Broken Strings

***

Вокзал в их городе был маленьким, грязным и неуютным.

Одна платформа, две скамейки с облупившейся краской, ларёк с чаем и пирожками, от которого вечно пахло горелым маслом. Феликс стоял у самого края платформы, вцепившись в рукав куртки Хенджина так, будто от этого зависела его жизнь. Поезд должен был прийти через семь минут. Семь минут. Последние семь минут. Хенджин попытался улыбнуться, но вышло криво: — Не смотри так. Я в командировку, а не на войну. Феликс тихо сказал: — Заткнись. Хенджин: — Чего? Он повторил дрожащим голосом: — Заткнись, не надо этих шуток. Не сейчас. Хенджин замолчал. Смотрел на него, на его покрасневшие глаза, на губу, которую Феликс закусил почти до крови, и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Он взял его лицо в ладони, заставил поднять глаза: — Эй, ты чего? Феликс выдохнул, и слёзы, которые он сдерживал всё утро, наконец потекли по щекам: — Я без тебя пропаду, ты понимаешь? Я не знаю, как без тебя. Хенджин закатил глаза, но руки его дрожали: — Ну началось, раскис тут. Я же не навсегда. Феликс: — А насколько? Хенджин вытер его слёзы большими пальцами: — На сколько надо. Найду там всё, устроюсь, встану на ноги — и вернусь. За тобой. Феликс: — Обещаешь? — Обещаю, — соврал Хенджин, хотя сам не знал, сколько это займёт. Месяц? Год? Пять лет? Феликс: — А если не получится? Хенджин: — Получится. У меня там ты. Значит, всё получится. Феликс всхлипнул, уткнулся лицом ему в плечо. Хенджин обнял его крепко, прижал к себе, чувствуя, как трясутся его плечи. Феликс прошептал куда-то в куртку: — Только не молчи, пиши. Звони. Каждый день. — Каждый день, — эхом отозвался Хенджин. — Будешь доставать меня своими сообщениями. Феликс: — Обещаешь? Он снова соврал: — Обещаю. Из-за поворота показался поезд. Гудок разрезал утренний воздух, и Феликс вздрогнул, будто от удара. Хенджин отстранился, поправил на плече потрёпанную сумку с гитарой: — Ну всё, давай без соплей. Я позвоню, как доеду. Феликс: — Хенджин... Хенджин: — Что? Феликс смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. Хотелось сказать столько всего, но всё застревало в горле. Наконец он выдохнул: — Я люблю тебя. Хенджин усмехнулся. Шагнул вперёд, поцеловал его коротко, жадно, как воровал поцелуи на крыше гаража. Хенджин: — Люблю больше, а теперь иди. Не смотри, как я уезжаю. Феликс: — Я провожу. Хенджин: — Не надо. Иди. Он развернулся и зашагал к поезду, не оглядываясь. Феликс смотрел ему в спину, на его растрёпанные волосы, на гитару за плечом, на то, как он легко запрыгнул на подножку. В дверях вагона Хенджин всё-таки обернулся. На секунду. Улыбнулся своей наглой улыбкой и крикнул: — Эй, Феликс! Готовь комнату! Я вернусь и устрою там концерт! Феликс хотел ответить, но поезд тронулся. Двери закрылись, колёса застучали, и Хенджин исчез в проёме вагона. Феликс стоял на пустой платформе, смотрел вслед уходящему поезду и чувствовал, как внутри разливается что-то холодное и липкое. То, что нельзя было объяснить словами. Он простоял так, пока поезд не скрылся из виду. Потом ещё долго. Пока не замёрз, пока не онемели пальцы. Потом развернулся и пошёл домой. В пустую комнату. Где на стенах всё ещё висели плакаты, на подоконнике лежал дурацкий камень, а на кровати — футболка Хенджина, забытая в спешке. Феликс забрался на кровать, свернулся калачиком, прижал футболку к лицу и закрыл глаза. Обещания имеют свойство не сбываться. Он ещё не знал, как долго продлится эта пустота. Но чувствовал: что-то кончилось. Что-то важное. Что-то, что уже не вернуть. За окном шумел город. Поезд увозил Хенджина всё дальше. А Феликс остался один. Впервые за долгое время — по-настоящему один.

***

Первая неделя без Хенджина тянулась бесконечно. Утром Феликс просыпался от тишины. Раньше его будил Хенджин — пинал ногой, дёргал за одеяло, орал: «Подъём, соня, бабка блинов напекла!». Теперь одеяло лежало неподвижно, и никто не дёргал. Феликс лежал, глядя в потолок. Считал трещины. Потом заставлял себя встать, идти в душ, чистить зубы, одеваться. Механически, как робот. Но в кармане всегда лежал телефон — близко, на самом видном месте. На случай, если он позвонит. В комнате всё напоминало о нём. Плакаты на стенах. Дурацкий камень на подоконнике. Футболка, в которой он спал, валялась на кровати, и Феликс не стирал её — просто прижимал к лицу по ночам и вдыхал запах. Бабушка стучала в дверь: — Феликс, иди завтракать. Опоздаешь в универ. Феликс: — Иду. Он шёл на кухню, садился за стол, ковырял вилкой еду. Бабушка вздыхала, но молчала. Только подкладывала ещё. Феликс: — Спасибо. Бабушка: — Ешь давай. А потом звонил телефон. Феликс хватал его, едва не роняя, и бежал в комнату, чтобы бабушка не видела, как у него горят глаза. Феликс: — Алло! Голос Хенджина в трубке был хриплым, уставшим, но таким родным: — Привет, чё делаешь? Феликс улыбался, сам не замечая этого: — Завтракаю, а ты? Хенджин: — Только приполз с прослушивания. Полная жопа, конечно. Там такие монстры играют, я рядом с ними как детсадовец. Феликс: — Врёшь. Хенджин: — Чего? Феликс: — Ты лучше всех. Хенджин смеялся в трубку, кашлял, матерился на шумных соседей. Рассказывал про Сеул, про крохотную комнату, которую снял, про метро, в котором вечно терялся. Феликс слушал и чувствовал, как внутри разливается тепло. Хенджин спрашивал: — Ты скучаешь? Феликс: — Очень. — Я тоже. — Пауза. — Ладно, мне бежать надо. Вечером наберу. Феликс: — Наберёшь? Хенджин: — Обещаю. И он набирал. Каждый вечер. Феликс ложился на кровать, прижимал телефон к уху и слушал его голос. Хенджин мог говорить о чём угодно — о дурацком соседе, о разбитой струне, о том, что в Сеуле небо какое-то другое, не такое, как дома. Это было неважно. Важно было просто слышать его. На третий день Феликс спросил: — Ты когда вернёшься? Хенджин: — Скоро, вот устроюсь немного, накоплю деньжат — и сразу к тебе. Феликс: — Обещаешь? Хенджин: — Обещаю. Феликс верил.

***

В универе всё было чужим. Феликс сидел на лекциях, смотрел в окно, рисовал в тетради гитарные грифы. Мысли то и дело улетали в Сеул — где он сейчас? Что делает? Улыбается? Ест? Спит? Преподаватели уже косились, одногруппники не лезли. Феликс сам давал понять, что разговаривать не хочет. В столовой он обычно сидел один, пока однажды к нему не подсел парень. Он спросил, кивая на свободный стул: — Здесь занято? Феликс поднял голову. Парень был его возраста, с добрыми глазами и лёгкой улыбкой. Незнакомый. Феликс уткнулся в тарелку и буркнул: — Нет. Парень протянул руку: — Я Джисон, с первого курса, журфак. А ты? Феликс пожал руку, нехотя: — Феликс. Джисон улыбнулся: — Знаю, мы вместе на паре по философии. Ты всегда в углу сидишь и в окно смотришь. Я думал, может, ты стесняешься или просто не хочешь ни с кем общаться. Феликс: — И то, и другое. Джисон пододвинул свой поднос: — А я наоборот, мне без общения никак. Мать говорит, я в детстве даже в туалет с разговорами ходил. Феликс невольно хмыкнул. Шутка была дурацкой, но прозвучала так легко, что захотелось улыбнуться. Джисон заметил: — Вот, уже прогресс, а то сидишь как сыч. Слушай, может, вместе пообедаем? Я один, ты один — чего терять? Феликс пожал плечами: — Ладно. Так и началось. Джисон оказался тем человеком, с которым было легко. Он не лез в душу, не задавал лишних вопросов, но умел слушать. И говорил много — о книгах, о музыке, о глупых случаях из жизни. Рядом с ним Феликс на время забывал о пустоте внутри. Но стоило остаться одному — всё возвращалось. Он думал о Хенджине постоянно. Когда шёл домой, когда делал домашку, когда ложился спать. Мысленно он разговаривал с ним, спорил, вспоминал их ночи на крыше гаража. Вечером, когда звонил телефон, мир снова обретал краски. Хенджин: — Рассказывай, что там у тебя? Феликс отвечал: — Ничего. Универ, дом, Джисон. Хенджин: — Джисон? Это кто? Феликс: — Друг новый. В голосе Хенджина проскальзывала ревность: — Уже друг? А я? Феликс: — Ты — это ты. Хенджин: — То-то же. Они могли болтать часами, пока бабушка не стучала в стену — спать, мол. Феликс засыпал с телефоном в руке, слушая дыхание Хенджина на том конце провода. Это было почти счастье. Почти.

