обитателей отеля увидел его сейчас, они бы решили, что у Радиодемона случился солнечный удар. Или что его подменили. Но никого не было. Только они двое. Аластор потянулся за бокалом, допил остатки вина и откинулся в кресле, чувствуя, как приятная истома разливается по телу. Хаос в отеле, постоянные крики Чарли, истерики Лилит, беготня Нифти, пьяные выходки Энджела — всё это осталось за дверью. Здесь, в этой комнате, был островок спокойствия. Место, где можно было просто… быть. Идиллия длилась ровно до того момента, как в дверь постучали. Три резких, требовательных удара. Аластор поморщился, узнав этот почерк. Чарли никогда не умела стучать тихо — она всегда врывалась в жизнь окружающих с энтузиазмом разрушительного урагана. — Папа? — голос принцессы был встревоженным и настойчивым. — Папа, ты там? Нам нужно поговорить! Дверь открылась, даже не дождавшись ответа. Чарли влетела в комнату, уже на ходу начиная говорить, и её взгляд был прикован к кровати, где под одеялом виднелась фигура Люцифера. — Папа, это безобразие! Ты не можешь просто так игнорировать маму! Она вернулась, она хочет наладить отношения, а ты… — Чарли говорила быстро, сбивчиво, словно боялась, что её перебьют. — Ты должен дать ей шанс! Вы оба должны! Я понимаю, что прошло семь лет, но люди… то есть демоны… они меняются! Мама изменилась! Она хочет быть семьёй! Ты должен подпустить её, простить её, иначе… — Чарли, — голос Аластора прозвучал тихо, но в нём чувствовался металл. Принцесса замерла на полуслове, только сейчас заметив, что в комнате есть кто-то ещё. Она медленно повернула голову и увидела Аластора, вальяжно расположившегося в кресле у кровати. В его руке был пустой бокал, на столике рядом — две бутылки и виски. Картина была настолько интимной, настолько неправильной, что у Чарли перехватило дыхание. Её взгляд метнулся к кровати, к фигуре отца, который всё ещё лежал под одеялом, и обратно к Аластору. В её глазах разгоралось понимание, а за ним — паника. — Что ты здесь делаешь?! — голос Чарли взлетел до фальцета. — Аластор! Что ты делаешь в комнате моего отца?! Она сделала шаг вперёд, заслоняя собой кровать, словно Аластор был хищником, который мог наброситься на беззащитную жертву. — Не прикасайся к нему! — выкрикнула она, и её голос дрожал от ярости и страха. — Ты не имеешь права! Убирайся! Немедленно! Аластор молчал. Он сидел в кресле, скрестив ноги, и наблюдал за разворачивающейся сценой с выражением снисходительного интереса. Его пальцы лениво крутили пустой бокал, и он даже не подумал подняться. Внутри же всё кипело. Мысли, острые, как лезвия, резали сознание. Ты даже не видишь, Чарли. Ты не замечаешь, как твоя «изменившаяся» мать охотится за каждым, кто попадётся ей на глаза. Ты не видишь, как она прижимается к любому грешнику, который вызывает у неё интерес. Ты не видишь, как она вчера трогала меня за грудь, когда думала, что никто не смотрит. Ты не видишь ничего, кроме своей идеальной картинки семьи. Но вслух он не сказал ни слова. Не его дело — открывать глаза принцессе. Пусть смотрит сама. Или не смотрит. Ей же хуже. Чарли между тем продолжала. Её голос становился всё громче, всё истеричнее. Она говорила о долге, о семье, о том, что отец должен быть благодарен, что мать вообще вернулась, что он не ценит то, что имеет, что он эгоист и разрушает их семью своими капризами. — Ты даже не пытаешься! — кричала она, обращаясь к неподвижной фигуре на кровати. — Мама пришла с открытым сердцем, а ты… ты прячешься в своей комнате с ним! — она махнула рукой в