Плоды запретного древа

Аластор сидел в кресле, вытянув ноги, и перелистывал страницы старой книги, которую нашел на столике Люцифера. Это был какой-то доисторический трактат о природе ангельской благодати, написанный на латыни, которую Аластор, к собственному удивлению, еще помнил. Слова складывались в предложения, предложения — в абзацы, но смысл ускользал, разбиваясь о стену внутреннего спокойствия, которое он не мог объяснить. За окном розовело адское небо, знаменуя начало нового дня. Они снова не спали. Люцифер — потому что не мог. Аластор — потому что не хотел. Ему нравилось это время — тихое, медленное, когда мир замирает, а они вдвоем сидят в полумраке, и тишина не давит, а обволакивает, становится почти осязаемой, теплой. Он чувствовал запах Люцифера даже на расстоянии. Яблоки, вино, цветы. И что-то еще, что он не мог определить, но отчего его сердце билось ровнее, а мысли переставали метаться в поисках выгоды. Это было опасно. Он знал. Но ничего не мог с собой поделать. — Аластор. Голос Люцифера прозвучал тихо, почти неслышно, но Аластор отреагировал мгновенно, словно только и ждал этого звука. Он поднял голову от книги и посмотрел на короля. Люцифер сидел на кровати, поджав колени к груди, и смотрел куда-то в сторону. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, а светлые волосы спутались и падали на лоб неровными прядями. Он выглядел уставшим. Не просто уставшим — изможденным. Как человек, который несет непосильную ношу уже слишком долго и забыл, каково это — идти налегке. — Как там Чарли? — спросил он, и в голосе его, под слоем привычной апатии, Аластор уловил тревогу. И интерес. И боль. Он отложил книгу, чувствуя, как что-то сжимается в груди. — Я видел её вчера в холле, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Она была с матерью. Лилит её утешала. С ней всё будет в порядке. Он не добавил, что утешение это было похоже на то, как паук обволакивает муху паутиной — мягко, нежно, неотвратимо. Не сказал, что видел в глазах Чарли ту же слепую веру, с которой она всегда смотрела на мать, и что эта вера, возможно, была единственным, что у неё осталось. Не сказал, потому что увидел, как на лице Люцифера появляется что-то, похожее на облегчение. Слабое, едва заметное, но настоящее. Люцифер кивнул, и его плечи чуть опустились, словно груз, который он нес, стал на несколько граммов легче. — Это хорошо, — сказал он, и в его голосе не было сомнения. Он верил. Верил Аластору. Аластор почувствовал, как внутри разливается что-то теплое и одновременно болезненное. Люцифер верил ему. Король Ада, который был свидетелем тысячелетий лжи и предательства, верил ему — Оверлорду, чья репутация строилась на обмане и манипуляциях. Это было... странно. Это было... ценно. Он посмотрел на часы. Стрелки показывали начало седьмого. Скоро в отеле начнется движение, по коридорам забегает Ниффти с тряпкой, Хаск начнет протирать бокалы, Энджел выползет из своей комнаты с похмелья. Пора было уходить. В душе он остался бы. Остался бы здесь, в этой тишине, с этим запахом, с этим существом, которое смотрело на него так, будто он был чем-то большим, чем просто Радиодемон. Он мог бы сидеть так вечность — читать книгу, слушать дыхание Люцифера, чувствовать его присутствие. Но он не мог. Не сегодня. Не сейчас. Аластор поднялся, накинул на плечи сюртук, который снял несколько часов назад, и одернул рубашку. Его движения были неторопливыми, но в них чувствовалась решимость человека, который привык уходить первым. Всегда первым. Никто не уходит от него, только он — от других. — Мне пора, — сказал он, и его голос звучал ровно, почти холодно. Маска безразличия легла на лицо привычной тяжестью. Люцифер не ответил. Он просто смотрел на Аластора, и в его глазах была тихая, безмолвная благодарность. Он не просил остаться, не умолял, не пытался удержать. Просто смотрел, и от этого взгляда у Аластора перехватывало дыхание. Он направился к двери, чувствуя, как каждый шаг дается с трудом. Рука уже легла на ручку, когда он услышал за спиной тихий вздох. — До вечера, — сказал Люцифер. Не вопрос. Не просьба. Просто надежда. Аластор обернулся. Люцифер сидел на кровати, всё в той же позе, обхватив колени руками, и смотрел на него. В его взгляде не было отчаяния — только тихое, терпеливое ожидание. Словно он был готов ждать вечно. И, возможно, так и было. — До вечера, — ответил Аластор и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Он стоял в коридоре, прислонившись спиной к косяку, и чувствовал, как бешено колотится сердце. « Это ненормально, »— подумал он. —« Это не входит в план. Я не должен...» Но он не закончил мысль, потому что не знал, что именно он не должен. Не должен чувствовать? Не должен хотеть? Не должен возвращаться? Он встряхнул головой и быстрым шагом направился прочь, оставляя за спиной дверь, за которой осталось то, что он боялся назвать даже в мыслях.

