Плоды запретного древа

Аластор был счастлив. По-настоящему, впервые за долгое время — счастлив. Люцифер принял его. Принял таким, какой он есть — со всей его тьмой, со всей его одержимостью, со всей его любовью, которая была такой огромной, что иногда пугала его самого. Люцифер не отвернулся, не испугался, не попросил его измениться. Он просто сказал: «Я люблю тебя. Таким, какой ты есть». И этого было достаточно. Но этого же было и слишком много. Аластор чувствовал, как внутри него всё кипит. Каждую ночь, когда Люцифер засыпал, прижимаясь к нему, Аластор лежал с открытыми глазами и смотрел на него. На его бледное лицо, на светлые волосы, рассыпавшиеся по подушке, на губы, чуть приоткрытые в тихом вздохе. И чувствовал, как желание сжимает тело, как кровь приливает к паху, как мысли путаются. Он хотел его. Хотел так сильно, что руки дрожали. Хотел прижать к себе, сорвать одежду, впиться в эти губы, которые шептали его имя во сне. Хотел услышать его стоны, почувствовать его руки на своей спине, увидеть его глаза, полные желания. Но он держался. Из последних сил. Потому что Люцифер еще не полностью восстановился. Его тело было слабым, и Аластор боялся, что если сорвется, то сделает ему больно. Не ту боль, которая приносит удовольствие, а ту, которая ломает. Ту, после которой он снова будет лежать пластом, и его глаза снова станут пустыми. Поэтому он терпел. Каждую ночь, когда Люцифер прижимался к нему, он сжимал зубы и считал до ста. Каждое утро, когда Люцифер просыпался и улыбался ему, он сжимал кулаки и напоминал себе, что нужно подождать. Каждый день, когда Люцифер проходил мимо, и его запах ударял в ноздри, он отводил взгляд и делал вид, что занят. Он прожигал взглядом любого, кто подходил к Люциферу слишком близко. Хаска, который подавал ему кофе. Энджела, который шутил с ним. Чарли, которая обнимала его. Его взгляд был тяжелым, и те, кто его видел, быстро отводили глаза. Но он старался контролировать себя. Не показывать, как сильно его бесит, что кто-то еще прикасается к ЕГО Люциферу. А Люцифер знал. Знал и наслаждался. Он видел, как Аластор сжимает кулаки, когда Чарли его обнимает. Как его глаза-шестеренки вращаются быстрее, когда кто-то задерживает взгляд на Люцифере дольше секунды. Как он напрягается, когда Люцифер разговаривает с кем-то, кроме него. Это давало Люциферу такое удовольствие, что никакая наркота не могла сравниться. Он чувствовал себя нужным. Желанным. Важным. Он знал, что Аластор хочет его, что с каждым днем терпение иссякает, что он вот-вот сорвется. И это заводило его сильнее, чем любое прикосновение. Он начал играть. Он обнимался с Чарли дольше обычного, глядя при этом на Аластора. Видел, как у того дергается глаз, как ручка в руке трещит, как он сжимает зубы, чтобы не встать и не оттащить его. И это было прекрасно. Он сидел рядом с Энджелом, когда тот рассказывал свои истории, и смеялся, наклоняясь к нему ближе, чем нужно. И видел, как Аластор прожигает взглядом бедного паука, который даже не понимает, чем вызвана такая агрессия. Он проходил мимо Аластора в коридоре, касаясь его плеча, его руки, его спины, и делал вид, что это случайность. И чувствовал, как Аластор замирает, как его дыхание сбивается, как он с трудом сдерживается, чтобы не схватить его и не прижать к стене. Он хотел, чтобы Аластор набросился на него. Хотел, чтобы его отодрали так, чтобы он не мог встать не то что несколько дней — недели. Хотел пролежать от усталости и удовольствия месяц. Хотел, чтобы Аластор искусал его всего, выпил его кровь, оставил следы на всем теле, которые будут ныть и напоминать о том, кому он принадлежит. Он был мазохистом. Всегда был. Ему нравилась боль, когда она была в радость. Нравилось чувствовать себя разбитым, но счастливым. Нравилось знать, что его так сильно хотят, что готовы причинить боль, лишь бы обладать. И он знал, что Аластор даст ему это. Как только перестанет держаться.

