Плоды запретного древа

Люцифер лежал в постели, укрытый одним тонким одеялом, и не мог пошевелиться. Каждый мускул его тела ныл, каждое движение отдавалось болью, но это была хорошая боль. Та, которая напоминала о том, что он жив. Что его хотят. Что он нужен. Он провел пальцами по своей груди, нащупывая следы от укусов. Аластор не жалел его. И это было прекрасно. Люцифер любил эти следы — синяки, царапины, укусы, которые будут ныть еще несколько дней, напоминая о том, кому он принадлежит. Он думал об Аласторе, о его руках, которые держали его так крепко, что оставались следы. О его глазах-шестеренках, которые вращались с бешеной скоростью, когда он входил в него. О его голосе, низком, хриплом, который шептал: «Ты мой. Только мой». Люцифер улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается по телу. Ему повезло. Повезло с этим одержимым садистом, который боялся причинить ему боль, но в итоге дал именно то, что он хотел — силу, страсть, чувство, что он нужен. Что его хотят так сильно, что готовы разорвать на части, лишь бы обладать. Он уже почти заснул, когда дверь тихо открылась. Аластор вошел, неся поднос с чаем и едой. Он поставил его на столик, подошел к кровати и сел рядом, глядя на Люцифера с тревогой. — Ты как? — спросил он, и в его голосе была такая нежность, что Люцифер улыбнулся. — Устал, — честно ответил он, и его голос был хриплым, сорванным. — Но счастлив. Аластор провел рукой по его плечу, по ключице, по следам от укусов. Его пальцы были теплыми, и Люцифер закрыл глаза, наслаждаясь прикосновением. — Я не должен был... — начал Аластор, но Люцифер перебил. — Ты должен был, — сказал он, открывая глаза. — Я хотел этого. Я хотел тебя. И я хочу снова. Как только смогу двигаться. Аластор усмехнулся, и в этой усмешке не было насмешки. Только любовь. — Тогда тебе нужно есть и пить, — сказал он, помогая Люциферу сесть, подкладывая подушки. — Чтобы восстановить силы. Люцифер позволил усадить себя, позволил накормить с ложки, позволил напоить чаем. Он был слабым, но это было приятно — чувствовать заботу, знать, что о нем заботятся. — Аластор, — сказал он, когда чашка опустела. — Ты останешься? — Я всегда остаюсь, — ответил Аластор, укладывая его обратно на подушки. — Отдыхай. Я буду рядом. Люцифер закрыл глаза и провалился в сон, чувствуя, как рука Аластора лежит на его плече, согревая, успокаивая. Он был счастлив. Впервые за долгое время — по-настоящему счастлив.