***

Люцифер смотрел на закрытую дверь, чувствуя, как тишина комнаты сгущается, становится плотной, осязаемой. С уходом Аластора ушло и тепло, которое наполняло эти стены всю ночь. Снова было пусто. Снова холодно. Снова... ничего. Он сидел неподвижно, обхватив колени, и смотрел в одну точку на противоположной стене. В голове было пусто. Или нет? Мысли кружили, натыкаясь друг на друга, рождая вопросы, на которые не было ответов. «Он ушел. Как всегда. Он приходит, сидит, говорит, слушает, а потом уходит. И ты остаешься один. Как всегда». Он знал, что Аластор использует его. Знал, что это игра. Знал, что рано или поздно всё закончится — и, скорее всего, плохо. Но знание это не приносило облегчения. Оно было как хроническая боль — привычная, фоновая, но от этого не менее мучительная. Люцифер медленно опустился на подушку, не меняя позы. Его тело было тяжелым, словно налитое свинцом. Он не спал уже несколько суток — не мог, не хотел, боялся. Во сне не было покоя. Во сне приходили воспоминания. Во сне он снова был тем, кем был когда-то, а просыпался — и пустота становилась невыносимой. Но сегодня он не мог оставаться здесь. Не мог лежать и ждать вечера, когда Аластор снова постучит в дверь. Это было бы слишком похоже на... на зависимость. На отчаяние. На то, что он так ненавидел в себе. « Кофе, »— подумал он. —« Просто кофе. Выйду, возьму кофе и вернусь. Никто меня не увидит. Никто не заметит. » Он поднялся с кровати, чувствуя, как дрожат ноги. В зеркале, которое висело на противоположной стене, он увидел своё отражение — бледное, изможденное, с провалившимися глазами и белыми, как бумага, губами. Он выглядел как призрак. Как смерть. Как то, чем он, возможно, уже стал. Люцифер отвернулся от зеркала, натянул первый попавшийся свитер — тот же черный, что и вчера — и вышел в коридор. Это был первый его выход из комнаты за последние две недели. Воздух в коридоре казался чужим, слишком резким, слишком... живым. Он шел медленно, стараясь ступать бесшумно, надеясь, что никто его не заметит. Глупая надежда. В этом отеле всегда кто-то был. Всегда кто-то смотрел. Он свернул в сторону кухни и услышал голоса. Много голосов. Он замер на мгновение, собираясь с силами, и шагнул внутрь. Разговоры смолкли. Люцифер почувствовал на себе десятки взглядов — любопытных, оценивающих, насмешливых. Он не поднял глаз, прошел к кофеварке, достал кружку, насыпал зерна. Его руки слегка дрожали, но он старался не обращать на это внимания. Шепот начался почти сразу. Тихий, шипящий, как змеиное гнездо. — ...говорят, он уже годами не появлялся на собраниях... — ...какой из него король? Сидит в своей комнате и нюни распускает... — ...разочарование. Просто разочарование... — ...