***

В конце недели Хенджин позвонил позже обычного. — Устал как собака, — выдохнул он. — Сегодня прослушивание было в одном клубе. Вроде норм, сказали, позвонят. Феликс: — Позвонят. Хенджин: — Слушай, я тут это... завтра наверное не смогу набрать. Дела. Феликс: — Какие дела? Хенджин: — Ну, встреча там, люди. Ты не парься, я как освобожусь — сразу. Феликс помолчал. Хотел сказать: «Ты обещал каждый день». Но промолчал. Он лишь тихо сказал: — Ладно. Хенджин: — Ты чего скис? Всё нормально будет. Я вернусь скоро. Вот устроюсь — и сразу к тебе. Феликс: — Когда? Хенджин повторил: — Скоро, потерпи немного. Феликс: — Я терплю. Хенджин: — Вот и умница. Они попрощались. Феликс положил телефон на тумбочку и долго смотрел в потолок. Завтра он не позвонит. Послезавтра, наверное, тоже. А потом? Потом будет потом. Феликс ещё не знал, что это был последний вечер, когда он засыпал спокойно.

***

В ту ночь он не мог уснуть. Часа в два вышел на кухню попить воды. Дом замер, только холодильник гудел мерно. Феликс прошёл на кухню и замер в дверях. Бабушка сидела за столом. Перед ней стояла старая фотография в рамке — Хенджин, ещё подросток, с гитарой, с той самой наглой улыбкой. Бабушка смотрела на фото и говорила что-то тихо, почти беззвучно. Феликс не разбирал слов. Видел только, как её губы шевелятся, как она гладит пальцем стекло, будто пытается дотронуться до внука. Он стоял, боясь дышать. Хотел подойти, обнять, сказать что-то тёплое. Но ноги не слушались. Бабушка вздохнула, убрала фотографию в ящик, выключила свет и ушла в свою комнату. Феликс так и остался стоять в темноте. Он понял, что она тоже ждёт. Тоже скучает. Тоже боится. Только боится признаться.

***

Утром следующего дня телефон молчал. Феликс проверил его сто раз. Ни звонков, ни сообщений. Когда они сидели в столовой, Джисон сказал: — Может, занят? У него там новая жизнь, знаешь... Феликс: — Знаю. Джисон: — Ты не переживай. Вернётся. Феликс отозвался эхом: — Вернётся. Он смотрел в окно, на серое небо, и думал: а вдруг не скоро? Вдруг обещания ничего не стоят? Вечером он лёг на кровать, прижал к лицу футболку Хенджина и закрыл глаза. Запах почти выветрился. Осталась только слабая, едва уловимая нотка. — Ты обещал, — прошептал Феликс в пустоту. — Ты обещал писать каждый день. Телефон молчал. Но в глубине души он всё ещё верил. Верил, что завтра он позвонит. Послезавтра. Через неделю. Верил, что однажды он вернётся. И эта вера была единственным, что держало его на плаву.

***

Месяц пролетел как один долгий, тягучий день. Феликс перестал считать, сколько раз он обновлял мессенджер. Перестал вздрагивать от каждого уведомления. Перестал ждать. Хенджин звонил. Редко, раз в несколько дней, всегда будто между делом. Голос в трубке звучал уставшим, но бодрым. Рассказывал про прослушивания, про людей, про то, что Сеул — это ад, но весёлый ад. Феликс слушал, кивал, говорил, что у него всё нормально. Врёшь, — сказал бы Хенджин раньше. Но теперь он не спрашивал. А потом пришло уведомление от банка. Феликс смотрел на экран и не верил глазам. Перевод. Сумма небольшая, но для него — огромная. И подпись в сообщении: «На еду. Чтоб не голодал». Феликс набрал сразу же и вместо приветствия выпалил: — Ты ахренел? Хенджин на том конце усмехнулся: — Чего? Деньги пришли? Феликс: — Пришли. Ты зачем это сделал? Хенджин: — Затем, что ты там жрать забываешь на своих парах. Я знаю, как ты учишься. Феликс: — Я не возьму. Хенджин: — Возьмёшь. Феликс: — Хенджин... Голос Хенджина стал жестче: — Слушай сюда. Я там пашу, чтобы ты не думал о бабле. Чтобы учился спокойно. Если ты сейчас начнёшь выёбываться, я обижусь. Понял? Феликс молчал. В горле стоял ком. Хенджин повторил: — Понял? Феликс: — Понял. Хенджин: — Вот и молодец. Ладно, мне бежать. Позвоню позже. Он отключился. Феликс смотрел на экран, на сумму перевода, и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Он помнит. Он думает. Он пытается. Деньги Феликс не тронул. Оставил на карте, как напоминание. Как обещание.

***

Сессия навалилась неожиданно. Феликс сидел в библиотеке сутками, зубрил, конспектировал, сходил с ума от количества информации. Голова гудела, глаза слипались, кофе перестал помогать после третьей чашки. Джисон сидел рядом, мужественно пытаясь вникнуть в философию. Он сказал однажды, отрываясь от учебника: — Слушай, а твой этот... Хенджин... он когда-нибудь перестанет быть главной темой наших разговоров? Феликс замер: — Я не... Джисон улыбнулся, но в глазах его была грусть: — Ты только о нём и говоришь. Я уже знаю про крышу гаража, про гитару, про то, как он тебя от отца спас. А про тебя самого — почти ничего. Феликс тихо сказал: — Про меня нечего рассказывать. Джисон: — Есть чего. Ты просто не замечаешь. Феликс промолчал. Потому что Джисон был прав. Все мысли, все разговоры, всё — только о нём. О Хенджине. Они готовились вместе, спорили о терминах, помогали друг другу. Но стоило сделать паузу — и Феликс снова смотрел в телефон. Джисон спрашивал: — Ждёшь? Феликс: — Нет. Джисон: — Врёшь. Феликс: — Знаю. Сессию Феликс сдал. Не блестяще, но на твёрдые четвёрки. Выполз из последней аудитории и почувствовал, что можно наконец выдохнуть. А через неделю он устроился на работу. Маленькое кафе в центре, днём тихо, вечером — наплыв студентов. Платят копейки, но на жизнь хватало. Феликс мыл посуду, разносил заказы, улыбался посетителям и считал минуты до конца смены. Первая зарплата пришла через две недели. Сумма смешная, но для Феликса — целое состояние. Он снял квартиру. Крохотную комнату в старом доме на окраине, с ободранными обоями и скрипучей кроватью. Но свою. Бабушка сначала отнекивалась, говорила, что не гонит его, что места полно. Феликс обнял её и сказал: — Я не могу так. Вы и так для меня столько сделали. Я вырос. Пора. Бабушка вздохнула, но спорить не стала. Только сунула ему пакет с домашней едой на дорогу: — Заходи, почаще заходи. А то этот оболтус мне потом голову оторвёт, если с тобой что случится. Феликс пообещал: — Буду. Квартира встретила его тишиной и запахом старой пыли. Феликс поставил рюкзак, огляделся. Голые стены, одно окно, старая кровать, тумбочка. И ни одного плаката. Ни одной гитары в углу. Он сел на пол, обхватил колени руками и просидел так час. А потом позвонил Джисон: — Ты уже там? Как оно? Страшно? Феликс ответил: — Нормально, пусто пока. Джисон заявил: — Я приеду сейчас. Будем обставлять. Феликс: — Не надо... Джисон: — Я сказал — приеду. Жди. Он приехал через час. С пакетом еды, парой свечей и старым плеером. — Это чтобы скучно не было, — сказал он, водружая плеер на тумбочку. — А это — чтобы голодным не сидел. Они сидели на полу, ели пиццу и слушали музыку. Джисон говорил о своих делах, о сессии, о том, как хочет летом поехать к морю. Феликс слушал вполуха. Джисон спросил: — О чём задумался? Феликс: — Ни о чём. Джисон: — О нём? Феликс молчал. Джисон вздохнул: — Феликс, ты же понимаешь, что это не нормально? Что ты уже месяц только о нём и думаешь? Феликс возразил: — Я не только о нём, я об учёбе думаю. О работе. О квартире. Джисон: — А в свободную минуту? Феликс опустил глаза: — В свободную минуту я думаю, когда он позвонит. Джисон смотрел на него долго. Потом покачал головой: — Ты влюблён по уши, и это прекрасно. И ужасно одновременно. Феликс: — Знаю. Джисон: — И что будешь делать? Феликс: — Ждать, он обещал вернуться. Джисон: — А если не вернётся? Феликс поднял на него глаза. В них была такая боль, что Джисон пожалел о вопросе. Феликс: — Вернётся, должен. Они сидели в тишине. За окном темнело, в новой квартире пахло пиццей и свечами. Феликс вдруг попросил: — Спой. Джисон: — Что? Феликс: — Спой что-нибудь. У тебя же голос хороший. Джисон удивился, но не отказал. Затянул тихо, почти шёпотом, какую-то старую песню, которую любила его мама. Феликс слушал и думал о Хенджине. О том, как он играл на гитаре. О том, как пел свои дурацкие песни. Глаза защипало. Джисон заметил, остановился: — Эй, ты чего? Феликс вытер щёки рукавом: — Ничего, просто... спасибо тебе. Джисон: — За что? Феликс: — Что есть. Что рядом. Что не бросаешь. Джисон обнял его. Крепко, по-дружески: — Куда я денусь, ты теперь мой друг. А друзей не бросают. Феликс кивнул, уткнувшись лицом в его плечо. И подумал: а его бросили? Ответа не было. Только телефон в кармане, на который он смотрел каждые пять минут. Только тишина в динамиках. Только надежда, которая всё ещё жила.

***

В универе начался новый семестр. Феликс ходил на пары, записывал лекции, сдавал домашние задания. Преподаватели уже знали его в лицо, одногруппники перестали коситься. Он даже с парой человек начал здороваться. Джисон был рядом всегда. На лекциях сидел сзади, на переменах таскал в столовую, вечерами заглядывал в гости. Он стал тем якорем, который держал Феликса на плаву. Он спросил однажды, плюхаясь на матрац: — Ты почему до сих пор не купишь нормальную кровать? Феликс: — Нормальная дорого. Джисон: — У тебя деньги есть. Феликс: — Я же сказал — не мои. Джисон взлохнул: — Упрямый. Ладно, давай хоть обои поклеим. А то стыдно смотреть. Они клеили обои два дня. Перемазались, поругались, помирились, заказали пиццу и ели её прямо на полу. Феликс впервые за долгое время смеялся по-настоящему. А ночью, когда Джисон ушёл, он снова достал телефон. Сообщений не было. Феликс открыл галерею, нашёл старые фото. Хенджин, спящий на его кровати. Хенджин с гитарой. Хенджин, показывающий язык в камеру. — Где ты? — прошептал он. — Почему ты не здесь? Телефон молчал.

***

На третьей неделе второго месяца случилось то, чего Феликс боялся больше всего. Он потерял телефон. Старый, потрёпанный, купленный ещё в школе. Выпал из кармана в автобусе, и когда Феликс хватился, было уже поздно. Он облазил весь маршрут, спрашивал водителей, смотрел в камерах — бесполезно. Вместе с телефоном исчезли все контакты. Все фото. Все сообщения от Хенджина. Феликс купил новый, самый дешёвый, какой смог найти. Вставил симку и понял, что не знает номера Хенджина наизусть. Никогда не запоминал — зачем, если он всегда в телефоне? Он написал Джисону. Тот ответил сразу. А Хенджин... Феликс прождал неделю. Может, он звонил на старый номер. Может, писал. Может, обиделся, что Феликс не отвечает. Денег на карту всё так же приходили. Регулярно, каждую неделю. Но звонков не было. Джисон предложил: — Напиши ему в соцсетях, у него же есть страница? Феликс задумался: — Есть, но он туда не заходит. Я проверял. Джисон: — А вдруг? Феликс написал. Короткое сообщение: «У меня новый номер. Потерял старый телефон. Как ты?» Ответа не было. День. Два. Неделя. Феликс перестал проверять. В конце второго месяца он сидел на крыше своего нового дома. Не гаража, нет. Просто крыша пятиэтажки, куда можно было вылезти через чердак. Звёзд здесь было меньше, чем в их старом районе. Городской свет забивал небо. Феликс смотрел вверх и думал о том, что обещания имеют свойство не сбываться. Деньги на карте росли. Жизнь налаживалась. Учёба шла, работа не бесила, Джисон был рядом. Но внутри, в самой глубине, жила пустота. Та самая, которую не заполнить ни деньгами, ни друзьями, ни новой квартирой. — Ты где? — спросил он у звёзд. — Ты помнишь, что обещал? Звёзды молчали. Как и он. Как и всегда.

***

Феликс заходил к бабушке раз в неделю. Сначала чаще, но работа и учёба выматывали так, что сил хватало только доползти до своей съёмной комнаты и рухнуть лицом в подушку. Бабушка не обижалась. Ворчала в трубку, что он «совсем отощал, наверное, одними бутербродами питается», но в голосе всегда звучало что-то тёплое, родное. В этот раз Феликс пришёл без предупреждения. Дверь была не заперта. Он толкнул, вошёл в прихожую и сразу понял: что-то не так. В доме было тихо. Слишком тихо. Даже старого холодильника не было слышно. Скидывая кеды, он позвал: — Ба? Тишина. Он прошёл на кухню. Пусто. В комнату — никого. И только когда заглянул в спальню, увидел её. Бабушка лежала на кровати, укрытая старым одеялом. Лицо бледное, глаза закрыты, дыхание — частое, поверхностное. На тумбочке стояли пузырьки с лекарствами, стакан воды, надкусанное яблоко. Феликс подскочил к ней, схватил за руку: — Ба! Ба, вы чего? Что случилось? Она открыла глаза. Мутные, уставшие, но узнала. Голос был слабым, едва слышным: — Феликс... Ты пришёл... хорошо... Он потянулся за телефоном: — Я скорую вызову. Она перехватила его руку: — Не надо, была уже. Сказали, давление, сердце... возраст. Лекарства выписали. Я пью. Феликс: — А почему одна? Почему мне не позвонили? Она попыталась улыбнуться: — А зачем? Ты молодой, учишься, работаешь... зачем тебе старухой заниматься? Феликс смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Такая же худая рука, как у мамы перед смертью. Те же синие вены, та же бледность. Сглатывая ком в горле, он сказал: — Вы не старуха, вы... вы моя семья. Бабушка погладила его по руке. Пальцы были холодными: — Скучаю я по нему, по внуку своему. По этому оболтусу. Звонит редко, говорит, что всё хорошо, а сам... сам там, наверное, пропадает. Феликс молчал. Сжимал её руку, боясь, что если отпустит, случится что-то страшное: — Выздоравливайте. Я буду приходить каждый день. Помогать, готовить, убирать. Бабушка покачала головой: — Не надо, ты своё дело делай. Учись. А он... он вернётся. Я знаю. Феликс кивнул. Слёзы стояли в глазах, но он не позволял им упасть. — Я чай поставлю, — сказал он и вышел из комнаты. На кухне он прислонился к стене и зажмурился. Дышал глубоко, считая про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Только бы не разреветься. Только бы не при ней. Потом нашёл заварку, поставил чайник, сел за стол и уставился в одну точку. Перед глазами стояла бабушкина рука. Холодная, слабая. И голос: «Скучаю я по нему». Он тоже скучал. Каждый день. Каждую минуту. Чайник закипел. Феликс заварил чай, отнёс ей в комнату, поправил одеяло, посидел рядом, пока она не уснула. А потом ушёл. Обещал вернуться завтра. И вернулся. И послезавтра. И через неделю. Бабушка пошла на поправку. Медленно, но верно. Феликс таскал продукты, варил супы, мыл полы, слушал её рассказы о Хенджине маленьком. О том, как он впервые взял гитару, как разбил нос соседскому мальчишке, как тащил домой бездомного котёнка. — Он хороший, — говорила бабушка. — Просто жизнь его била. С детства била. Он и ощетинился. А внутри — мягкий. Ты же знаешь. — Знаю, — кивал Феликс. И думал: если такой хороший, почему не звонит? Почему не едет?

***

Деньги перестали приходить в середине третьего месяца. Феликс заметил не сразу. Проверил баланс через неделю после обычного срока — сумма не изменилась. Подумал, что задержка. Ещё через неделю — то же самое. Он написал Хенджину. Коротко: «Деньги не пришли. Всё нормально?» Ответа не было. Через день — ещё одно сообщение: «Ты как?» Тишина. Феликс позвонил. Длинные гудки. Потом сброс. Потом — «абонент временно недоступен». Он звонил ещё. Много раз. В разное время суток. Результат был один. Джисон предположил: — Может, у него проблемы? Телефон потерял или ещё что. Феликс глухо ответил: — Деньги тоже перестал слать. Джисон: — Ну... мало ли. Сам в трудную ситуацию попал. Феликс: — А мог бы написать. Джисон согласился: — Мог бы, но люди разные бывают. Феликс сидел на своей кровати, сжимая телефон в руках. На экране — старая фотография. Хенджин смеётся, показывает язык. Феликс: — Он обещал. Обещал, что будет писать. Что вернётся. Джисон вздохнул: — Обещания. Знаешь, сколько их в жизни не сбывается? Феликс убрал телефон в карман: — Знаю. но не его. Они помолчали. Джисон спросил: — Что будешь делать? Феликс ответил: — Жить дальше, работать, учиться. Что ещё? Джисон: — Правильно. Но внутри, в самой глубине, что-то оборвалось. Та самая ниточка, которая держала всё это время. Денег больше не было. Звонков не было. Сообщений не было. Только тишина. И пустая комната.

***

Тот день начался обычно. Феликс проснулся от будильника, умылся, заварил растворимый кофе — настоящий закончился ещё неделю назад. Посмотрел на телефон. Ни пропущенных. Ни сообщений. Уже две недели тишины. Он оделся, собрал рюкзак и поехал на пару. Лекция по истории литературы тянулась бесконечно. Профессор бубнил что-то о символизме, Феликс смотрел в окно и думал о бабушке. Надо заехать сегодня. Творог купить, она любит творог. И бананы. И тот мягкий хлеб, который она жуёт беззубым ртом. После пар он забежал в магазин. Взял творог, бананы, хлеб, ещё молока — мало ли. Денег почти не осталось, но на это хватило. Дверь в бабушкин дом была не заперта. Она всегда оставляла для него. Феликс крикнул с порога: — Ба, я пришёл! Тишина. Он повторил громче: — Ба? Ни звука. Феликс прошёл на кухню. Пусто. Чайник холодный, на столе недопитая кружка чая, рядом надкусанное печенье. Всё как будто она только что вышла. Странное чувство шевельнулось в груди. Он пошёл в комнату — никого. В спальню. Она лежала на кровати. Феликс замер в дверях. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Она лежала на спине, руки поверх одеяла сложены, глаза закрыты. Лицо спокойное, будто спит. Только слишком бледное. И губы синие. Совсем синие. Феликс позвал шепотом: — Ба, вы чего? Вы спите? Она не отвечала. Он подошёл ближе. Коснулся её руки. Холодная. Твёрдая. Не такая, как у живых. Его голос сорвался: — Ба! Ба, проснитесь. Я творог принёс. Вы же любите творог. Она молчала. Феликс опустился на колени рядом с кроватью. Взял её руку в свои, попытался согреть дыханием. Рука не теплела. Феликс прошептал: — Не надо, не надо так. Вы не можете. Вы же поправлялись. Вы же смеялись. Вы же сказали, что он вернётся. Он смотрел на её лицо, на седые волосы, разбросанные по подушке, на морщины, которые стали глубже, чем при жизни. И не мог поверить. Он сидел так долго. Очень долго. Пока не затекли ноги, пока не стемнело за окном. Потом встал, поправил одеяло, поцеловал её в лоб. Холодный, чужой. Вышел на крыльцо. Достал телефон. Хенджин. Гудки. Длинные, бесконечные. Потом сброс. Он написал сообщение. Короткое, чёткое: «Бабушка умерла. Ты нужен». Отправил. Посмотрел на экран. Доставлено. Не прочитано. Он написал ещё. И ещё. И ещё. «Ты где?» «Она тебя ждала» «Она всё время говорила о тебе» «Ты хоть на похороны приедешь?» Тишина. Феликс сидел на крыльце до ночи. Смотрел на звёзды и ждал, что телефон зажужжит. Он не зажужжал. Похороны организовал он сам. Денег своих почти не осталось. Он считал каждую копейку, откладывал на учёбу, на еду, на съёмную квартиру. Но на карте лежали переводы от Хенджина. Тысячи, которые он не трогал, которые копил непонятно для чего. Феликс снял всё. Гроб он выбирал долго. Дубовый, сказали в ритуальном агентстве, самый лучший. Феликс кивнул. Бабушка заслужила лучшее. Венки — живые цветы, не искусственную дрянь. Место на кладбище рядом с дедом, пришлось доплатить, чтобы освободили. Поминки в маленьком кафе рядом с домом — чтобы люди могли поесть, выпить, помянуть. Рабочие в агентстве смотрели на него с сочувствием. Молодой парень, хоронит бабушку, сам всё организует, не просит помощи. Видно, что тяжело, но держится. — Крепкий, — сказал кто-то из них за спиной. Феликс сделал вид, что не слышал. Он обзванивал соседей, знакомых бабушки, тех немногих, кто мог прийти. Голос не дрожал. Слова не путались. Он говорил чётко, как по писаному: «Похороны в субботу, в одиннадцать, потом поминки в кафе "Уют"». Телефон в кармане молчал. Он проверял его каждые пять минут. Сообщения доставлены, не прочитаны. Звонки сброшены. Тишина. — Напиши ему ещё раз, — сказал Джисон, когда они сидели вечером в пустой бабушкиной квартире. — Не буду, — ответил Феликс. Джисон: — Почему? Феликс: — Он не придёт. Откуда он это знал? Не знал. Просто чувствовал. День похорон выдался серым и холодным. Небо затянуло тучами, моросил мелкий дождь, который к обеду обещал превратиться в ливень. Феликс стоял у подъезда в чёрной рубашке, купленной накануне, и ждал машину. Людей собралось человек пятнадцать. Соседи, старушки из бабушкиного дома, пара каких-то дальних родственников, которых Феликс видел первый раз в жизни. Джисон стоял рядом, молчаливый и серьёзный. Гроб выносили рабочие. Феликс хотел помочь, но ему не дали. «Не положено», — сказали. Он шёл за гробом, смотрел на серое небо и думал о том, что бабушка не любила дождь. Всегда говорила: «Хорошая погода — это когда солнце». А сегодня солнца не было. На кладбище было сыро и грязно. Ноги вязли в мокрой земле, дождь капал за воротник. Феликс стоял у края могилы, смотрел, как гроб опускают в яму, и не чувствовал ничего. Только пустоту. Джисон шепнул: — Землю кинь. Феликс взял горсть мокрой земли, бросил на гроб. Глухой звук удара. И всё. Он стоял, пока священник читал молитвы, пока люди подходили прощаться, пока старушки всхлипывали и вытирали глаза платочками. Стоял и смотрел на фотографию на венке. Бабушка на ней была молодой, улыбающейся, с пышными волосами. Совсем не такой, какой он её запомнил. — Помянуть надо, — сказал кто-то. — Помянем, — кивнул Феликс. В кафе было душно и накурено. Люди сидели за длинным столом, ели, пили, говорили тосты. Феликс сидел во главе стола, кивал, улыбался, когда надо, и всё время смотрел на дверь. Он не придёт. Он не придёт. Он не... Дверь открылась. Вошёл какой-то мужик в мокром плаще, извинился, что опоздал. Не Хенджин. Феликс опустил глаза в тарелку. Джисон положил руку ему на плечо: — Держись, ты молодец. Всё организовал. Она бы гордилась. Феликс кивнул: — Ага. Джисон: — Ты поешь хоть. Феликс: — Не хочу. Джисон: — Надо. Феликс послушно взял вилку, поковырял салат. Еда не лезла. Он снова посмотрел на дверь. Пусто. Вечером, когда все разошлись, он остался один в бабушкиной квартире. Сидел на кухне, смотрел на её кружку, на фартук, висящий на крючке, на календарь, где она отмечала дни. Всё было как при ней. Даже пахло ей — старой, родной, бабушкиной. Он взял кружку. Поднёс к лицу. Пахло чаем и ею. Слёзы потекли сами. Тихо, беззвучно. Он даже не всхлипывал — просто сидел и плакал, размазывая слёзы по лицу. Потом достал телефон. Набрал Хенджина. Гудки. Длинные, бесконечные. Феликс слушал их, прижимая телефон к уху, и чувствовал, как внутри что-то обрывается окончательно. Он положил трубку. Посмотрел на экран. Сообщения доставлены. Не прочитаны. Все. Он закрыл глаза и просидел так до утра. А утром пошёл в универ. Потому что надо было жить дальше. Как-то.

***

Пять лет спустя. Сеул встретил Феликса шумом, неоновыми огнями и вечной спешкой. Он стоял на платформе метро, сжимая в руке потрёпанный чемодан, и смотрел, как поезда проносятся мимо, увозя куда-то тысячи таких же, как он. Люди бежали, толкались, смотрели в телефоны. Никому не было дела до парня с чемоданом, который только что приехал покорять этот город. Феликс выдохнул и пошёл на выход. Квартиру они сняли вдвоём с Джисоном. Маленькую, на окраине, с обоями в цветочек и скрипучим лифтом, который вечно ломался. Но свою. Феликс бросил рюкзак на пол, сел на нераспакованную коробку и уставился в окно. Джисон спросил, заходя следом с пакетом продуктов: — Ну как? Нравится? Феликс: — А должно? Джисон: — Мог бы и порадоваться. Диплом есть, работа есть, квартира есть. Что ещё надо? Феликс пожал плечами. Он не знал, что ещё надо. Знал только, что внутри всё ещё сидит та самая пустота, которую не заполнить ни дипломом, ни новой квартирой. Будто прочитав его мысли, Джисон сказал: — Пройдёт, дай себе время. Феликс: — Ага. Они распаковали вещи, разобрали коробки, повесили в прихожей дурацкие часы в виде кота — подарок Джисона. К вечеру квартира начала походить на жильё. Феликс лёг на диван, уставился в потолок и впервые за долгое время позволил себе думать. Он не думал о Хенджине пять лет. Вычеркнул. Стереть пытался — не получилось, но задвинул так глубоко, что иногда казалось — забыл. А сейчас, в этом новом городе, в этой новой жизни, память вдруг полезла наружу. — Прекрати, — сказал он вслух. — Его нет. Забудь. Телефон зажужжал — сообщение от нового начальника с приветствием и списком задач на завтра. Феликс улыбнулся. Работа — лучшее лекарство.

***

Агентство называлось «StarLight Entertainment». Огромный офис в центре Сеула, стеклянные двери, вечно жужжащие кофемашины и толпы красивых людей. Феликс в первый день чувствовал себя не в своей тарелке — слишком ярко, слишком громко, слишком много всего. Но он быстро втянулся. Работа менеджера оказалась адской. Бесконечные звонки, встречи, согласования, графики, капризы звёзд, истерики агентов, вечные дедлайны. Феликс пропадал в офисе с утра до ночи, приползал домой, падал на диван и отключался. Джисон ворчал, что они видятся реже, чем соседи по лестничной клетке, но сам тоже пропадал на своей работе. Он вздыхал: — Мы как два корабля в ночи. Может, хоть в выходные встретимся? Феликс отвечал: — В выходные я работаю. Джисон: — А когда отдыхать будешь? Феликс: — Когда умру. Джисон закатывал глаза, но спорить не лез. За год Феликс объездил полстраны. Сопровождал актёров на съёмках, решал проблемы моделей на показах, договаривался с режиссёрами, продюсерами, фотографами. Он научился улыбаться, когда внутри пусто. Научился говорить комплименты, когда хотелось молчать. Научился быть своим в этом мире, который раньше казался чужим. Именно тогда он и встретил Ли Минхо. Минхо появился в агентстве как ураган. Высокий, худой, с кошачьими глазами и абсолютно невозмутимым выражением лица. Он вошёл в кабинет Феликса без стука, плюхнулся на стул и уставился на него в упор. Он спросил: — Ты новый менеджер? Не поднимая глаз от бумаг, Феликс ответил: — Да, а ты? Минхо: — Минхо, модель. Мне сказали, ты будешь со мной работать. Феликс поднял глаза. И замер. Перед ним сидел тот самый Минхо, чьё лицо светилось на билбордах по всему Сеулу. Та самая улыбка, те самые глаза, которые смотрели с обложек глянца. Только вживую он казался... проще. Обычнее. Почти домашним. Феликс выдохнул: — Ты? Минхо усмехнулся: — А что, не похож? Расслабься, я не кусаюсь. Если только не попросят. Феликс не знал, смеяться или обижаться. В итоге просто кивнул: — Ладно. Давай знакомиться. Минхо оказался тем ещё типом. Он мог сорвать съёмку, потому что «не выспался». Мог уйти с показа, если ему не нравился свет. Мог послать самого крутого фотографа и при этом оставаться востребованным. Все в агентстве его боялись, никто не знал, как к нему подступиться. Феликс нашёл подход случайно. Он сказал однажды, когда Минхо в очередной раз капризничал: — Слушай, ты можешь сколько угодно ломаться, но контракт подписан. Если хочешь валить — вали, я тебя держать не буду. Но тогда не жалуйся, что работы нет. Минхо посмотрел на него долгим взглядом. Потом вдруг улыбнулся: — А ты интересный. Ладно, поехали. С тех пор они работали как часы. Феликс организовывал, Минхо делал. Идеально, чётко, без лишних вопросов. Между ними установилась странная связь — не дружба, не любовь, а что-то среднее. Понимание без слов. — Ты чего такой грустный всё время? — спросил Минхо однажды, когда они сидели в машине между съёмками. Феликс отмазнулся: — Не грустный. Минхо: — Грустный. Я вижу. Феликс промолчал. Минхо пожал плечами: — Ладно, не хочешь — не говори. Но если захочешь — я умею слушать. — Спасибо, — тихо сказал Феликс. Они сидели в тишине, глядя на дождь за окном. Феликс думал о том, что этот странный, надменный, капризный Минхо оказался самым нормальным человеком из всех, кого он встретил в этом городе. Феликс вдруг сказал: — Ты как кот. Минхо: — Чего? Феликс: — Сам по себе. Гуляешь, где хочешь, делаешь, что хочешь. Но если к тебе найти подход — ты мурчишь. Минхо хмыкнул: — А ты как собака преданный, ответственный, вечно за всех переживаешь. Тоже мне, нашёл сравнение. Феликс улыбнулся. Впервые за долгое время. Их совместные проекты становились всё успешнее. Минхо получал лучшие контракты, Феликс — премии. Они стали командой, о которой говорили в агентстве. «Минхо и его тень», — шутили коллеги. Минхо сказал, когда услышал это: — Ты не тень, ты мой якорь. Феликс не понял: — Якорь? Минхо: — Ну да. Без тебя я бы давно уплыл куда-нибудь. Феликс смущался, но было приятно. Они могли работать сутками, а потом сидеть в какой-нибудь забегаловке, есть рамён и молчать. Минхо не лез в душу, но Феликс знал: если что — он рядом. И всё же, даже в самые лучшие моменты, где-то в глубине шевелилась та самая обида. На Хенджина. Который не приехал. Не позвонил. Не написал. — Ты опять улетел, — заметил Минхо однажды. Феликс: — Что? Минхо: — Мыслями. Ты часто так делаешь. Смотришь в одну точку и не здесь. Феликс промолчал. Минхо встал, хлопнул его по плечу: — Ладно, не хочешь говорить — не надо. Но если этот кто-то причиняет тебе боль, может, пора его отпустить? Феликс ответил: — Я уже отпустил. Минхо: — Врёшь. Феликс посмотрел на него. Минхо улыбался, но в глазах была грусть. Феликс: — Ты тоже не всё рассказываешь. Минхо согласился: — Не всё, но я хотя бы не притворяюсь, что всё хорошо. Они рассмеялись. И пошли на следующую съёмку.

***

Жизнь налаживалась. Феликс работал, зарабатывал, строил карьеру. У него была квартира, друг Джисон, странный, но надёжный коллега Минхо. Он почти не вспоминал прошлое. Почти. Иногда, по ночам, когда город затихал, он смотрел в потолок и думал: а что, если бы он тогда приехал? Что, если бы всё сложилось иначе? Ответа не было. Только тишина. И новая встреча, которая была уже совсем близко.

***

Лифт в агентстве сломался ровно в тот момент, когда Феликс больше всего опаздывал. — Да твою ж, — выдохнул он, глядя на тёмный экранчик над дверями. Двенадцатый этаж. Пешком. С утра. Он ненавидел лестницы. Ненавидел этот бесконечный подъём, эти пролёты, которые не кончались, эту одышку, которая начиналась уже на пятом. Но выбора не было — через полчаса встреча с Минхо, а Минхо опазданий не прощал никому, даже своему любимому менеджеру. Феликс вздохнул и толкнул дверь на лестницу. На четвёртом этаже он уже запыхался. На шестом начал жалеть, что вчера съел ту пиццу. На восьмом услышал за спиной шаги. Кто-то бежал. Быстро, тяжело, сбиваясь с ритма. Феликс посторонился, пропуская, но шаги вдруг стали ближе, и знакомый голос выдохнул: — Стой! Феликс обернулся. Джисон нёсся по лестнице, держа в руках камеру, и выглядел так, будто за ним гналась стая голодных волков. Лицо красное, волосы растрёпаны, глаза выпучены. Феликс удивился: — Ты чего? Джисон пытался отдышаться и одновременно показывать рукой куда-то вниз: — Там... там... На площадке... Минхо! Феликс: — Что Минхо? Джисон: — Я его снимал! Думал, он на съёмках, а он там... на заднем дворе... с сигаретой... Я просто щёлкнул пару кадров, а он заметил! И теперь бежит за мной! Феликс, он меня убьёт! Феликс хотел сказать, что Минхо не убивает папарацци, что он просто строит из себя недотрогу, а на самом деле довольно безобидный. Но не успел. Снизу донеслись шаги. Тяжёлые, уверенные, неумолимые. Джисон вжался в стену: — Спрячь меня, пожалуйста. Феликс развёл руками: — Куда я тебя спрячу? На лестнице даже шкафа нет. Шаги приближались. И через несколько секунд на лестничной клетке появился Минхо. Он выглядел... странно. Злым, да, но не убийственно. Скорее раздражённым, как кот, которого разбудили среди дня. Но глаза его светились каким-то другим огнём — не гневом, а любопытством. И на губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка. Останавливаясь в паре метров от Джисона, он выдохнул: — Попался. Джисон вжался в стену сильнее. Камера в его руках дрожала. Феликс шагнул вперёд, вставая между ними: — Минхо, это мой сосед. Он не хотел... Минхо перебил, не сводя глаз с Джисона: — Я знаю, что он твой сосед. Я уже полгода вижу его у подъезда с камерой. Феликс замер. Джисон побелел: — Чего? Минхо скрестил руки на груди, прислонился к перилам: — Того. Думаешь, я не замечаю? Высокий, тощий, вечно в капюшоне, с объективом наперевес. Ты ещё в кустах прятался в прошлый вторник. Джисон открывал и закрывал рот, не в силах вымолвить ни слова: — И ты всё это время... Минхо: — Всё это время ждал, когда ты подойдёшь и познакомишься нормально, а не будешь прятаться за углами, как нашкодивший котёнок. Феликс переводил взгляд с одного на другого и чувствовал себя абсолютно лишним. Такое выражение лица у Минхо он видел впервые — не капризное, не надменное, а... заинтересованное. Почти нежное. Джисон: — Я... я думал, ты прогонишь, если узнаешь, что я папарацци. Минхо усмехнулся: — А ты не папарацци, ты фотограф, который пока не нашёл своего клиента. Джисон: — И ты хочешь стать моим клиентом? Минхо: — Хочу посмотреть, что ты наснимал. Минхо протянул руку. Джисон смотрел на неё, не веря. Минхо поторопил: — Давай сюда, не съем я твою камеру. Джисон отдал. Минхо взял её осторожно, почти бережно, и начал листать снимки. Тишина на лестнице стала звенящей. Феликс затаил дыхание. Джисон, кажется, вообще перестал дышать. Останавливаясь на одном кадре, Минхо тихо сказал: — Это я, на заднем дворе. Когда никто не видит. На снимке он стоял, прислонившись к стене, с сигаретой в руке, и смотрел куда-то вверх. Уставший, растрёпанный, без макияжа, без улыбки. Живой. Джисон выдохнул: — Да. Минхо перелистнул: — А это? Джисон: — Ты в кофейне. Вчера утром. Ты пил американо и смотрел в окно. Я подумал, что в этом есть что-то... грустное. Минхо: — Грустное? Джисон: — Нет, красивое. Красиво-грустное. Не знаю, как объяснить. Минхо листал дальше. Снимок на съёмках, где он смеялся над чем-то, не замечая камеры. Снимок в машине, где он дремал, откинув голову на сиденье. Снимок на крыльце агентства, где он просто стоял и ждал, глядя на часы. Все они были живыми. Настоящими. Без фальши и позы. Минхо поднял глаза. В них плескалось что-то такое, от чего Феликсу стало неловко: — Ты давно меня снимаешь? Джисон честно признался: — Полгода, с тех пор как увидел тебя впервые. Ты шёл по улице, и на тебя никто не смотрел. Ты был просто человеком. А я подумал — вот как надо снимать звёзд. Как людей. Минхо молчал долго. Очень долго. Но наконец сказал: — Хочешь работу? Джисон: — Чего? Минхо: — Работу. Будешь снимать меня. Не для глянца, не для рекламы. Для меня. Когда захочу. Сколько захочу. Как захочешь. Джисон смотрел на него, открыв рот: — Ты серьёзно? Минхо: — А я похож на шутника? Минхо протянул ему камеру. Их пальцы соприкоснулись. Джисон вздрогнул. Феликс кашлянул. Громко. Демонстративно: — Я, наверное, пойду. У меня там... встреча. Через полчаса. На двенадцатом. — Иди, — бросил Минхо, не отрывая взгляда от Джисона. Феликс переводил взгляд с одного на другого: — А вы? Вы тут... нормально? — Нормально, — ответили они хором. Феликс вздохнул и пошёл наверх. Через пару пролётов он не выдержал и оглянулся. Джисон и Минхо стояли на лестничной клетке, глядя друг на друга. Минхо что-то говорил, жестикулируя. Джисон слушал и улыбался. Впервые за всё время знакомства Феликс видел соседа таким — расслабленным, счастливым, почти светящимся. — Ну дела, — пробормотал Феликс и полез дальше. В тот вечер Джисон не вернулся домой. Феликс сделал вид, что ничего не заметил. Утром Джисон приполз счастливый, с камерой в руках и дурацкой улыбкой на лице. — Мы встречаемся, — сказал он вместо приветствия. Феликс притворился: — С кем? Джисон: — С Минхо, балда! Мы встречаемся с Минхо! Феликс налил ему кофе: — Поздравляю, только если он разобьёт тебе сердце, я с ним работать откажусь. Джисон улыбнулся: — Не разобьёт, он обещал. Феликс смотрел на него и думал, что впервые за долгое время видит друга по-настоящему счастливым. И где-то в глубине души шевельнулась та самая обида. На Хенджина. Который когда-то тоже обещал. — Ты чего? — спросил Джисон, заметив его лицо. Феликс улыбнулся: — Ничего, рад за тебя. Джисон обнял его и убежал на новую встречу. А Феликс остался один в пустой квартире. И впервые за долгое время позволил себе подумать: а что, если бы тогда всё сложилось иначе? Но ответа не было. Как всегда.

***

После того дня на лестнице всё изменилось. Джисон теперь пропадал у Минхо чаще, чем дома. Феликс привык к пустой квартире, к одиноким вечерам, к тому, что утром на кухне его ждала только холодная кофеварка. Он не обижался. Честно. Джисон заслужил счастье. — Ты точно не против? — спрашивал Джисон каждый раз, когда уходил. — Иди уже, — отмахивался Феликс. — А то опоздаешь. — Ты лучший, — Джисон чмокал его в щёку и вылетал за дверь. Феликс оставался один. Пил кофе, смотрел в окно, думал о работе. О работе думать было легче, чем о чём-то другом. Работы стало много. Очень много. Минхо взлетел. После того как Джисон начал снимать его «живые» фото, на Минхо посыпались предложения. Бренды хотели именно эту эстетику — настоящую, невымученную, честную. Феликс разрывался между переговорами, съёмками, показами, контрактами. В агентстве им восхищались. — Ты машина, — говорили коллеги. — Как ты всё успеваешь? — Не сплю, — усмехался Феликс. — А отдыхать? — Потом. Ему подкидывали других звёзд. Многообещающих айдолов, перспективных актёров, моделей с хорошими данными. Феликс вежливо отказывался. — Я сосредоточен на Минхо, — объяснял он начальству. — Если распыляться, потеряем фокус. Начальство согласно кивало. Минхо приносил слишком много денег, чтобы спорить. Всё рухнуло в обычный вторник. Феликс сидел в офисе, пил уже четвёртую чашку кофе и правил график съёмок, когда на почту пришло уведомление. Письмо от неизвестного отправителя. Без темы. Он открыл. И замер. Файлы. Много файлов. Фотографии, видео, скриншоты переписок. Всё, что могло уничтожить Минхо. Старые фото с вечеринок, где он был не в лучшей форме. Переписки, вырванные из контекста. Видео, где он матерился на съёмочной площадке, уставший и злой. Всё это, попав в сеть, разнесло бы его карьеру в щепки. Феликс перечитал сопроводительное письмо. Короткое, деловое: «Хотите, чтобы это не ушло в прессу? Свяжитесь со мной». Шантаж. Феликс откинулся на спинку кресла и выдохнул. В груди закипала злость. Не на шантажиста — на себя. На то, что не предусмотрел. На то, что в этой грязной игре всё ещё оставались дыры. Он думал несколько минут. Потом достал телефон, набрал Минхо: — Ты где? Голос Минхо звучал устало: — На съёмках, а что? Феликс: — Приедешь, как освободишься. Разговор есть. Минхо: — Серьёзный? Феликс: — Серьёзный. Минхо приехал через три часа. Джисон с ним — уже не разлей вода. Феликс закрыл дверь кабинета, разложил перед ними файлы. — Это пришло сегодня, — сказал он. — Нас шантажируют. Минхо побледнел. Джисон схватил его за руку. Минхо: — Что будем делать? Феликс смотрел на них. На Минхо, который впервые выглядел не надменным котом, а испуганным человеком. На Джисона, который сжимал его руку так, будто боялся потерять. И решение пришло само: — Мы не будем платить. Мы используем это. Минхо не понял: — Что? Феликс: — Чёрный пиар. Если эти фото всё равно выйдут, мы выпустим их сами. Но не как компромат, а как историю. Историю о том, как ты ошибался, падал, вставал. О том, что ты живой человек, а не картинка. Минхо смотрел на него, не веря: — Ты хочешь... сделать из этого пиар? Феликс поправил: — Я хочу сделать из этого правду. Ты не идеальный. Никто не идеальный. Но именно за это тебя любят твои фанаты. За честность. Минхо: — А если не сработает? Феликс: — Сработает. Я не дам тебе упасть. Джисон переводил взгляд с одного на другого. Потом вдруг улыбнулся: — Я знал, что ты гений. Феликс покачал головой: — Я не гений, просто устал от лжи. Они запустили кампанию через неделю. Феликс подготовил пост. Не извинение, не оправдание — просто честный рассказ. О том, как Минхо пришёл в индустрию, как ошибался, как срывался, как учился заново. Джисон сделал серию фотографий — без прикрас, без ретуши. Уставший Минхо после съёмок, злой Минхо, смеющийся Минхо, Минхо с сигаретой в три часа ночи. Пост разлетелся за сутки. Комментарии были разными. Кто-то писал, что это пиар. Кто-то — что они потеряли доверие. Но большинство... большинство поняло. «Он живой», — писали в комментариях. «Мы тоже такие», «Спасибо за честность», «Теперь я уважаю его ещё больше». Шантажист исчез. Его угрозы потеряли силу. Минхо сидел в кабинете Феликса, читал комментарии и не верил: — Это сработало.Реально сработало. Феликс улыбнулся: — Я же говорил. Минхо посмотрел на него долгим взглядом. Потом встал, подошёл и обнял. Крепко, по-настоящему: — Ты лучший менеджер на свете. Феликс: — Я просто делаю свою работу. Минхо: — Ты делаешь больше, чем работу. Ты спасаешь людей. Феликс хотел отшутиться, но в горле стоял ком. Он спас. Снова. Как когда-то его самого спасли. После той истории Минхо взлетел окончательно. Контракты сыпались один за другим. Бренды выстраивались в очередь. Ему предложили роль в дораме — первую, но очень громкую. Феликс разрывался между переговорами, съёмками, репетициями. Джисон был рядом всегда. Снимал, поддерживал, любил. — Ты как? — спрашивал он Феликса, когда они случайно пересекались в коридорах агентства. Феликс отвечал: — Нормально. Джисон: — Врёшь. Феликс: — Нет. Джисон вздыхал: — Ладно, заходи в гости. Минхо скучает по тебе. Я скучаю. — Зайду, — обещал Феликс. И не заходил. Потому что работа была единственным, что спасало от мыслей. От воспоминаний. От того, кто когда-то тоже обещал вернуться.

***

Однажды вечером, когда Феликс сидел в офисе допоздна, в дверь постучали. — Войдите, — сказал он, не поднимая головы от бумаг. Дверь открылась. Вошёл Минхо. Феликс удивился: — Ты ещё здесь? Минхо подошел к столу: — Я за тобой. Джисон сказал, что ты неделю не выходишь из офиса. Это правда? Феликс: — Работы много. Минхо: — Работы всегда много. Ты должен отдыхать. Феликс промолчал. Минхо сел напротив, посмотрел на него долгим взглядом: — Я знаю, что ты бежишь, не знаю от чего, но знаю. И не лезу. Но если захочешь рассказать — я рядом. Феликс поднял глаза. Впервые за долгое время кто-то говорил с ним так. Без жалости, без любопытства, просто — я рядом. — Спасибо, — тихо сказал он. Минхо встал: — Не за что, пошли есть. Джисон пиццу заказал. Твою любимую. Феликс: — Откуда он знает мою любимую? Минхо: — Он твой друг. Друзья знают. Феликс улыбнулся. Впервые за долгое время: — Иду. Они вышли из офиса вместе. За окном горел ночной Сеул. Впереди была пицца, разговоры, тепло. Феликс думал о том, что жизнь, кажется, налаживается. Работа есть. Друзья есть. Будущее есть. А прошлое... прошлое пусть остаётся прошлым.

***

Съёмки дорамы оказались адом. Не потому что Минхо плохо играл — он выкладывался на полную. А потому что он был Минхо. Капризным, требовательным, вечно недовольным Минхо, который умудрялся доводить до белого каления даже самых терпеливых людей на площадке. Феликс сидел в углу с ноутбуком и делал вид, что занят отчётами. На самом деле он просто ждал, когда Минхо в очередной раз взорвётся, чтобы подскочить и тушить пожар. — Стоп! Снято! — крикнул режиссёр. — Минхо, отлично! Давай ещё дубль, но чуть мягче, хорошо? Минхо приподнял бровь: — Мягче? Я тут, между прочим, трагическую сцену играю, а не сопли развожу. Режиссер: — Я понимаю, но... Минхо: — Ничего ты не понимаешь. Феликс вздохнул. Началось. Джисон, который сидел рядом с камерой наперевес, тихо хихикнул. Феликс шепнул: — Чего ржёшь? Джисон: — Смотрю, как ты нервничаешь. Расслабься. Он просто куражится. Феликс: — Он просто сведёт меня в могилу раньше времени. Джисон: — Зато весело. Феликс закатил глаза. Следующие три часа съёмок прошли относительно спокойно. Минхо ругался только пять раз, разбил одну чашку (не нарочно, просто задел локтем) и дважды уходил в гримёрку «подумать о жизни». Феликс считал это прогрессом. К вечеру снимали сцену в кафе. Герой Минхо должен был пить кофе, смотреть в окно и выглядеть задумчивым. Задача простая, но именно на простых сценах случалось самое интересное. Режиссер крикнул: — Мотор! Минхо взял чашку, поднёс к губам, сделал глоток. И замер. — Стоп! — заорал он. — Что это?! Режиссер растерялся: — Кофе. Минхо: — Это не кофе! Это отрава! Кто мне это налил?! На площадку выбежала перепуганная ассистентка: — Это бутафорский кофе, для съёмок. Минхо вскочил: — Бутафорский?! Я три года пью только американо без сахара, а ты мне суёшь эту бурду?! Феликс закрыл лицо руками. Джисон уже не скрываясь ржал в углу. Феликс подошёл к нему: — Минхо, успокойся. Это просто сцена. Минхо: — Я не могу играть, когда меня травят химией! Феликс: — Тебя не травят. Ты просто делаешь вид, что пьёшь. Минхо: — А если я привыкну и потом настоящий кофе разлюблю? Феликс моргнул. Несколько раз: — Ты серьёзно? Минхо: — Я абсолютно серьёзен! Джисон уже сполз по стене и тихо всхлипывал от смеха. Режиссёр смотрел на них с выражением лица, которое ясно говорило: «И зачем я в это ввязался?». Феликс вздохнул: — Ладно, сейчас принесут тебе нормальный кофе. Из дома. Из твоего любимого места. Минхо: — Из «Bean There»? Феликс: — Из него. Минхо: — Сладкий? Феликс: — Без сахара. Как ты любишь. Минхо подозрительно сощурился, но кивнул: — Хорошо. Жду. Феликс развернулся и пошёл к выходу. Джисон крикнул: — Ты куда? Феликс рявкнул: — За кофе! А ты сиди здесь и следи, чтобы он ничего не разнёс! Джисон вытер слёзы и кивнул: — Будет сделано, командир. Феликс бежал до кофейни два квартала. Кофе в «Bean There» стоил бешеных денег, но Минхо признавал только его. Феликс купил два стакана — для Минхо и для себя, потому что без кофеина он бы просто не выжил. Вернулся через двадцать минут. Запыхавшийся, но с драгоценным грузом. Минхо сидел в своём кресле, надутый как мышь на крупу. Увидев стакан, ожил: — Принёс? Феликс: — Держи. Минхо отпил. Глаза его закрылись от удовольствия: — Это оно, настоящее. Режиссер осторожно спросил: — Снимать будем? Минзо кивнул: — Будем, но кофе оставьте. Я буду пить настоящий. Режиссер: — Но в кадре... Минхо: — В кадре я буду пить настоящий. Это добавит реализма. Режиссёр хотел возразить, но посмотрел на Феликса. Феликс красноречиво провёл пальцем по горлу. Режиссёр понял. — Хорошо, — сказал он. — Давайте дубль шесть. Минхо, пьёшь кофе, смотришь в окно. Минхо отмахнулся: — Я знаю, гоните уже. Дубль шесть прошёл идеально. Минхо пил свой любимый американо, смотрел в окно и выглядел таким задумчивым и красивым, что даже режиссёр забыл обижаться. — Снято! — крикнул он. — Минхо, ты гений! — Я знаю, — ответил Минхо, не оборачиваясь. Джисон подошёл к Феликсу, хлопнул его по плечу: — Ты как? Жив? Феликс ответил честно: — Не знаю. Кажется, я поседел. Джисон улыбнулся: — Ничего, зато весело. Феликс: — Это ты так думаешь. Вечером, когда съёмки закончились, Минхо подошёл к Феликсу. В руках у него был второй стакан кофе — нетронутый. — Это тебе, — сказал он. — За то, что бегал. Феликс смотрел на стакан, не веря: — Ты... мне? Минхо закатил глаза: — А что, нельзя? Бери, пока не передумал. Феликс взял. Кофе был ещё горячим. И вкусным. Самым вкусным, что он пил за последние месяцы. — Спасибо, — тихо сказал он. Минхо махнул рукой: — Не за что. Ты хороший, Феликс. Правда. Извини, что я иногда бываю... Феликс: — Собой? Минхо: — Ну да. Феликс улыбнулся: — Я привык, уже не страшно. Минхо усмехнулся и ушёл к Джисону, который ждал его у выхода с камерой наперевес. Феликс остался один. С кофе в руках и странным чувством, что, кажется, он здесь не просто чужой менеджер. Кажется, он здесь свой. И от этого почему-то хотелось плакать. Но он не плакал. Он просто пил кофе и смотрел, как Джисон обнимает Минхо прямо посреди съёмочной площадки, а тот не возражает. — Идиоты, — прошептал Феликс и улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему.

***

Приглашение пришло на плотной кремовой бумаге с золотым тиснением. Феликс вертел его в руках, разглядывая витиеватый шрифт и вензеля. — Закрытая вечеринка, — прочитал он вслух. — Только для своих. От кутюр, бриллианты, шампанское рекой. Минхо лениво развалился на диване в его кабинете, листая ленту в телефоне: — И кто организатор? Феликс: — Не указано. Скорее всего, какой-то продюсер или инвестор. Хотят собрать элиту. Минхо: — Ну и поедем. Феликс: — Ты уверен? Там могут быть папарацци. — Папарацци? — Минхо хмыкнул и кивнул в сторону Джисона, который тут же сделал вид, что не подслушивает. — У меня теперь свой, личный. Остальные не страшны. Джисон расплылся в улыбке: — Я с вами, кстати. Феликс заметил: — Ты не приглашён. Джисон: — Я как бы по работе. Буду снимать, как Минхо пьёт шампанское и строит из себя светского льва. Минхо сделал вид, что обиделся: — Я не строю, я светский лев по праву рождения. Джисон напомнил: — Ты родился в том же городе, что и я. Там даже супермаркета нормального не было. Минхо парировал: — Это была творческая натура, ищущая уединения. Феликс закатил глаза: — Едем. Все трое. Только, Джисон, камеру не свети. Если это закрытая вечеринка, значит, снимки без разрешения публиковать нельзя. Джисон пообещал: — Я для себя поснимаю, для семейного альбома. Минхо фыркнул, но было видно, что ему приятно. Дом за городом оказался дворцом. Феликс вышел из машины и замер. Трёхэтажный особняк в стиле неоклассицизма сиял огнями, будто новогодняя ёлка. Колонны, лепнина, широкая лестница, устланная красной дорожкой. У входа толпились гости — лица, которые Феликс видел только на обложках журналов. — Ничего себе, — выдохнул он. Минхо взял его под руку: — Это ещё не всё, внутри ещё круче. Готовься, сейчас у тебя глаза лопнут. Феликс: — Они уже лопаются. Внутри было роскошно. Золото, мрамор, хрустальные люстры, живые цветы в вазах размером с Феликса. Гости плавали по залам, как дорогие рыбы в аквариуме. Кто-то смеялся, кто-то целовался в углах, кто-то пил шампанское прямо из горла, не стесняясь. Феликс прошептал: — Боже, это какой-то цирк. Минхо поправил его: — Это шоу-бизнес. Расслабься и получай удовольствие. Джисон уже где-то потерялся, делая вид, что меняет объектив, а на самом деле щёлкая всё подряд. Феликс заметил, как он ловко спрятался за колонну, чтобы снять двух популярных актрис, которые громко ссорились у фуршетного стола. Минхо усмехнулся: — Профессионал. Феликс напомнил: — Он твой. Минхо: — Знаю. Горжусь. Они прошли в главный зал, где играла живая музыка. На небольшой сцене пианист исполнял что-то джазовое, гости танцевали или делали вид, что танцуют. Феликс взял с подноса бокал шампанского, просто чтобы занять руки. — Феликс, — вдруг сказал Минхо, — ты только посмотри, кто там. Феликс проследил за его взглядом. У противоположной стены, прислонившись к мраморной колонне, стоял парень. Высокий, с идеальной осанкой, в безупречном чёрном костюме и с таким же надменным выражением лица, как у Минхо. Феликс: — Кто это? Минхо: — Ким Сынмин айдол из «Luminous». Говорят, у них там своя атмосфера. Феликс: — Какая? Минхо: — Как у нас, только хуже. Он такой же капризный, как я. Феликс хмыкнул: — Таких как ты больше нет. Минхо довольно улыбнулся: — Вот это комплимент. Пойдём, познакомлю. Феликс: — Зачем? Минхо: — Интересно же. Они подошли к Сынмину. Тот обернулся, окинул их оценивающим взглядом и лениво улыбнулся. — Минхо, — сказал он. — Давно не виделись. Минхо кивнул: — Сынмин, ты сегодня один? Без свиты? — Свита устала. Я её отпустил. А ты? — Сынмин посмотрел на Феликса. — Это кто? Сынмин: — Мой менеджер, Феликс. Сынмин приподнял бровь: — Менеджер? А почему он такой зажатый? Феликс покраснел: — Я не зажатый, просто... здесь слишком много золота. Сынмин вздохнул: — Это точно, я уже устал от этого блеска. Иногда хочется просто в майке и трениках посидеть дома, а не вот это всё. Минхо подхватил: — И не говори, меня уже тошнит от шампанского. Хочется пива и пиццы. Сынмин оживился: — О, пицца! Ты любишь с ананасами? Минхо: — С ума сошёл? Ананасы на пицце — это преступление. Сынмин: — Это божественно! Минхо: — Ты еретик! Сынмин: — А ты консерватор! Феликс смотрел на них и не верил глазам. Две звезды, кумиры миллионов, стояли посреди роскошного особняка и спорили о пицце с ананасами, как старые друзья на кухне в общаге. Сынмин махнул рукой: — Ладно, давай потом закажем и поспорим. Тут есть одно место... — Он заговорщицки понизил голос. — Они привозят прямо в гримёрку, если хорошо попросить. Минхо: — Серьёзно? Сынмин: — Абсолютно. Я уже три раза заказывал. Никто не знает. Минзо восхитился: — Ты гений. Сынмин: — Я знаю. Феликс оставил их спорить о достоинствах разных сортов сыра и пошёл искать балкон. Ему нужно было проветрить голову. Слишком много всего. Слишком ярко. Слишком. Он нашёл дверь в конце длинного коридора, толкнул и вышел наружу. Балкон был огромным. Каменные перила, мраморный пол, вид на ночной Сеул, рассыпавшийся огнями внизу. Феликс подошёл к краю, опёрся руками и вдохнул. И тут начался дождь. Сначала мелкий, почти незаметный. Потом сильнее. Капли застучали по мрамору, по волосам, по плечам. Феликс не уходил. Стоял и смотрел, как город расплывается за пеленой воды. Он думал. О том, как десять лет назад сидел на крыше гаража в своём сером городишке и мечтал о чём-то большем. Как мёрз в сарае, потому что отец выгнал из дома. Как бабушка кормила его супом и говорила, что всё будет хорошо. Как Хенджин обещал вернуться. Как Хенджин не вернулся. А теперь он здесь. В особняке, где стоимость одной люстры равна его годовой зарплате несколько лет назад. Он менеджер звезды. Он решает вопросы. Он крутит бабки. — Как же так вышло? — прошептал он в дождь. Дождь не отвечал. Как всегда. — Ты бы видела меня сейчас, ба, — сказал Феликс громче. — Я в золоте купаюсь. Почти. Он усмехнулся своим словам. За спиной скрипнула дверь и раздался голос Джисона: — Ты чего тут мокнешь? Феликс: — Дышу. Джисон: — Под дождём? Феликс: — Лучше, чем под золотом. Джисон подошёл, встал рядом. Тоже подставил лицо дождю: — Красиво, хотя я бы сейчас лучше пиццу с ананасами. Феликс: — Ты слышал тот спор? Джисон: — Весь дом слышал. Минхо уже нашёл единомышленников. Какая-то актриса из его дорамы поддерживает его версию без ананасов. Там целая война разгорается. Феликс рассмеялся. Впервые за вечер — по-настоящему: — Они безумцы. Джисон поправил: — Они наши безумцы. Ты как? Феликс: — Нормально. Джисон: — Врёшь. Феликс: — Немного. Джисон положил руку ему на плечо: — Ты молодец, Феликс. Правда. Посмотри, где мы сейчас. Это ты всё сделал. Феликс: — Не я. Минхо. Джисон: — Минхо — талант. А ты — мозг. Без тебя он бы давно разбился о скалы шоу-бизнеса. Феликс промолчал. Смотрел на огни города: — Знаешь, о чём я думаю? Джисон: — О чём? Феликс: — Что из той грязи, из которой я вышел, вообще можно было выбраться. Я не верил, но выбрался. Джисон улыбнулся: — И правильно. Грязь — это не приговор. Это просто старт. Феликс: — Ты философ. Джисон: — Я фотограф. Это одно и то же. Они стояли под дождём, мокрые, но почему-то счастливые. — Пошли внутрь, — сказал Джисон. — А то простудишься, и Минхо останется без своего гениального менеджера. Феликс: — И без кофе. Джисон: — И без кофе. Это главное. Феликс улыбнулся и пошёл за ним. Внутри было шумно, ярко, безумно. Но теперь это не пугало. Это было его жизнью. Странной, непонятной, но своей. Он посмотрел на Минхо, который что-то горячо доказывал Сынмину, размахивая бокалом. Феликс услышал обрывок фразы: — В общем, ты должен попробовать пиццу без ананасов, чтобы понять, что такое настоящий вкус! Сынмин парировал: — Ни за что! Ананасы — это любовь! Феликс вздохнул и пошёл разнимать. Работа не ждала. Даже на роскошных вечеринках.

***

День начинался обычно — с кофе, который Феликс не успел допить, и Минхо, который уже капризничал с утра пораньше. — Я не поеду в этой машине, — заявил Минхо, глядя на чёрный микроавтобус, поданный к агентству. — Почему? — устало спросил Феликс, делая глоток из остывшего стакана. Минхо: — В ней вчера везли того актёра из дорамы про врачей. Не помню, как его зовут, но он мне не нравится. Феликс: — Ты серьёзно? Минхо: — Абсолютно. Феликс закрыл глаза. Посчитал до пяти. Открыл: — Минхо, у нас съёмки через час. Другой машины нет. Минхо драматично вздохнул: — Ладно, но ты поедешь со мной и будешь держать меня за руку, если мне станет плохо от его ауры. Феликс: — Я буду держать тебя за руку, если пообещаешь не ныть. Минхо: — Договорились. Они вышли из стеклянных дверей агентства и направились к машине. И тут же попали в засаду. — О боже! Это Минхо! — Минхо оппа! — Смотрите, это правда он! Из-за угла вылетела стайка девушек-подростков. Человек пять, с телефонами наизготовку, с визгами и прыжками. Феликс инстинктивно сделал шаг назад, готовясь прикрывать звезду, но Минхо уже включил свой режим. Радушная маска упала на лицо, как по щелчку. Улыбка, тёплая и открытая, глаза, сияющие добротой, плавные движения — идеальный айдол. — Привет, девочки, — сказал он ласково. — Как вы тут оказались? Одна затараторила: — Мы ждали! Знали, что у тебя сегодня съёмки! Можно фото? Минхо: — Конечно, можно. Минхо позировал, обнимал девушек за плечи, делал селфи, подписывал какие-то бумажки. Феликс отошёл в сторону, прислонился к стене агентства и наблюдал. Он видел эту маску сотни раз. Знаменитости умели её надевать. Но только он знал, что через минуту, когда девочки убегут, Минхо выдохнет, закатит глаза и скажет что-то вроде «надеюсь, у них батарейки сядут, и фото не сохранятся». Но пока — шоу продолжалось. Феликс отвернулся, достал телефон, чтобы проверить почту. И вдруг услышал робкий голос сбоку: — Извините... а можно тоже? Феликс поднял голову. Рядом стояла девушка. Не такая, как те, что визжали вокруг Минхо. Младше, лет пятнадцать, в простой толстовке, с огромными глазами и трясущимися руками. Она сжимала телефон так, будто это была последняя вещь на земле. Она сказала, кивая на Минхо: — Я... я не к нему. Я к вам. Феликс моргнул: — Ко мне? Девушка: — Вы Феликс, да? Менеджер Минхо? Феликс: — Ну... да. Она покраснела: — Я вашу фотографию видела в инстаграме Джисона. Вы там с Минхо на вечеринке. Вы такой... ну... Можно фото? Просто для себя. Я никуда не выложу, честно. Феликс стоял и не мог пошевелиться. В голове было пусто. — Я... — начал он. — Пожалуйста, — девушка смотрела на него с такой надеждой, что отказать было невозможно. Феликс оглянулся на Минхо. Тот, видимо, краем глаза заметил происходящее и чуть заметно кивнул. Подбадривал. Феликс выдохнул: — Ладно, давай. Девушка взвизгнула, подскочила к нему, встала рядом, прижалась плечом. Феликс замер, не зная, куда деть руки. В итоге просто опустил их по швам и улыбнулся — криво, неуверенно, но искренне. Щёлк. Ещё один. Ещё. Девушка засияла: — Спасибо! Вы такой классный! Я ваша фанатка теперь! Она убежала так же быстро, как появилась. Феликс остался стоять, чувствуя, как щёки горят. Он посмотрел на Минхо. Тот уже отпустил свою стайку, девочки убегали, махая руками. Минхо подошёл к Феликсу, ухмыляясь. Минхо: — Ну что, звёздочка, поздравляю с первыми фанатами. — Заткнись, — буркнул Феликс, но улыбку скрыть не мог. Минхо оглядел его с ног до головы: — А она права, кстати. Ты классный. Почему бы и нет? Феликс: — Ты издеваешься? Минхо: — Ни капли. Ты реально крутой менеджер. И выглядишь... ну, нормально. Для менеджера. