Плоды запретного древа

Девять месяцев. Девять месяцев боли, страха, одиночества и любви, которая не умирала, даже когда казалось, что сил больше нет. Люцифер лежал на кровати в своей спальне, и его тело было тяжелым, неповоротливым. Живот, который наконец-то вырос за последние три месяца, был округлённым, грудь — налитой, бедра — широкими. Он был готов. Ребенок должен был родиться со дня на день. Ему было страшно. Не перед родами — перед одиночеством. Перед тем, что он будет один в самый важный момент своей жизни. Перед тем, что Аластор не придет. Не сможет прийти. Не захочет.

(Мне лень придумывать способ связи так, что представьте что у Аластора есть телефон)

Он не звонил ему. Не писал. Не напоминал о себе. Он дал себе слово, что не будет умолять. Что не будет унижаться. Что если Аластор хочет вернуться — вернется сам. Если нет — значит, не судьба. Но каждую ночь он ложился спать и ждал. Ждал, что откроется дверь, и он войдет. Скажет, что все будет хорошо. Обнимет. Поцелует. Будет рядом. Каждое утро он просыпался и смотрел на пустую дверь. И боль становилась невыносимой. Аластор тоже ждал. Он знал, что роды будут со дня на день. Знал, что Люцифер один. Знал, что должен быть рядом. Но он обещал уйти. Обещал не причинять боль. Обещал, что если Люцифер захочет, он исчезнет навсегда. Он хотел прийти. Хотел упасть на колени, просить прощения, умолять дать ему шанс. Но он боялся. Боялся, что его появление сделает только хуже. Боялся, что Люцифер испугается. Боялся, что он снова причинит ему боль. Боялся, что не сможет контролировать свою одержимость. Поэтому он ждал. Ждал знака. Ждал, когда Люцифер позовет. Ждал, когда сможет вернуться. Ждал, когда боль станет невыносимой. Ждал, когда он сломается.

***

Это случилось ночью. Люцифер спал, свернувшись калачиком, обхватив руками живот. Ему снился сон. Аластор стоял у двери, улыбался, тянул к нему руки. Люцифер шел к нему, чувствуя, как сердце бьется быстрее, как тепло разливается по телу. Он почти дотронулся до его пальцев, когда боль разорвала его. Он проснулся с криком. Боль была такой острой, такой невыносимой, что он подумал — умирает. Его тело сжалось, мышцы напряглись, и он не мог дышать, не мог думать, не мог ничего, кроме как чувствовать эту боль, которая разрывала его изнутри. — Аластор, — прошептал он, и его голос был сломанным. — Аластор... Но Аластора не было. Только пустота. Только боль. Только он и ребенок, который решил появиться на свет. Он посмотрел вниз и увидел, что воды отошли. Прозрачная жидкость залила простыни, и он понял. Роды. Начались роды. Он был один. Совсем один. — Нет, — прошептал он, и слезы потекли по щекам. — Нет, пожалуйста. Не сейчас. Не один. Я не смогу один. Но никто не пришел. Только боль. Только крики, которые разносились по пустым коридорам замка. Только тугие схватки, которые следовали одна за другой, не давая передышки. Он кричал. Тужился. Плакал. Молился. Не Богу, не сатане, не себе. Аластору. Только ему. — Пожалуйста, — шептал он, сжимая простыни, чувствуя, как тело разрывается на части. — Пожалуйста, приди. Я не могу без тебя. Я не могу... Но Аластор не приходил. Двенадцать часов. Двенадцать часов боли, страха, отчаяния. Двенадцать часов криков, которые никто не слышал. Двенадцать часов ожидания, которое убивало. И когда он уже думал, что умрет, что не выдержит, что тело не выдержит этой пытки, он услышал крик. Тонкий, слабый, но такой живой. Крик его дочери. — Девочка, — прошептал он, и его руки потянулись к ребенку. — У меня девочка. Он прижал ее к груди, и его слезы смешались с кровью и потом. Она была маленькой, теплой, живой. Ее глаза были закрыты, но он знал, что они будут красными. Как у Аластора. Он знал, что она будет похожа на них обоих. — Ты здесь, — прошептал он, и его голос был сломанным. — Ты здесь, моя девочка. Ты не одна. Я с тобой. Я всегда буду с тобой. Он плакал от счастья, от облегчения, от того, что это наконец-то закончилось. И от того, что в этот момент рядом не было никого. Только он и его дочь. Только они двое в этом огромном, пустом замке. Он смотрел на нее, на маленькие оленьи ушки, на крошечные рожки, на ее лицо, которое было копией его лица, и глаза, которые были копией глаз Аластора. И снова заплакал. — Твой папа должен был быть здесь, — прошептал он, и его голос дрожал. — Он хотел быть здесь. Я знаю. Он просто... он не смог. Но он любит тебя. Он очень любит тебя. Ребенок открыл глаза, и Люцифер увидел красный. Такой знакомый, такой родной. Глаза Аластора смотрели на него из лица его дочери. И он снова заплакал. От любви. От боли. От того, что Аластора нет рядом.