***

Лилит сидела в своей комнате, сжимая в руках бокал, и ее лицо было перекошено от злости. Они были счастливы. Эти двое, которые посмели отвергнуть ее, были счастливы. Аластор, который унизил ее при всех, ходил с улыбкой. Люцифер, который должен был умереть от ее яда, не только выжил, но и расцвел. Они сидели в холле, держались за руки, смотрели друг на друга с такой нежностью, что у Лилит сводило зубы. Она не могла этого допустить. Не могла позволить им быть счастливыми. Не после того, как они посмели отказать ей. Не после того, как Аластор посмел угрожать ей. Не после того, как Люцифер посмел забыть о ней. Она достала телефон, набрала номер своего поставщика. Того, который достал ей яд в прошлый раз. Того, который обещал, что Люцифер умрет. — Мне нужно что-то посильнее, — сказала она, и ее голос был холодным, расчетливым. — Чтобы они оба сдохли. Вместе. Я хочу, чтобы их любовь убила их. — Есть один состав, — ответил поставщик, и его голос был ленивым, равнодушным. — Смертельный. Действует быстро. Но он дорогой. — Мне не важна цена, — отрезала Лилит. — Присылай. Она сбросила звонок и откинулась на спинку кресла, улыбаясь. Она представляла, как они выпьют кофе, как их лица побледнеют, как они начнут задыхаться, как их руки, которые так крепко держались друг за друга, разожмутся. И она будет смотреть. И наслаждаться. Но поставщик ошибся. Он перепутал заказы. Вместо смертельного яда, который заказала Лилит, он отправил зелье для зачатия — редкое, дорогое, которое использовали демоны высшего ранга, чтобы завести наследника. Он даже не заметил ошибки. Просто упаковал флакон, отправил с курьером и забыл. Лилит получила посылку, открыла флакон, понюхала. Прозрачная жидкость, без запаха. Идеально. Она не заметила разницы. Она не знала, что это не яд. Не знала, что зелье для зачатия действует иначе — не убивает, а меняет тело, подготавливая его к зачатию. Не знала, что для ангелов оно действует почти мгновенно, а для грешников — с задержкой. Не знала, что совершает ошибку, которая изменит всё. Она подсыпала зелье в кофе. В банку, которую Аластор купил новую, в которую никто, кроме него и Люцифера, не добавлял сахар. Она не знала, что это зелье не убьет их. Она думала, что они умрут. И улыбалась, когда на следующее утро Люцифер взял чашку, сделал глоток, и его лицо ничего не выражало. — Я пойду работать, — сказал Аластор, допивая свой кофе. — Ты отдыхай. Люцифер кивнул, но его голова уже кружилась. Не от слабости — от жара, который разливался по телу. Он чувствовал, как тело наливается тяжестью, как кровь приливает к низу живота, как возбуждение, сильное, неконтролируемое, захватывает его. Он замер, когда почувствовал изменения. Его тело перестраивалось. Медленно, болезненно, но необратимо. Он чувствовал, как внутренности сдвигаются, как таз расширяется, как мужской орган, который был у него всегда, исчезает, заменяясь женским. — Нет, — прошептал он, и его голос был испуганным. — Нет, нет, нет... Он пытался сопротивляться. Пытался остановить изменения. Пытался вернуть свое тело. Но зелье было сильным, и его ангельская сущность, которая всегда была восприимчива к таким вещам, поддавалась. Когда все закончилось, Люцифер лежал на кровати, тяжело дыша, и его руки дрожали. Он провел пальцами между ног и нащупал то, чего там не было раньше. Влажное, горячее, готовое. — Это неправильно, — прошептал он, и в его голосе была паника. — Это неправильно. Я не должен... Но тело не слушалось. Оно требовало. Оно горело. Оно хотело. Он думал об Аласторе. О его руках, которые держали его так крепко. О его голосе, который шептал: «Ты мой». О его члене, который входил в него снова и снова, и от этого стонало все тело. Люцифер сдался. Его рука скользнула вниз, пальцы коснулись клитора, и он вздрогнул от неожиданного удовольствия. Это было иначе, чем раньше. Острее. Глубже. Он стонал, двигая пальцами, представляя, что это Аластор. Что это его пальцы, его язык, его член. Он кончил быстро, с криком, который заглушил подушкой. Но возбуждение не ушло. Оно только усилилось. Его тело требовало большего. Требовало Аластора. Он лежал, тяжело дыша, и ждал. Зная, что Аластор скоро придет. Зная, что когда он войдет, он не сможет себя контролировать. Зная, что это неправильно. Но не в силах ничего изменить.