сторону Аластора. — С тем, кто всегда тебя ненавидел! Что ты делаешь, папа? Почему ты всё разрушаешь? Голос Чарли вибрировал, и воздух в комнате начал нагреваться. Аластор заметил, как её зрачки начали менять цвет, как из-под золотых волос начали пробиваться рожки, как за спиной возник тонкий, острый хвост. Она входила в свою демоническую форму, подпитываемая яростью и обидой. И тогда Аластор заметил движение на кровати. Люцифер проснулся. Не от резкого звука, не от повышения температуры — он просто открыл глаза. И эти глаза были пусты. Абсолютно, бесконечно пусты. Ни страха, ни гнева, ни боли. Только бездна, в которой не осталось ничего живого. Аластор наблюдал за ним краем глаза, продолжая сидеть с невозмутимым видом. Внутри же что-то ёкнуло. Этот взгляд — он видел его раньше. У обречённых, у тех, кто сдался, у тех, кто перестал бороться. У мертвецов. Чарли, поглощённая своим монологом, не замечала ничего. Её демоническая форма проявилась полностью — рога, хвост, красные глаза, языки пламени, пляшущие на кончиках волос. — Аластор! — она резко развернулась к нему, и огонь в её глазах горел с новой силой. — Отношения моих родителей не касаются тебя! Это семейное дело! И если мой отец будет продолжать сопротивляться, если он разочарует маму… — она сделала глубокий вдох, и её голос стал твёрже. — Я всегда буду на её стороне. Всегда. Потому что она пытается, а он — нет. Потому что она хочет быть семьёй, а он… он просто сдался! Аластор медленно перевёл взгляд с разгневанной принцессы на её отца. Люцифер приподнялся на кровати, опираясь на подушки. Его лицо было бледным, волосы спутаны, а глаза… эти глаза смотрели на дочь, но в них не было ни обиды, ни укора. Только та самая пустота. И где-то на дне этой пустоты, едва различимая, билась последняя, крошечная искра боли. « Она убивает его, »— внезапно понял Аластор. —« Каждым словом, каждым криком, каждым «я всегда буду на её стороне». Она сама не понимает, что делает. » Чарли, наконец заметив, что отец проснулся, сменила тактику. Она подошла ближе, и её голос стал мягче, но не менее требовательным. — Папа, — сказала она, и в её тоне слышалась уверенность ребёнка, который привык, что его желания исполняются. — Прогони его. Прогони Аластора. Сейчас же. Люцифер смотрел на неё. Секунду. Другую. В комнате было так тихо, что Аластор слышал биение собственного сердца — редкое, тяжёлое. — Хорошо, — тихо сказал Люцифер. Чарли просияла. Её лицо осветилось радостью, демонические черты начали исчезать, и она повернулась к Аластору с торжествующим видом. — Ты слышал? — сказала она, указывая на дверь. — Уходи. Немедленно. И больше не смей приближаться к моему отцу. Ты ему не нужен. Аластор медленно поднялся из кресла. Его движения были плавными, неторопливыми, и на лице застыла привычная, ничего не выражающая улыбка. Он сделал шаг к выходу, но замер, когда Люцифер заговорил снова. — Чарли, — голос короля был тихим, ровным, безжизненным. — Я сказал «хорошо». Я прогоню Аластора. Но только после того, как ты уйдёшь. Чарли застыла. Её лицо вытянулось, глаза расширились. — Что? — переспросила она, не веря своим ушам. Люцифер смотрел на неё. Его взгляд не изменился — всё та же бездна, всё та же пустота. Но в голосе появилась странная, жуткая определённость. — Ты встаёшь на сторону только одного родителя, Чарли, — сказал он. — Ты не пытаешься понять другого. Ты не спрашиваешь, что я чувствую, что пережил за эти семь лет, через что прошёл. Ты просто приказываешь, требуешь, угрожаешь. — Он сделал паузу. — Если дочь не может принять ситуацию, если она выбирает только одного, не пытаясь понять второго… то мне такая дочь не нужна. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушающей. Чарли смотрела на отца, и её лицо медленно менялось — от неверия к ужасу, от ужаса к боли. — Ты… ты не можешь так говорить, — прошептала она. — Папа… — Я сказал то, что сказал. — голос Люцифера не дрогнул. Чарли всхлипнула. Её глаза наполнились слезами, и она отступила на шаг, потом на другой. Её плечи затряслись, и она разрыдалась. — Теперь у меня нет отца, — выкрикнула она сквозь слёзы и бросилась вон из комнаты, громко хлопнув дверью. Люцифер не двинулся с места. Он просто смотрел на закрытую дверь пустыми глазами, а потом медленно, очень медленно, лёг обратно на кровать. Его голос, когда он заговорил, был едва слышен. — Ты тоже иди, Аластор. Проваливай. Аластор стоял, не двигаясь. Он смотрел на Люцифера, на его неподвижную фигуру, на руки, безвольно лежащие поверх одеяла. Король не плакал. Он просто лежал и смотрел в потолок. Аластор должен был уйти. Должен был развернуться и выйти, оставив короля наедине с его горем. Это было бы правильно. Это было бы безопасно. Это было бы… невыносимо. Он шагнул вперёд. Подошёл к кровати и опустился на корточки, чтобы видеть лицо Люцифера. И только тогда заметил слёзы. Они текли из пустых глаз короля беззвучно, не меняя выражения лица, не нарушая этой жуткой, мёртвой маски. Слёзы текли, а лицо оставалось каменным. Аластор не знал, что делать. Утешение было не его ремеслом. Он умел причинять боль, манипулировать, разрушать. Но не умел… не умел вот так, когда нужно было просто быть рядом. Когда не было слов, которые могли бы что-то изменить. Он поднялся и направился к двери. Рука уже лежала на ручке, когда он остановился. — Держитесь, — сказал он, не оборачиваясь. — Держитесь, Ваше Величество. И вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

***

Коридор встретил его голосами. Аластор сделал несколько шагов и замер, увидев Чарли и Лилит. Королева обнимала дочь, прижимая её к себе, и что-то тихо говорила. Её голос был полон заботы и нежности, и Чарли, уткнувшись в материнское плечо, всхлипывала. — Всё в порядке, моя девочка, — мурлыкала Лилит, поглаживая дочь по волосам. — Я понимаю его. Папа просто устал, он не хотел тебя обидеть. Он обязательно одумается. И если он не хочет быть счастлив, если он не хочет семьи… что ж, — она вздохнула, и в её голосе появилась театральная нотка, — я готова пожертвовать своим счастьем ради тебя. Ради нас. Я не буду настаивать, если ему так тяжело. Я всё стерплю ради своей девочки. Чарли заплакала сильнее, прижимаясь к матери. — Мама, ты такая добрая, — прошептала она. — Почему папа не может быть таким, как ты? Аластор стоял в тени колонны и наблюдал эту сцену. В горле поднялась тошнота. Он видел эти игры, эту ложь, эту искусную манипуляцию. Лилит не плакала. Её глаза были сухими, и даже когда она говорила о «жертве», уголки её губ чуть приподнимались в довольной улыбке. « Она знает, что делает, »— подумал Аластор. —« Она перетягивает дочь на свою сторону, отрезает Люциферу последнюю опору. И Чарли, наивная дура, ведётся, потому что хочет верить. Потому что для неё мать — идеал, а отец — тот, кто не оправдал ожиданий. » Он развернулся и пошёл прочь, чувствуя, как к горлу подступает желчь. Ему было противно. Противно от Лилит, противно от Чарли, противно от собственного бессилия. Но больше всего — противно от того, что он ничего не мог сделать. Не мог сказать. Не имел права.