***

Ночью Люцифер лежал, притворяясь спящим, и чувствовал, как Аластор рядом с ним напряжен, как его дыхание сбивается, как он пытается не двигаться. Люцифер повернулся, прижался спиной к его груди, и его ягодицы коснулись того места, где у Аластора стояло уже не первый час. Он почувствовал, как Аластор вздрогнул, как его руки, которые лежали на одеяле, сжались в кулаки. — Люцифер, — прошептал Аластор, и голос его был хриплым, срывающимся. — Ты спишь? Люцифер не ответил. Он сделал вид, что спит, и пошевелился во сне, еще сильнее прижимаясь к Аластору, еще сильнее трусь ягодицами о его твердый член. Он чувствовал, как Аластор замер, как его дыхание стало прерывистым, как он закусил губу. Люцифер знал, что сейчас происходит. Знал, что Аластор борется с собой, пытается успокоиться, взять себя в руки. — Твою мать, — прошептал Аластор, и его голос был полон боли. Он закусил губу до крови, пытаясь прийти в себя. И первое время это помогало. Острая боль отрезвляла, возвращала контроль, напоминала, что Люцифер еще слаб, что нужно подождать, что нельзя. Но с каждым разом это помогало все меньше. Кровь уже не отрезвляла, а заводила еще сильнее. Запах металла смешивался с запахом Люцифера — яблоки, вино, цветы — и это было невыносимо. Люцифер чувствовал, как Аластор борется с собой, и это давало ему такое наслаждение, что он едва сдерживал улыбку. Он знал, что скоро Аластор сорвется. Знал, что его терпение на исходе. И ждал. Ждал, когда момент станет идеальным. Они оба терпели. Оба молчали. Никто не говорил о желании, которое сжигало их изнутри. Аластор — потому что боялся навредить. Люцифер — потому что хотел, чтобы Аластор сорвался сам. Чтобы его желание стало настолько сильным, что он не сможет его контролировать. Но первым сдался Люцифер.