***

Неделя прошла как один долгий, тяжелый сон. Люцифер не мог встать. Тело болело, каждое движение отдавалось болью, и он мог только лежать, прижимая дочь к груди, кормить ее, смотреть на нее и ждать. Ждать, когда боль утихнет. Ждать, когда он сможет дышать. Ждать, когда он сможет думать о чем-то, кроме пустоты. Чарли звонила каждый день. Люцифер отвечал, улыбался, говорил, что все хорошо. Что Аластор рядом. Что они счастливы. Он врал. Он врал, чтобы не нагружать ее. Чтобы она не знала, что он один. Чтобы она не приехала и не увидела правду. — Как ты себя чувствуешь? — спросила Чарли в очередной раз. — Хорошо, — ответил Люцифер, и его голос был ровным. — Уже лучше. — А Аластор? Он не слишком тебя загружает? — Немного, — Люцифер посмотрел на пустую дверь. — Но я справляюсь. Он сбросил звонок, и его руки дрожали. Он не знал, сколько еще сможет врать. Не знал, сколько сможет делать вид, что все хорошо. Не знал, сколько сможет жить без него. Через неделю, когда боль стала терпимой, когда он смог встать и дойти до кроватки, он решился. Он достал телефон, выбрал фотографию дочери — ту, на которой она спала, свернувшись калачиком, ее маленькие ушки торчали из-под одеяла, рожки едва виднелись. Он смотрел на нее, и его сердце сжималось. Она была прекрасна. И она заслуживала знать своего отца. Он отправил фото Чарли, и через минуту пришел ответ. «Папа! Она прекрасна! Я так рада за вас с Аластором! Как вы ее назвали?» Люцифер смотрел на экран, и его пальцы дрожали. Чарли не знала. Она думала, что Аластор рядом. Что они вместе. Что все хорошо. Он не стал ее разубеждать. Не мог. Не сейчас. Может быть, никогда. Он думал месяц. Месяц смотрел на фотографию дочери, на пустую дверь, на телефон. Месяц взвешивал, стоит ли. Имеет ли он право. Простит ли он себя, если не сделает этого. Он решился. Он открыл чат с Аластором. Тем, который был пуст два месяца. Тем, в котором не было ни одного сообщения. И отправил фото. «Это твоя дочь». Он ждал. Минуту. Час. День. Он смотрел на экран, и его сердце билось где-то в горле. Он ждал ответа. Любого. Хотя бы слова. Ответ пришел. «Спасибо». Одно слово. Одно единственное слово, которое ударило сильнее, чем роды. Сильнее, чем боль. Сильнее, чем одиночество. Люцифер смотрел на экран, и его глаза высохли. Не было слез. Только пустота. Только это слово, которое разрывало его на части. Не «как ты?». Не «как она?». Не «я хочу ее увидеть». Просто «спасибо». Как будто он отправил ему посылку. Как будто все, что было между ними, ничего не значило. Как будто их любовь была просто недельной интрижкой. Он не выдержал. Его пальцы забегали по экрану, и слова вырывались сами, без контроля, без фильтра. «Ты серьезно? Я родил твоего ребенка. Я был один. Мне было страшно и больно. Я кричал, звал тебя. Двенадцать часов я тужился, истекал кровью, думал, что умру. А ты мне отвечаешь «спасибо»? Как будто я тебе посылку отправила? Ты даже не спросил, как я. Как она. Ты просто... спасибо?» Он отправил сообщение, и его руки дрожали. Слезы наконец потекли — горькие, злые, обиженные. Он плакал от бессилия, от боли, от того, что Аластор не понимает. Или не хочет понимать. Или ему все равно.