***

Люцифер провалялся в постели до вечера. Слёзы давно высохли, но в груди не осталось ничего, кроме тяжёлой, давящей пустоты. Он смотрел в потолок, невидящим взглядом, и чувствовал, как время течёт сквозь него, не оставляя следов. Он потерял стимул. Нет, не так. Он потерял всё, что заставляло его просыпаться по утрам. Чарли, его девочка, его свет в этом бесконечном мраке — она выбрала не его. Она выбрала ту, кто ушёл семь лет назад, кто даже не оглянулась, кто использовала его, а потом выбросила. « Ха... »— подумал он с горькой усмешкой. —« С кем не бывает. Правда? » Он приподнялся на локтях и, превозмогая тяжесть в теле, подошёл к окну. Шторы, плотно задёрнутые, не пропускали света. Он отдёрнул их резким движением, и алый свет Ада залил комнату. Внизу, в городе, кипела жизнь. Люцифер смотрел, как грешники убивают друг друга, насилуют, грабят. Где-то вдалеке раздался взрыв, взметнулось пламя, и чей-то крик оборвался так же внезапно, как и начался. Он усмехнулся. Кривая, горькая усмешка исказила его лицо. « Это то, что я создал, »— подумал он. —« Уродливое, жестокое, причиняющее боль. Весь мой внутренний мир выглядит так же — когда-то он работал, был живым, а теперь… теперь от него остались только руины. И я даже не могу найти в себе силы, чтобы попытаться что-то исправить. » Он смотрел на город, не замечая, как его пальцы сжимаются, как когти впиваются в нежную кожу запястья. Тонкие царапины появились на бледной коже, и из них медленно, тягуче потекла золотая кровь. Люцифер не чувствовал боли. Или чувствовал, но это было так привычно, так обыденно, что он просто перестал обращать внимание. Кровь стекала по руке, капала на пол, а он всё стоял у окна, наблюдая за разрушением, которое когда-то назвал своим королевством.

***

Аластор пытался найти убежище в своей комнате, но и там его нашли. Лилит появилась на пороге с Чарли за спиной, и их лица выражали решимость, которая не предвещала ничего хорошего. — Аластор, — голос Королевы был сладким, как мёд, и таким же липким. — Нам нужно поговорить. — О чём же? — Аластор даже не поднялся с кресла, продолжая листать старую книгу. — О тебе и моём муже, — Лилит вошла в комнату, не спрашивая разрешения. Чарли последовала за ней, и её лицо было напряжённым. — Что между вами происходит? — Ничего, — Аластор перевернул страницу. — Абсолютно ничего. — Не лги, — голос Лилит стал твёрже. — Ты спишь в его комнате. Ты пьёшь с ним. Он… — она помедлила, подбирая слова. — Он изменился с твоим появлением. — Может быть, он просто нашёл того, с кем ему комфортно, — Аластор поднял на неё взгляд, и в его глазах-шестерёнках мелькнула насмешка. — Вы об этом не слышали? О дружбе? — Между тобой и Люцифером не может быть дружбы, — отрезала Лилит. — Вы ненавидите друг друга. — Люди иногда меняются, — Аластор закрыл газету и медленно поднялся. — Вы же сами говорили Чарли, что демоны могут меняться. Или это работает только в одну сторону? Лилит прищурилась. Её лицо на мгновение исказила тень раздражения, но она быстро взяла себя в руки. — Я приказываю тебе, — сказала она, и в её голосе зазвучали королевские нотки. — Как Королева Ада. Расскажи мне, что между вами происходит. — А я, как Принцесса, поддерживаю это требование, — добавила Чарли, и её голос дрогнул, но она выпрямилась, стараясь выглядеть уверенно. Аластор смотрел на них. На Королеву, которая прикрывалась властью, чтобы удовлетворить своё любопытство. На Принцессу, которая так хотела верить в маму, что не видела ничего вокруг. Ему хотелось рассмеяться им в лицо. Сказать всё, что он думает об их «приказах» и «требованиях». Но он лишь выдохнул, медленно, глубоко, и спокойным шагом направился к выходу. — Ты куда? — Лилит попыталась преградить ему путь, но Аластор обошёл её, даже не замедлив шага. — Туда, где мне будут рады, — бросил он через плечо. — В отличие от некоторых. Он шёл по коридору, чувствуя за спиной шаги двух женщин. Лилит и Чарли следовали за ним, как привязанные, и их голоса