***

Аластор допил свой кофе и не заметил ничего необычного. Кофе был как кофе — горький, крепкий, с добавлением виски, как он любил. Он не почувствовал странного привкуса, не заметил, как жидкость обжигает горло чуть сильнее обычного. Зелье для зачатия действовало на грешников иначе — медленнее, не так заметно. Сначала оно накапливалось, а потом ударяло разом. Он работал в холле, разбирая документы, и чувствовал, как внутри разливается жар. Он списал это на одержимость. На мысли о Люцифере, о его теле, о его стонах. На желание, которое не отпускало его ни на минуту. Он закончил работу быстрее обычного. Собрал документы, отнес Хаску, и его движения были резкими, почти нетерпеливыми. — Ты в порядке? — спросил Хаск, глядя на него с тревогой. — В полном, — ответил Аластор, и его голос был ровным, но в нем слышались радиопомехи. Он направился к лестнице, и каждый шаг давался с трудом. Жар внизу живота становился сильнее, и он уже не мог это игнорировать. Он хотел Люцифера. Хотел так сильно, что мир сузился до одной цели — дойти до комнаты, закрыть дверь, взять его. Он вошел, закрыл дверь, и не успел сделать и шага, как на него набросились. Люцифер был голым. Его тело горело, и он прижимался к Аластору, целовал его жадно, требовательно, и его руки шарили по одежде, пытаясь снять ее. — Люцифер, — выдохнул Аластор, пытаясь взять себя в руки. — Ты... ты в порядке? Что... Он не договорил. Его рука скользнула по телу Люцифера, опустилась ниже, и замерла. Там, где раньше был мужской орган, теперь было нечто иное. Влажное, горячее, готовое. — Что... — прошептал Аластор, и его глаза-шестеренки расширились. — Кто-то подсыпал что-то в кофе, — выдохнул Люцифер, и его голос был срывающимся, полным желания. — Я не знаю, что это. Но я... я хочу тебя. Пожалуйста. Сейчас. Аластор смотрел на него, на его тело, которое изменилось, но оставалось таким же желанным. И чувствовал, как внутри разгорается огонь. Жар, который он списывал на одержимость, оказался чем-то другим. Зельем. Которое действовало и на него. — Это будет мой первый раз с женщиной, — сказал он, и его голос был низким, хриплым. Он подхватил Люцифера на руки, отнес на кровать, и его одежда полетела на пол. Люцифер смотрел на него, и в его глазах было желание, такое сильное, что у Аластора перехватило дыхание. — Возьми меня, — прошептал Люцифер. — Возьми меня сейчас. Аластор вошел в него, и Люцифер закричал. Это было иначе, чем раньше. Глубже. Острее. Каждое движение отдавалось во всем теле, и Люцифер чувствовал, как стены сжимаются вокруг члена Аластора, как его тело принимает его, как оно хочет его. — Кто-то... подсыпал... в кофе... — выдыхал Люцифер между стонами, пытаясь говорить, пытаясь объяснить. — Опять... снова... Аластор не слушал. Он не мог слушать. Его тело требовало, и он подчинялся. Он входил в Люцифера снова и снова, и его глаза-шестеренки вращались с бешеной скоростью. — Я скоро... — выдохнул он, чувствуя, как оргазм накатывает. — Нет! — Люцифер вцепился ему в плечи. — Я могу... я могу забеременеть! Не внутрь! Аластор замер. Его дыхание было прерывистым, тело дрожало от напряжения, но он остановился. Смотрел на Люцифера, на его расширенные зрачки, на его влажное лицо, и в голове пульсировала одна мысль: «Он может забеременеть». — Ты можешь... — начал он, но голос сорвался. — Зелье, — Люцифер кивнул, и его голос дрожал. — Оно меняет тело. Я могу... я могу забеременеть. Пожалуйста, не внутрь. Аластор смотрел на него, и в его глазах было что-то, чего Люцифер не мог прочитать. Страх? Удивление? Желание? — А если я хочу, чтобы ты забеременел? — сказал Аластор, и его голос был тихим, но твердым. Люцифер замер. Он смотрел на Аластора, и в его глазах смешались удивление, страх и надежда. — Что? — переспросил он, не веря своим ушам. — Шанс от одного раза маленький, — сказал Аластор, и его пальцы гладили бедро Люцифера, успокаивая. — Очень маленький. Мы можем рискнуть. Люцифер смотрел на него, и его сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что это безумие. Знал, что это неправильно. Знал, что последствия могут быть необратимыми. Но он также знал, что хочет этого. Хочет, чтобы Аластор был в нем. Хочет, чтобы его семя осталось в нем. Хочет, чтобы... — Рискни, — прошептал он, и его глаза закрылись. — Рискни. Аластор вошел в него снова, и Люцифер застонал. Он уже не пытался говорить, не пытался думать. Он просто чувствовал. Чувствовал, как Аластор двигается в нем, как его тело сжимается вокруг него, как оргазм накатывает волной. — Сейчас, — выдохнул Аластор, и его тело напряглось. — Внутрь, — прошептал Люцифер, и его голос был сломанным. — Внутрь. Аластор кончил, и Люцифер почувствовал, как тепло разливается внутри него. Это было не похоже ни на что, что он чувствовал раньше. Глубже. Полнее. Настоящее. Они лежали, тяжело дыша, и их тела были переплетены. Люцифер чувствовал, как семя Аластора растекается внутри него, как его тело принимает его, как оно хочет сохранить. — Это было... — начал он, но не закончил. — Безумие, — закончил Аластор, и в его голосе была усмешка. — Чистое безумие. Люцифер улыбнулся, прижимаясь к нему. Он знал, что они совершили ошибку. Знал, что последствия могут быть серьезными. Но сейчас, в эту минуту, ему было все равно. Он был счастлив. Он был любим. Он был нужен. — Это была наша ошибка, — прошептал он, уже засыпая. — Наша общая. Аластор поцеловал его в макушку, и в этом поцелуе было обещание. Обещание быть рядом. Обещание защищать. Обещание любить. — Наша, — согласился он. — И я не жалею. Они уснули, прижавшись друг к другу, и радио играло тихую, спокойную мелодию. Они не знали, что зелье, которое они выпили, было не ядом. Не знали, что оно создано для зачатия. Не знали, что шанс, о котором говорил Аластор, был не таким уж маленьким. Они не знали, что этой ночью было зачато нечто новое. Нечто, что изменит их жизнь навсегда. Но это будет потом. А пока они спали, и их дыхание было ровным, спокойным. И они были счастливы. Не зная, что их ждет впереди. Не зная, что ошибка, которую они совершили, станет самым большим чудом в их жизни.