***

Аластор сидел на кровати, смотрел в потолок и считал минуты. Каждую минуту, каждый час, каждый день. Он знал, что роды должны были начаться. Знал, что Люцифер один. Знал, что он должен быть рядом. Но он не мог. Его телефон завибрировал. Он хотел проигнорировать — слишком рано, слишком темно, слишком тяжело на душе. Но что-то заставило его взять телефон в руки. Увидев имя, он замер. Люцифер. Люцифер написал ему. Через три месяца молчания. Он открыл сообщение, и его сердце остановилось. Фотография. Маленькая девочка с оленьими ушками и крошечными рожками спала, свернувшись калачиком. Ее лицо было лицом Люцифера. Ее глаза, даже закрытые, были глазами Аластора. Он смотрел на нее, и слезы потекли по его щекам. Его дочь. Его маленькая девочка. Она родилась. Она была прекрасна. Она была жива. Он хотел написать все. Что он счастлив. Что он плачет. Что он хочет ее увидеть. Что он хочет вернуться. Что он не может без них. Но слова не шли. Только одно слово. Холодное, пустое, незначащее. «Спасибо». Он отправил и сразу пожалел. Его пальцы дрожали, когда он пытался написать что-то еще, но Люцифер опередил. Сообщения летели одно за другим, полные боли, отчаяния, обиды. Аластор читал, и каждое слово врезалось в него, как нож. Люцифер был один. Ему было больно. Он звал его. Он ждал. А Аластор не пришел. Он сжимал телефон, и его пальцы белели. Он хотел ответить, объяснить, извиниться. Но слова застревали в горле. Что он мог сказать? Что боялся? Что не хотел причинять боль? Что обещал уйти? Это ничего не меняло. Люцифер был один. Он родил их дочь в одиночестве. И Аластор не был рядом. Он написал, стирая, переписывая, снова стирая. И наконец отправил: «Значит... я могу увидеться лично? И...» Он не дописал. Не знал, что сказать. Не знал, имеет ли право просить. Ответ пришел через несколько минут. Короткий, сдержанный, холодный. Таким он не был никогда. «Да. Можешь». Аластор смотрел на экран, и его сердце билось быстрее. Он мог. Мог увидеть свою дочь. Мог вернуться. Мог попытаться все исправить. Он не думал больше ни секунды.