сливались в раздражающий фон. — Ты не имеешь права! — кричала Лилит. — Аластор, остановись! — вторила Чарли. — Мы приказываем! — Ты должен нам рассказать! Аластор шёл, не оборачиваясь. Его шаги были ровными, уверенными, и только сжатые до белизны пальцы выдавали, что происходит внутри. Ярость, холодная, как лёд, клокотала в груди. Ему хотелось развернуться и заставить их замолчать. Навсегда. Но он знал, что не может. Чарли — это его проводник у Люциферу, его… нет. Не так. Не сейчас. Наконец, он добрался до знакомой двери. Комната Люцифера. Единственное место, где он мог найти покой. Где не нужно было притворяться. Где не нужно было сражаться. Он постучал. Лилит и Чарли, шедшие за ним по пятам, резко остановились. Тишина наступила внезапно, как обрыв плёнки. Они ждали. Ждали, что произойдёт дальше. Аластор постучал ещё раз. Дверь медленно приоткрылась. Ровно настолько, чтобы в щель можно было увидеть того, кто стоит на пороге. Замок щёлкнул, и дверь приоткрылась шире — но только для Аластора. Люцифер выглянул в коридор. Его взгляд скользнул по Чарли, по Лилит, и что-то в его лице изменилось. Погасло окончательно. Он схватил Аластора за руку и рывком втянул внутрь, а дверь захлопнулась перед самым носом Королевы и Принцессы. За дверью раздался возмущённый возглас Лилит, но Аластор уже не слышал его. Он был внутри. В тишине. В безопасности. Он вдохнул. Запах ударил в сознание, знакомый до боли, до дрожи в коленях. Цветы — фиалки и розы, нежные, едва уловимые. Вино — выдержанное, дорогое, с горьковатым послевкусием. Яблоки — свежие, сочные, напоминающие о чём-то запретном, потерянном. И… что-то ещё. Что-то железное, острое, тревожное. Кровь. Аластор открыл глаза и увидел Люцифера у окна. Король стоял спиной к нему, глядя на город, и его поза была неподвижной, неестественной. Слишком прямой. Слишком напряжённой. — Люцифер, — позвал Аластор. Ответа не было. Он подошёл ближе, обходя короля сбоку, и только тогда заметил. Рука Люцифера была сжата в кулак, и из неё, из глубоких царапин, оставленных собственными когтями, медленно, не останавливаясь, текла золотая кровь. Она капала на пол, растекалась лужей, а король даже не смотрел на неё. Его взгляд был устремлён вдаль, на адский пейзаж, и в этом взгляде не было ничего, кроме пустоты. Он не чувствовал боли. Или чувствовал, но она была такой привычной, такой естественной, что не заслуживала внимания. Аластор смотрел на струйку крови, стекающую по бледному запястью, и чувствовал, как в груди разгорается странное, жаркое, незнакомое чувство. Не жалость. Нет. Жалость была не для него. Это было… желание. Голод. Жажда. Он шагнул вперёд и взял Люцифера за руку. Король вздрогнул, и в его глазах наконец-то мелькнуло что-то живое — замешательство. Он перевёл взгляд на Аластора, и в этом взгляде было столько усталости, столько боли, что у Радиодемона перехватило дыхание. — Что ты… — начал Люцифер, но Аластор перебил его. Голос Аластора был низким, вибрирующим, в нём слышались радиопомехи, таких которых он обычно не допускал. — Как вы смеете, Ваше Величество, — прорычал он, и его пальцы сжали запястье короля сильнее. — Как вы смеете разбрасываться таким… таким… Он не договорил. Вместо этого он поднёс запястье Люцифера к лицу и провёл языком по струйке крови, собирая золотые капли. Вкус взорвался на языке — сладкий, горький, металлический, неземной. Он был таким же, как в ту первую ночь. Но теперь — сильнее. Острее. Пьянящее. Аластор жадно припал губами к запястью, впиваясь в ранки, вылизывая каждую каплю. Его язык скользил по бледной коже, собирая золотую влагу, и он чувствовал, как его сознание затягивает туман, как мысли, планы, расчёты — всё это исчезает, остаётся только вкус. Только этот вкус. Он пил, и мир вокруг сужался до одного запястья, до одной раны, до одного существа, стоящего перед ним. Кожа Люцифера была мягкой, нежной, почти невесомой, и Аластор не мог остановиться. Он водил по ней губами, языком, вдыхал запах, который смешивался с вкусом крови, и чувствовал, как его тело наполняется чем-то тёплым, живым, чего ему так не хватало. Это была зависимость. Он понимал это. Он знал это. С первого глотка, с первого прикосновения. Кровь Люцифера была не просто пищей — она была чем-то большим. Она была светом во тьме, музыкой в тишине, смыслом в пустоте. Каждый глоток давал ему силу, спокойствие, чувство полноты, которого он не испытывал никогда. Никогда в жизни. Никогда в смерти. Никогда в Аду. Но за этим следовал страх. Страх, что однажды этот источник иссякнет. Что Люцифер уйдёт, закроется, исчезнет, и он останется один, в пустоте, без этого вкуса, без этого запаха, без этого тепла. Это пугало его больше, чем проклятие. Больше, чем потеря силы. Больше, чем смерть. И всё же он не мог остановиться. Не мог перестать хотеть. Не мог перестать пить. Кровь наконец остановилась. Раны затянулись, оставив после себя тонкие, бледные шрамы, которые тут же вплелись в паутину старых рубцов. Аластор медленно оторвался от запястья, облизывая губы, собирая остатки золота. Он поднял глаза на Люцифера. Король стоял, прижавшись спиной к окну, и его лицо было сияющим — жёлтый румянец разлился по щекам, шее, даже ушам. Он смотрел на Аластора широко раскрытыми глазами, в которых смешались смущение, удивление и что-то ещё. Что-то, что Аластор не мог определить, но от чего его сердце пропустило удар. Во взгляде Аластора читалось желание. Желание большего. Большего вкуса, большего тепла, большего… всего. Он хотел сорвать с Люцифера этот чёртов свитер, прижаться к нему всем телом, впиться в его губы, которые наверняка на вкус были такими же… Он хотел… Аластор резко отшатнулся, словно его ударило током. Он отпустил запястье Люцифера и сделал шаг назад, потом другой. Его дыхание было прерывистым, мысли — хаотичными. — Простите, — выдохнул он, и голос его был хриплым, чужим. — Я не… Люцифер покачал головой. Он опустился в кресло, всё ещё глядя на Аластора, и на его губах появилась слабая, усталая улыбка. — Не извиняйся, — тихо сказал он. — Если уж кому и извиняться, то мне. За то, что не могу дать тебе больше. Аластор замер. Эти слова ударили его под дых. Не потому, что они были правдой — он и так знал, что Люцифер истощён, что его организм не восстанавливается, как должно. А потому, что в них было что-то большее. Какая-то глубокая, давняя привычка винить себя. Во всём. — Садитесь, — Аластор указал на кресло, в котором Люцифер уже сидел, и опустился напротив, на край кровати. — Мы не закончили. Люцифер поднял на него удивлённый взгляд. — О чём? — О том, что случилось сегодня, — Аластор откинулся назад, стараясь принять позу расслабленную, непринуждённую, хотя внутри всё ещё бушевал ураган. — О Чарли. О Лилит. О вас. Люцифер отвернулся к окну. — Не о чем говорить, — его голос снова стал безжизненным. — Она сказала то, что думает. Я сказал то, что чувствую. — И что вы чувствуете? — Аластор не отступал. Люцифер молчал долго. Очень долго. Аластор уже думал, что он не ответит, но король заговорил. Тихим, ровным голосом, который, казалось, принадлежал не ему. — Я чувствую, что потерял дочь. И что, может быть, я никогда её и не имел. Может быть, всё, что было между нами, было только потому, что я был удобен. Пока не перестал соответствовать её картинке идеального мира. Аластор слушал. И внутри него что-то переворачивалось. Он думал о Чарли, о её уверенности, о её криках. О том, как легко она встала на сторону матери, даже не попытавшись понять отца. — Она одумается, — сказал он, и эти слова удивили его самого. С каких пор он стал утешать короля Ада? — Она просто… не понимает. Ещё не понимает. — Понимает, — Люцифер покачал головой. — Просто она хочет верить в мать. И я не могу её за это винить. Лилит всегда умела очаровывать. Она дарит свет, надежду, обещание лучшего. А я… я даю только правду. И правда иногда бывает слишком тяжелой. Аластор смотрел на Люцифера, на его бледное лицо, на пустые глаза, и чувствовал странное, незнакомое