***

Это случилось днем, в холле. Аластор работал за столом, разбирая документы, и его лицо было сосредоточенным, но Люцифер видел, как он напряжен. Как его пальцы сжимают ручку. Как его глаза-шестеренки вращаются быстрее, когда кто-то проходит мимо. Люцифер подошел к нему, наклонился и прошептал на ухо: — Я полностью излечился. Жду тебя в комнате. Прямо сейчас. Он не стал ждать ответа. Он знал, что ответ будет. Он развернулся и направился к лестнице, чувствуя, как сердце бьется быстрее, как кровь разгоняется по венам, как предвкушение сжимает тело. Он шел по коридору, и его шаги были легкими, почти танцующими. В комнате он скинул одежду, лег на кровать, укрылся одним тонким одеялом и стал ждать. Аластор сидел за столом, и в его голове пульсировала одна мысль: «Он сказал, что излечился. Он сказал, что ждет. Он сказал, прямо сейчас». Ручка в его руке треснула, потом сломалась пополам. Аластор смотрел на обломки, и его дыхание сбивалось. Он быстро собрал документы, встал, и его голос, когда он обращался к Хаску, был ровным, спокойным. — Я закончу завтра. Он не оглядывался. Он шел по коридору, и его шаги были быстрыми, почти бегущими. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, и он не мог это контролировать. Он открыл дверь, вошел, закрыл за собой. И замер. Люцифер лежал на кровати. Одеяло сползло до талии, открывая бледную грудь, ключицы, шею. Его волосы рассыпались по подушке, и он смотрел на Аластора. Смотрел так, как смотрят только на того, кого хотят — с вызовом, с обещанием, с желанием. — Долго же ты, — сказал он, и его голос был низким, хриплым. Аластор медленно снял сюртук, расстегнул рубашку, и его глаза-шестеренки вращались с бешеной скоростью. — Теперь я понял, — сказал он, и голос его был тихим, опасным. — Понял, к чему были все эти игры. Объятия с Чарли. Разговоры с Энджелом. Прикосновения в коридоре. И ночи... ночи, когда ты прижимался ко мне и делал вид, что спишь. Люцифер усмехнулся. Усмешка была дерзкой, вызывающей, и в ней не было ни капли раскаяния. — А ты догадливый, — сказал он, и его глаза блеснули. — Только поздно. Аластор уже снял рубашку, и его торс был бледным, покрытым шрамами, но в каждом движении чувствовалась сила, которую он сдерживал так долго. — Поздно? — переспросил он, и в его голосе появились радиопомехи. — Я ждал, когда ты восстановишься. Когда смогу взять тебя так, как хочу. Не причиняя вреда. — Я восстановился, — Люцифер сел на кровати, и одеяло сползло ниже, открывая его полностью. — И я хочу, чтобы ты взял меня. Не сдерживаясь. Аластор шагнул к кровати, и его глаза горели. — Ты знаешь, что будет? — спросил он, и его голос был низким, вибрирующим. — Я не смогу остановиться. Я хочу тебя так долго, что если начну... — Не останавливайся, — перебил Люцифер, и он потянулся к Аластору, обхватывая его шею руками, притягивая к себе. — Я хочу, чтобы ты не останавливался. Он поцеловал его. Жадно, требовательно, вкладывая в этот поцелуй все то, что копилось неделями. Аластор ответил, и его руки, которые так долго сдерживались, наконец-то сорвались. Он прижал Люцифера к кровати, и его губы скользнули по его шее, ключицам, груди. Он кусал, лизал, оставлял следы, и Люцифер стонал так, как не стонал никогда. Эти стоны были громкими, срывающимися, полными боли и наслаждения. — Еще, — шептал Люцифер, и его пальцы вцеплялись в волосы Аластора. — Еще. Не останавливайся. Аластор потерял контроль. Вся его сдержанность, все его попытки быть нежным, все его страхи о том, что он может навредить, — все исчезло. Остался только голод. Голод, который копился неделями, превращаясь в нечто огромное, всепоглощающее. Он брал Люцифера с такой силой, что тот терял сознание. Первый раз — когда Аластор вошел в него, и боль смешалась с наслаждением так сильно, что мир померк. Второй раз — когда Аластор перевернул его и взял снова, и его пальцы впивались в бедра так сильно, что останутся синяки. Третий раз — когда Аластор прижал его к стене, и его губы впились в шею, и он пил его кровь, золотую, сладкую, пьянящую, и Люцифер кончил с криком, который, казалось, сотряс стены. Люцифер терял сознание, приходил в себя, снова терял. Его тело было мокрым от пота, покрытым укусами, следами пальцев, засосами. Он не мог двигаться, не мог говорить, только стонал и выгибался, и каждый раз, когда он думал, что больше не выдержит, Аластор брал его снова. Аластор не мог остановиться. Он хотел его. Хотел так сильно, что мир сузился до этого тела, до этих губ, до этих глаз, которые смотрели на него с таким доверием, с такой любовью, с такой отдачей. — Ты мой, — рычал он, входя в него. — Только мой. — Твой, — выдыхал Люцифер, и его голос был сломанным, хриплым. — Весь твой. Когда Аластор наконец остановился, когда его тело, которое требовало все больше и больше, насытилось, Люцифер лежал неподвижно. Его глаза были закрыты, дыхание — прерывистым, и он не реагировал на прикосновения. Аластор испугался. На секунду паника сжала горло, и он подумал, что перестарался, что сделал больно, что... — Я жив, — прошептал Люцифер, не открывая глаз, и на его губах появилась слабая улыбка. — Просто... дай мне минуту. Или час. Или день. Аластор выдохнул. Он лег рядом, притянул Люцифера к себе, и тот безвольно обмяк в его руках. — Ты в порядке? — спросил Аластор, и в его голосе была тревога. — Я в полном порядке, — Люцифер открыл глаза, и в них был такой свет, что у Аластора перехватило дыхание. — Я счастлив. Я никогда не был так счастлив. Аластор поцеловал его в лоб, и в этом поцелуе было все — благодарность, любовь, обещание. — Отдыхай, — сказал он. — Я никуда не уйду. — Я знаю, — Люцифер закрыл глаза. — Ты всегда остаешься. Он уснул мгновенно, и его дыхание стало ровным, спокойным. Аластор смотрел на него, на его бледное лицо, на темные круги под глазами, на укусы, которые покрывали его тело, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Он наконец-то сорвался. И это было прекрасно.

***

В холле ребята видели все. Они видели, как Люцифер подошел к Аластору, что-то шепнул на ухо, и его лицо сияло. Видели, как Аластор замер, как его рука сжала ручку так, что та сломалась. Видели, как он быстро собрал документы и сказал, что завтра доделает. Видели, как он ушел в коридор быстрым шагом, и его глаза горели. Они переглянулись, и каждый из них думал об одном и том же. — Ну, — сказал Энджел, откидываясь на спинку стула, и его голос был полон удовлетворения. — Кого-то ждет прекрасный секс. И кто-то завтра не встанет с кровати. В холле повисла тишина. Черри покраснела и уткнулась в чашку. Хаск закашлялся и отвернулся. Бакстер сделал вид, что не слышал. Вэгги покраснела так сильно, что ее лицо сравнялось с ее формой. Чарли, которая сидела за дальним столиком и пила чай, замерла. Она смотрела на Энджела, потом на дверь, в которую ушел Аластор, потом на лестницу, где скрылся ее отец. И ее лицо побледнело. Потом покраснело. Потом снова побледнело. Она поняла. Поняла, что ее опасения были правдой. Что Аластор и отец — не просто друзья. Что они... что они... — Чарли! — Вэгги вскочила и подбежала к ней, когда та начала заваливаться набок. Чарли потеряла сознание. Ее чашка упала на пол и разбилась, чай разлился по скатерти. Вэгги подхватила ее, усадила обратно на стул, похлопала по щекам. — Дыши, Чарли! Дыши! Чарли открыла глаза. Она смотрела на Вэгги, и в ее глазах был ужас. — Они... они... — прошептала она. — Не думай об этом, — Вэгги обняла ее. — Просто не думай. — Но я же... я видела... они... — Ты ничего не видела, — Вэгги гладила ее по спине. — Ты просто упала в обморок от переутомления. Тебе нужно отдохнуть. Чарли смотрела на нее, и в ее глаза постепенно прояснялись. Она кивнула, позволила увести себя в комнату, и не оглядывалась. Не хотела видеть.