потерял всё влияние. Даже грешники его не боятся... Люцифер заваривал кофе, стараясь не слушать. Слова врезались в спину, как иглы, но он давно привык. Семь лет одиночества, семь лет сплетен, семь лет быть посмешищем для собственного королевства — это притупляет чувствительность. Или не притупляет. Или просто учишься не показывать, как больно. Он поднял глаза и встретился взглядом с Чарли. Она сидела за столом, рядом с Вэгги, и смотрела на него. В её взгляде было ожидание. Она ждала. Ждала, что он подойдет, извинится, скажет, что был неправ, что любит её, что хочет всё исправить. Она ждала, что он сдастся, как сдавался всегда. Люцифер смотрел на неё, и в его груди что-то сжималось. Он любил её. Он любил её больше, чем что-либо в этом мире. Но он не мог извиниться за то, чего не делал. Не мог сказать, что был неправ, когда правда была на его стороне. Не мог снова стать тем, кем был — удобным, покладистым, готовым стерпеть всё ради её улыбки. Он посмотрел на неё так, чтобы она поняла: он видит её. Он помнит. Но он не сделает первый шаг. Не сегодня. И он отвернулся, продолжая заваривать кофе. Его руки больше не дрожали. Чарли замерла. Она ждала. Она была уверена, что он подойдет, что он не выдержит, что он снова попытается всё исправить, как делал всегда. Но он не подошел. Он просто посмотрел на неё — холодно, отстраненно, и это было больнее, чем крик, чем упреки, чем всё, что он мог сказать. Она опустила глаза, чувствуя, как к горлу подступают слезы. « Он меня не простил, »— поняла она. —« Он меня не простил. » В кухню вошла Лилит. Люцифер почувствовал её присутствие раньше, чем услышал шаги. Воздух стал плотнее, тяжелее. Она подошла сзади, слишком близко, и наклонилась к его уху, почти касаясь губами. — Какой жалкий вид, — прошептала она, и её голос был сладким, как патока, и таким же липким. — Ты посмотри на себя. Король Ада, который боится выйти из своей комнаты. Который прячется от собственной дочери. Который... Люцифер молчал. Он насыпал сахар в кофе — три ложки, четыре, пять. Его рука двигалась ровно, автоматически. — Ты всегда всё портишь, — продолжала Лилит, и её голос становился всё тише, всё интимнее, чтобы никто больше не слышал. — Не смог сохранить семью. Не смог удержать дочь. Не смог даже... — она помедлила, и её губы изогнулись в улыбке, — даже удержать любовника, который тебя использует. Рука Люцифера замерла над чашкой. Ложка звякнула о край, и звук этот показался оглушительным в тишине кухни. — Ты думаешь, он тебя любит? — Лилит усмехнулась, чувствуя, что попала в цель. — Он просто охотится за твоей силой. Как и все. Как и я когда-то. Ты всегда был для всех только ресурсом, Люци. Инструментом. Трамплином. А теперь ты даже этого не можешь дать. Ты никто. Ты ничто. И даже Аластор, который готов спать с кем угодно ради выгоды, скоро это поймет. Люцифер сжал кружку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он не обернулся, не ответил, не дал ей увидеть его лицо. Просто развернулся и пошел к выходу, чувствуя, как каждый шаг дается с трудом, как ноги наливаются свинцом, как воздух становится слишком плотным, чтобы дышать. Он вышел из кухни, не оглядываясь. И только когда дверь за ним закрылась, позволил себе выдохнуть.