желание. Не защитить — нет, Аластор никого не защищал. Но быть рядом. Просто быть. — Расскажите мне, — тихо сказал он. — О том, что было. О том, как вы стали… этим. Люцифер поднял на него взгляд, и в его глазах мелькнуло удивление. — Зачем тебе это? — Хочу понять, — Аластор пожал плечами. — Почему вы сдались. Почему перестали бороться. Почему смотрите на мир так, будто уже умерли. Люцифер усмехнулся. Криво, горько. — Может быть, я и умер. Давно. Просто никто не заметил. — Я заметил, — тихо сказал Аластор. Наступила тишина. Не та, тяжёлая и давящая, которая была раньше. А другая — мягкая, почти уютная. Люцифер смотрел на Аластора, и в его взгляде постепенно проступало что-то живое. — Это долгая история, — сказал он наконец. — У нас есть время, — Аластор откинулся на кровати, устраиваясь поудобнее. — До утра. Люцифер смотрел на него. Секунду. Другую. А потом начал говорить. Он рассказывал о первых днях в Аду, о том, как пытался навести порядок, как верил, что может сделать этот мир лучше. О том, как быстро понял, что грешники не хотят спасения — они хотят разрушения. О том, как Лилит, его опора и поддержка, постепенно отдалялась, находила утешение в других, пока он пытался удержать то, что уже рассыпалось в прах. — Она сказала мне однажды, — голос Люцифера был тихим, отстранённым. — Сказала, что я стал скучным. Что во мне погас огонь. Что она любила не этого человека, который сидит в кабинете и подписывает указы, а того, кто бросил вызов небесам. — И вы поверили, — сказал Аластор. Это был не вопрос. — Я всегда верил ей, — Люцифер усмехнулся. — В этом была моя ошибка. Аластор слушал. Не перебивал, не комментировал, не иронизировал. Просто слушал. И где-то глубоко внутри, в той части сознания, которую он сам у себя отрицал, он понимал. Понимал эту боль, это одиночество, эту бесконечную, выматывающую борьбу с самим собой. Люцифер говорил о том, как Чарли росла, как он старался дать ей всё, чего не хватало ему самому — любовь, принятие, свободу быть собой. Как он учил её ходить, как читал ей сказки на ночь, как она смеялась, когда он превращал облака в забавных зверюшек. — А потом она выросла, — голос Люцифера дрогнул. — И выбрала мать. Как и все. — Не все, — тихо сказал Аластор. Люцифер поднял на него взгляд. В его глазах стояли слёзы, но он не плакал. Просто смотрел, и в этом взгляде было столько благодарности, что у Аластора сжалось сердце. — Спасибо, — прошептал Люцифер. — Спасибо, что ты здесь. Аластор не ответил. Он просто сидел, смотрел на короля и чувствовал, как внутри него медленно, неумолимо что-то меняется. Что-то, чему он не мог дать имя. Что-то, что он не хотел признавать. Они говорили до утра. О прошлом, о настоящем, о том, что никогда не изменится. Люцифер рассказал о своих картинах, о которых никто не знал, о том, как он рисовал, чтобы не сойти с ума. Аластор, в свою очередь, рассказал о своём радио, о том, как голос может быть сильнее любого оружия. — Ты когда-нибудь был счастлив? — спросил Люцифер, когда первые лучи адского рассвета пробились сквозь шторы. Аластор задумался. Надолго. — Не помню, — сказал он наконец. — Может быть, когда убивал в первый раз. Или когда нашёл свой микрофон. Но это было давно. — А сейчас? — Люцифер повернулся к нему, и в его глазах было что-то, от чего у Аластора перехватило дыхание. — Сейчас? — Аластор помолчал. — Сейчас… может быть, я начинаю вспоминать. Люцифер улыбнулся. Той самой улыбкой — робкой, детской, которая превращала его из короля Ада в простого, уставшего, очень одинокого ангела. Аластор смотрел на эту улыбку и чувствовал, как внутри него что-то щёлкает. Окончательно. Бесповоротно. « Пропал, »— подумал он. И не знал, пугает его эта мысль или, наоборот, приносит облегчение. За окном вставало солнце. Адское, кровавое, жестокое. Но в комнате, маленькой комнате, где два существа, ненавидящие друг друга по всем правилам этого мира, сидели и говорили обо всём на свете, было… тепло. Впервые за очень долгое время. Тепло.