***

Утром Аластор спустился в холл. Он был другим. Не тем холодным, расчетливым Оверлордом, которого все знали. Он был... мягче. Спокойнее. Счастливее. На его лице была улыбка — не хищная, не насмешливая, а настоящая. И в его глазах-шестеренках не было привычного напряжения. Он сел за стол, взял документы, которые не доделал вчера, и начал работать. Его ручка двигалась по бумаге быстро, уверенно, и он не торопился. Время от времени он поднимал глаза на лестницу и смеялся в его взгляде было что-то, что заставляло наблюдающих краснеть. Люцифер не вышел. И, судя по всему, не собирался. Энджел, который уже сидел в баре с утренним коктейлем, усмехнулся. — Ну, — сказал он, отхлебывая из бокала. — Я же говорил. Кто-то сегодня не встанет с кровати. Хаск покраснел и отвернулся. Черри прыснула в кулак. Бакстер сделал вид, что занят своими чертежами. Вэгги, которая сидела рядом с Чарли, сжала ее руку, давая понять, что она рядом. Чарли смотрела на Аластора, и в ее глазах смешались разные чувства. Стыд. Неловкость. Принятие. Она все еще не могла привыкнуть к тому, что ее отец и этот демон — пара. Но она видела, как Аластор смотрит на лестницу. Видела, как его лицо становится мягче, когда он думает, что никто не видит. Видела, как он счастлив. — Энджел, — сказала она, и ее голос был тихим. — Мы проиграли спор. Энджел посмотрел на нее, и в его глазах было удивление. — Какой спор? — Который не заключали, — Чарли усмехнулась, и в этой усмешке была горечь. — Но мы все равно проиграли. Энджел замер. Потом рассмеялся — громко, искренне, запрокидывая голову. — Точно! — сказал он, хлопая себя по колену. — Я же говорил! Я с самого начала говорил! А вы не верили! — Мы верили, — буркнул Хаск. — Просто не хотели это обсуждать. — А я хотел! — Энджел встал, поднял бокал. — За Аластора и Люцифера! За самую странную пару в Аду! За то, что они наконец-то перестали притворяться! — Энджел! — Вэгги шикнула на него, кивая в сторону Аластора. — Тише! Но Аластор уже слышал. Он поднял голову, и на его лице не было злости. Только легкая усмешка. — Выпей за нас, — сказал он, и в его голосе не было угрозы. — Он заслужил этот тост. Энджел выпил, и все облегченно выдохнули. Аластор работал до обеда, потом собрал документы, встал и направился к лестнице. У входа в коридор он остановился, обернулся и посмотрел на Чарли. — Он спит, — сказал он, и его голос был мягким. — Но когда проснется, я скажу, что ты приходила. Чарли кивнула, и на ее глазах выступили слезы. Не от боли, не от обиды. От облегчения. — Передай ему... — она запнулась. — Передай, что я его люблю. — Он знает, — Аластор улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего от хищного Оверлорда. Только нежность. — Я передам. Он ушел, и Чарли смотрела ему вслед, чувствуя, как тяжесть, которая давила на плечи последние недели, становится легче. — С ним все будет хорошо, — сказала Вэгги, обнимая ее. — С ними обоими. — Я знаю, — Чарли уткнулась ей в плечо. — Я просто... я просто рада, что папа счастлив. В холле было тихо, только радио играло тихую, спокойную мелодию. Энджел допивал свой коктейль, Хаск протирал бокалы, Черри листала журнал. Все делали вид, что ничего не случилось. Но каждый из них знал, что в этом отеле что-то изменилось. И это изменение было к лучшему.

***

В комнате Люцифера было тихо. Аластор вошел, закрыл дверь, подошел к кровати. Люцифер спал, свернувшись калачиком, укутанный в одеяло. Его лицо было бледным, но спокойным, и на губах играла слабая улыбка. Аластор сел рядом, поправил одеяло, убрал волосы с лица. Люцифер пошевелился во сне, прижался к его руке, и его губы что-то прошептали. — Спи, — прошептал Аластор в ответ. — Я здесь. Он смотрел на него, на его спокойное лицо, на светлые волосы, рассыпавшиеся по подушке, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Люцифер был его. Весь. Без остатка. И он был счастлив. Он лег рядом, обнял Люцифера, прижал к себе. И закрыл глаза. За окном сгущалась тьма, но в комнате было светло. Потому что у них было тепло. И друг у друга. И этого было достаточно. — Я люблю тебя, — прошептал он, уже засыпая. Люцифер не ответил. Он спал. Но его губы улыбались, и Аластор знал, что он слышал. Знал, что он тоже любит. Знал, что они справятся. Потому что они были вместе. И это было главное.