***

В коридоре его никто не ждал. Люцифер шел механически, не замечая ни стен, ни дверей, ни собственных ног. В голове билась одна мысль, пульсировала, как открытая рана: «Она права. Она всегда права. Ты никто. Ты ничто. Ты не смог сохранить даже дочь. Не смог сохранить даже...» Он вошел в свою комнату, закрыл дверь, прислонился к ней спиной. Кружка в руке была горячей, почти обжигающей, но он не чувствовал боли. Или чувствовал, но она была такой привычной, такой фоновой, что не заслуживала внимания. Он сделал глоток. Кофе был слишком сладким, приторным, тошнотворным. Он поставил кружку на столик и вдруг понял, что не может стоять. Ноги подкосились, и он сполз по двери вниз, опускаясь на пол, прижимаясь спиной к холодной поверхности. Слёзы пришли не сразу. Сначала была пустота — та самая, которую он знал так хорошо, которая стала его единственным постоянным спутником. А потом пустота наполнилась болью. Острой, жгучей, невыносимой. И слёзы хлынули потоком, который невозможно было остановить. Люцифер прижал ладони к лицу, пытаясь заглушить всхлипы, сжимая рот, чтобы не издать ни звука. Он не хотел, чтобы кто-то услышал. Не хотел, чтобы кто-то увидел. Не хотел, чтобы кто-то знал, как слаб король Ада, как жалок правитель преисподней, как ничтожен тот, кто когда-то бросил вызов небесам. Он сидел на холодном полу, свернувшись калачиком, прижав колени к груди, и плакал. Тихо. Беззвучно. Так, как плачут, когда уже нет сил даже на крик. « Она права, »— билось в голове. —« Ты всё портишь. Всегда всё портил. Семью, королевство, свою жизнь. Ты не смог сохранить дочь. Не смог сохранить жену, которая тебя не любил. Не смог сохранить даже... даже того, кто никогда не был твоим. » Он думал об Аласторе, о его улыбке, о его голосе, о том, как он смотрел на него сегодня утром, перед уходом. В его взгляде было что-то... что-то, что Люцифер боялся назвать. Но даже если там было что-то настоящее, это ничего не меняло. Аластор уходил. Всегда уходил. И однажды он не вернётся. — Я всё порчу, — прошептал Люцифер в пустоту. — Всё, к чему прикасаюсь. Он сжался ещё сильнее, спрятав лицо в коленях, и позволил слезам течь. Тишина комнаты поглощала его плач, не оставляя следа. Как будто его и не существовало. Как будто он был призраком в собственном королевстве.

***

Чарли не могла отвести взгляд от матери. Лилит сидела за столом, поправляя волосы, и её взгляд был прикован к Аластору, который стоял у окна, делая вид, что его здесь нет. Она смотрела на него с таким откровенным интересом, что у Чарли внутри всё переворачивалось. Она видела, как мать «случайно» касается его руки, когда проходит мимо. Как она наклоняется, чтобы что-то сказать, и её волосы касаются его плеча. Как она смотрит на него, когда думает, что никто не видит. Аластор терпел. Но Чарли видела, как напряжены его плечи, как сжаты челюсти, как его пальцы сжимают трость-микрофон так сильно, что она, кажется, вот-вот треснет. Ещё несколько таких прикосновений, и он взорвется. И Чарли не была уверена, что сможет его за это винить. Но её мысли были заняты не этим. Её мысли были об отце. Тот взгляд. Холодный. Отстранённый. Такой, каким он никогда на неё не смотрел. Она ждала, что он подойдёт, извинится, скажет, что погорячился, что любит её, что хочет всё исправить. Она ждала, что он сделает первый шаг, как делал всегда. Но он не сделал. Он просто посмотрел на неё — и отвернулся. Это было больно. Больнее, чем она ожидала. « Он должен был извиниться, »— думала она, теребя край скатерти. —« Он всегда извинялся. Всегда. Почему сейчас... » Она вспомнила его лицо. Пустое. Безразличное. Как у мертвеца. И в груди что-то кольнуло. « Может быть, я была слишком жестока? »— мелькнула мысль, но она тут же отбросила её. —« Нет. Я права. Он должен был дать маме шанс. Он разрушает семью. Он...» Она посмотрела на мать, которая снова что-то шептала Аластору, и её пальцы, казалось, случайно коснулись его запястья. « Она просто хочет быть любимой, »— убеждала себя Чарли. —« Она устала быть одна. Она ищет утешение. Это нормально. Это...» Но слова звучали фальшиво даже в её собственной голове. Она вспомнила, как мать говорила о том, что готова пожертвовать своим счастьем ради семьи. И тут же, на следующий день, она уже заигрывала с Аластором. Это было... неправильно. Но Чарли не хотела этого видеть. Не могла. Потому что если она это увидит, то всё, во что она верила, рухнет. « Но почему именно Аластор? »— спросила она себя. —« Почему он?» Она смотрела на Радиодемона, на его напряжённую спину, на его руку, которая сжимала трость. Он не обращал внимания на мать. Он вообще не смотрел на неё. Он смотрел в окно, и на его лице было выражение, которое Чарли не могла прочитать. « Он проводит время с отцом, »— вспомнила она. —« Он входит в его комнату с улыбкой. С улыбкой. Аластор, который никогда не улыбается искренне, улыбается, когда идёт к моему отцу. » Она зажмурилась, чувствуя, как внутри поднимается волна злости. « Он разрушает мою семью, »— подумала она. —« Если бы не он, папа бы не... если бы не он, мама бы... если бы не он...» Она открыла глаза и посмотрела на Аластора. И в этот момент Лилит снова что-то сказала ему — тихо, почти шепотом, и наклонилась так близко, что её губы почти касались его уха. — Он так жалко выглядит, не находишь? — прошептала она, и её голос был сладким, как сироп. — Твой новый друг. Сидит в своей комнате, плачет в подушку, пока ты здесь. Ты знаешь, что он плачет? Что он вообще не спит? Что он медленно сходит с ума от одиночества, от своей никчёмности? Аластор почувствовал, как в груди поднимается ярость. Холодная, тяжёлая, почти физическая. — А знаешь, о чём он думает сейчас? — продолжала Лилит, и её пальцы коснулись его руки. — Он думает, что ты его бросишь. Что ты, как и все, используешь его и выбросишь. И знаешь что? Он прав. Потому что ты именно такой. Ты не умеешь иначе. — Замолчи, — голос Аластора был тихим, но в нём звучал металл. Лилит улыбнулась, чувствуя, что добилась своего. — Ты злишься? — промурлыкала она. — На что? На правду? На то, что ты видишь себя в моих словах? — Я сказал, замолчи, — Аластор повернулся к ней, и в его глазах-шестерёнках горел огонь. — Ты не знаешь ни меня, ни его. И если ты ещё раз скажешь о нём хоть слово... Он не договорил. Он отпрянул от неё, как ошпаренный, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. От неё пахло приторными духами, которые перебивали всё, и он ненавидел этот запах. Ненавидел её. Ненавидел себя за то, что позволил ей задеть его. Он развернулся и быстрым шагом направился к выходу, не видя никого вокруг. — Аластор! — окликнула его Чарли, но он не обернулся. Он не мог. Он чувствовал, что если останется здесь ещё на секунду, то сделает то, о чём пожалеет. Он шёл по коридору, и его шаги были тяжёлыми, быстрыми, полными ярости, которую он не мог выплеснуть. В голове бились слова Лилит, как ядовитые стрелы: «Он плачет. Он не спит. Он сходит с ума от одиночества. Он думает, что ты его бросишь». « Это не моя проблема, »— твердил он себе. —« Я не должен... Это не входит в план... Я не обязан...» Но ноги уже несли его к комнате Люцифера. И он не мог остановиться.

***

Аластор постучал. Раз. Второй. Третий. Ответа не было. Он прижался ухом к двери, пытаясь уловить хоть какой-то звук. Тишина. Полная, давящая тишина. — Люцифер, — позвал он тихо. — Открой. Ничего. Аластор помедлил секунду, потом толкнул дверь. Она не была заперта. Она никогда не была заперта для него. Он вошёл в комнату, и первое, что он увидел — пустая кровать. Смятую, но пустую. Сердце пропустило удар. Он обвёл взглядом комнату — стол, кресло, шкаф, окно. Никого. И только когда его взгляд упал в угол, рядом с дверью, он увидел его. Люцифер сидел на полу, прижавшись спиной к стене, и его тело было закрыто тремя парами крыльев. Белые, огромные, они обвивали его, как кокон, как последняя защита, за которой он прятался от всего мира. И эти крылья дрожали. Аластор стоял, не в силах пошевелиться. Он видел Люцифера во многих состояниях — уставшим, раздражённым, апатичным, пустым. Но таким... таким он не видел его никогда. Он подошёл ближе, стараясь ступать бесшумно. Опустился на корточки и протянул руку, осторожно отодвигая край крыла. То, что он увидел, заставило его сердце сжаться. Люцифер сидел, зажмурившись, сжавшись в комок, и его руки были прижаты к лицу, заглушая звуки. Он плакал. Беззвучно, как умеют плакать только те, кто привык, что их слёзы никому не нужны. Его плечи тряслись, но он не издавал ни звука, только судорожно хватал ртом воздух. Он не заметил Аластора. Или заметил, но был так далеко, в своей боли, что не мог отреагировать. Аластор смотрел на него, и в голове было пусто. Ни одной мысли. Ни одного плана. Только это маленькое, сжавшееся в комок существо, которое плакало так тихо, что, казалось, боялось потревожить своим горем этот мир. « Я не умею утешать, »— подумал он. —« Я не умею. Я никогда...» Он вспомнил, как сам плакал. Когда был человеком. Когда понял, что никто не придёт. Когда понял, что он один, и всегда будет один. Он вспомнил это чувство — когда боль становится такой большой, что некуда её деть, и она разрывает тебя изнутри, а вокруг никого, кто бы просто... просто был рядом. И он сделал то, чего никогда не делал. Аластор опустился на колени, протянул руки и разжал ладони Люцифера, которые сжимали лицо. Король вздрогнул, его глаза распахнулись, полные слёз, боли, ужаса. Он смотрел на Аластора, но не видел его. Он был там, в своей боли, в своей пустоте, в своей бесконечной, выматывающей борьбе с самим собой. Аластор обнял его. Он прижал Люцифера к себе, чувствуя, как тот дрожит, как его пальцы вцепляются в его рубашку, как он судорожно вдыхает его запах, как будто тонет и хватается за последнюю соломинку. Люцифер не сопротивлялся. Он вцепился в Аластора так сильно, как будто от этого зависела его жизнь, и уткнулся лицом ему в грудь, и его плечи затряслись ещё сильнее, но он всё ещё не издавал ни звука. — Плачь, — тихо сказал Аластор. — Не сдерживайся. Здесь никого нет. Только я. И Люцифер заплакал. Громко, навзрыд, как ребёнок, который устал быть сильным, который устал терпеть, который просто не может больше. Он плакал, и его слёзы заливали рубашку Аластора, а его пальцы сжимали ткань так сильно, что она трещала по швам. Аластор сидел на коленях, обнимая его, и молчал. Он не знал, что говорить. Не знал, как утешают. Он знал только, как причинять боль, как манипулировать, как использовать чужую слабость. Но сейчас, держа в руках этого сломленного ангела, который плакал у него на груди, он не мог сделать ничего из того, что умел. Он мог только держать. Только быть рядом. Он поднялся, и Люцифер поднялся с ним, не разжимая рук, не отрываясь, вцепившись в него, как ребёнок, который боится, что если отпустит, то упадёт в пропасть. Аластор подхватил его, чувствуя, как лёгок король Ада, как мало он весит, как хрупко его тело, которое когда-то было таким сильным, таким могучим. Он понёс его к кровати. Люцифер не отпускал. Его пальцы были вжаты в спину Аластора, его лицо спрятано в изгибе шеи, и он всё ещё плакал — тише, спокойнее, но всё ещё не мог остановиться. Аластор опустился на край кровати, держа Люцифера на коленях, и тот не отпустил. Он лежал, прижавшись к Аластору, и его тело всё ещё вздрагивало от всхлипов, но он уже не плакал. Просто дышал. Глубоко, тяжело, успокаивающе. — Я здесь, — сказал Аластор, и его голос был мягче, чем он когда-либо позволял себе. — Я не уйду. Не сегодня. Люцифер поднял голову. Его глаза были красными, опухшими, на щеках — мокрые дорожки от слёз. Он смотрел на Аластора, и в его взгляде было столько боли, столько отчаяния, столько... благодарности. — Не уходи, — прошептал он. — Пожалуйста. Не уходи. И Аластор, который никогда никому ничего не обещал, который всегда уходил первым, который не умел быть рядом, кивнул. — Не уйду, — сказал он. — Ни сейчас. Люцифер закрыл глаза, и его пальцы, которые всё ещё сжимали рубашку Аластора, чуть ослабли. Он не уснул — он просто позволил себе отдохнуть. Позволил себе быть слабым. Позволил себе быть не королём, не падшим ангелом, не отцом, который всё испортил. Просто существом, которое устало быть одному. Аластор сидел, обнимая его, и чувствовал, как медленно, очень медленно, его собственное сердце успокаивается. Запах Люцифера — яблоки, вино, цветы — был повсюду, и он больше не сопротивлялся этому. Не пытался отогнать мысли, не строил планы, не рассчитывал выгоду. Он просто был. Здесь. С ним. И где-то глубоко внутри, в той части сознания, которую он так долго держал под контролем, что-то сдвинулось. Треснуло. Открылось. Он не знал, что это было. Не хотел знать. Но чувствовал, что это останется с ним навсегда. Люцифер дышал ровно, спокойно. Его лицо, всё ещё мокрое от слёз, было повёрнуто к Аластору, и в полумраке комнаты он казался почти прозрачным, почти нереальным. Как сон, который вот-вот исчезнет. Аластор смотрел на него и думал о том, что этот сон, возможно, стоит того, чтобы проснуться. Стоит того, чтобы остаться. Стоит того, чтобы рискнуть. Он провёл рукой по светлым волосам Люцифера, убирая их с лица, и его пальцы дрожали. Он не знал, что делает. Не знал, что это значит. Знал только, что впервые за очень долгое время он не хотел быть один. И что тот, кто был сейчас в его руках, был единственным, с кем он хотел быть рядом. Люцифер пошевелился, не открывая глаз, и его голос был едва слышен: — Ты пахнешь... как радио. И дым. И... что-то ещё. Что-то хорошее. Аластор не ответил. Он просто сжал его чуть крепче и закрыл глаза. За окном вставало солнце. Адское, кровавое, жестокое. Но здесь, в этой комнате, было тихо. И тепло. И впервые за долгое время Аластор подумал, что, возможно, в этом есть что-то большее, чем просто план. Возможно, есть что-то, что стоит того, чтобы его не бросать. Не разрушать. Не уничтожать. Возможно, есть что-то, что стоит сохранить. Он не знал, что будет завтра. Не знал, что скажет Лилит, что сделает Чарли, что подумают остальные. Не знал, сможет ли он сам принять то, что чувствует. Но сейчас, держа в руках того, кто стал для него важнее, чем он готов был признать, он знал одно: он не отпустит. Не сегодня. Не сейчас. Может быть, никогда. И это знание не пугало его. Впервые. Совсем.