***

Аластор шел по коридорам замка, и его шаги были тихими, почти неслышными. Он боялся. Боялся того, что увидит. Боялся, что Люцифер прогонит его. Боялся, что не сможет смотреть в его глаза. Запах был везде. Яблоки, вино, цветы. И молоко. И что-то новое, сладкое, чистое. Запах его дочери. Его руки дрожали, когда он подошел к спальне. Дверь была открыта, и он увидел кроватку. Маленькую, белую, с балдахином. И рядом — кровать, на которой лежал Люцифер. Он был худым. Не таким, как в их первую встречу, но намного худее, чем до родов. Грудь уменьшилась, живот опал, но он все еще был прекрасен. Уставший, бледный, с темными кругами под глазами, но прекрасный. Ребенок лежал у него на груди, свернувшись калачиком, и Люцифер смотрел на нее с такой любовью, что у Аластора перехватило дыхание. Он постучал по косяку. Тихо, чтобы не напугать. Люцифер повернулся, и их взгляды встретились. В его глазах была боль. Такая глубокая, такая острая, что Аластор почувствовал, как его сердце разрывается. Но не было страха. Только боль. И усталость. Аластор держался. Его лицо было спокойным, на губах застыла улыбка. Он не показывал, что внутри него все кричит. Что он хочет упасть на колени, обнять, просить прощения. Он подошел ближе, и его взгляд упал на ребенка. Она была маленькой. Крошечной. Ее кулачки были сжаты, ушки прижаты к голове, рожки едва виднелись. Она спала, и ее дыхание было ровным, спокойным. Она была прекрасна. И она была похожа на них обоих. Его руки дрожали. Он хотел взять ее, прижать к груди, почувствовать ее тепло. Но не осмелился. Он боялся. Боялся, что не удержит. Боялся, что причинит боль. Боялся, что она, как и ее мать, будет бояться его. Он поднял взгляд на Люцифера, и тот вздрогнул. Испугался. На секунду, но Аластор увидел. Увидел, как его тело напряглось, как его глаза расширились. Как он сжал ребенка крепче. Аластор почувствовал, как что-то внутри него ломается. Он не хотел, чтобы Люцифер боялся. Никогда. Он обещал себе, что никогда больше не увидит этого страха в его глазах. И вот он снова здесь. И Люцифер снова боится. — Она такая же красивая, как и ее мать, — сказал он, и его голос был тихим, ровным. Люцифер промолчал. Он смотрел на Аластора, и его глаза были полны боли. И надежды. И страха. И любви. Аластор не выдержал. Он упал на колени рядом с кроватью, и его лицо, которое он так старался держать спокойным, исказилось. Слезы потекли по щекам, и он не пытался их остановить. — Я не могу, — прошептал он, и его голос был сломанным. — Я не могу уйти. Я не могу забыть. Я не могу жить без тебя. Он смотрел на Люцифера, и его плечи тряслись. — Я понял все свои ошибки. Я знаю, что стал тем, кого ненавидел. Я знаю, что сделал тебе больно. Я знаю, что не заслуживаю прощения. Но я не могу уйти. Я не могу забыть тебя. Ты — любовь всей моей жизни. И всей моей смерти. Я не хочу терять тебя. Я не хочу терять нашу дочь. Я не хочу... Он не договорил. Слова застряли в горле, и он закрыл лицо руками, чувствуя, как слезы текут сквозь пальцы. Люцифер лежал неподвижно. Он смотрел на Аластора, на его дрожащие плечи, на его руки, которые сжимали лицо, на его слезы. И чувствовал, как его сердце, которое он так старался закрыть, начинает оттаивать. Он не знал, сколько прошло времени. Минута. Час. Вечность. Он смотрел на Аластора, и боль, которая жила в нем все эти месяцы, начинала утихать. Не исчезать, но становиться терпимее. Он протянул руку и положил ее на голову Аластора. Его пальцы коснулись волос, и он почувствовал, как Аластор замер. Как его тело напряглось, как он боялся пошевелиться, боялся, что это исчезнет. Аластор поднял голову, и их взгляды встретились. Люцифер плакал. Не от страха, не от боли — от облегчения. От того, что Аластор вернулся. От того, что он не один. От того, что любовь, которую он считал потерянной, все еще жива. Он сел, осторожно переложил спящую дочь в кроватку, и его руки дрожали. Он повернулся к Аластору, и в его глазах была решимость. Он схватил его за плечи, притянул к себе, и их губы встретились. Это был не нежный поцелуй. Это был поцелуй боли, поцелуй отчаяния, поцелуй любви, которая не умирает. Они целовались, и слезы текли по их щекам, смешиваясь, и они не могли остановиться. — Мне было так больно, — прошептал Люцифер, и его голос был сломанным. — Мне было так страшно. Я родил твоего ребенка один. Я кричал, звал тебя. А ты не пришел. — Прости, — шептал Аластор, и его руки сжимали Люцифера. — Прости меня. Я боялся. Я думал, что если вернусь, то сделаю тебе больно. Я думал, что ты не захочешь меня видеть. Я думал... — Я ждал тебя, — перебил Люцифер, и его голос был полон обиды. — Каждую ночь я ждал, что ты придешь. Каждое утро я просыпался и смотрел на дверь. Я верил, что ты вернешься. Я верил, что ты не оставишь меня одного. — Я здесь, — Аластор прижал его к себе, и его руки дрожали. — Я здесь. Я больше не уйду. Я обещаю. Я никогда больше не уйду. — Обещаешь? — прошептал Люцифер, и его голос был тихим, сломанным. — Обещаю, — ответил Аластор, и он поцеловал Люцифера в лоб. — Клянусь всем, что у меня есть. Я больше не сделаю тебе больно. Я буду защищать тебя. Я буду любить тебя. Я буду рядом. Всегда. Люцифер закрыл глаза, и его плечи опустились. Он чувствовал, как напряжение, которое держало его все эти месяцы, начинает отпускать. Как боль, которая стала его постоянным спутником, утихает. Как пустота, которая жила в его груди, заполняется. — Я так скучал, — прошептал он, и его голос был едва слышен. — Я так сильно скучал. — Я тоже, — ответил Аластор, и его голос дрожал. — Каждую секунду. Каждый день. Каждую ночь. Я думал только о тебе. О ней. О нас. Они сидели, обнявшись, и не могли отпустить друг друга. Ребенок в кроватке спал, и ее дыхание было ровным, спокойным. За окном вставало солнце, и его лучи проникали в комнату, освещая их — двоих, которые наконец-то нашли друг друга. Двоих, которые не должны были быть вместе. Двоих, которые любили так сильно, что это любовь прошла через боль, через страх, через одиночество. И выжила. — Как ее зовут? — спросил Аластор, и его голос был тихим. — Я не знаю, — ответил Люцифер, и его губы тронула слабая улыбка. — Я ждал тебя. Чтобы решить вместе. Аластор посмотрел на дочь, на ее маленькое лицо, на ее ушки, на ее рожки. И улыбнулся. — Она похожа на тебя, — сказал он. — Такая же красивая. — Она похожа на тебя, — ответил Люцифер. — Те же глаза. — Тогда назовем ее... — Аластор задумался и усмехнулся. — Лилит? Люцифер дернулся, и его лицо исказилось. — Нет, — сказал он, и его голос был твердым. — Только не это имя. — Шучу, — Аластор поцеловал его в висок. — Я знаю, что ты не хочешь. — Тогда придумай что-то другое, — Люцифер прижался к нему. — Что-то, что будет означать надежду. Или свет. — Свет? — Аластор посмотрел на дочь, на ее красные глаза, которые смотрели на него с любопытством. — Назови ее Аврора. Заря. Новое начало. Люцифер улыбнулся, и в этой улыбке была любовь. — Аврора, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Это красиво. Это... это подходит ей. — Аврора, — прошептал Аластор, и он протянул руку, чтобы коснуться маленькой щечки. — Наша Аврора. Ребенок открыл глаза, и красный встретилось с красным. Аластор смотрел на свою дочь, и его сердце переполнялось. Она была здесь. Она была жива. Она была их. — Я люблю тебя, — сказал он, и его голос дрожал. — Я люблю вас обоих. — Мы тоже, — ответил Люцифер, и он прижался к Аластору. — Мы тоже тебя любим. Они сидели так, обнявшись, и смотрели на свою дочь, которая смотрела на них. И знали, что все будет хорошо. Что они справятся. Что их любовь, которая прошла через боль, через страх, через одиночество, выдержит все. Потому что они вместе. Потому что они семья. Потому что у них есть Аврора. И друг у друга. И этого достаточно.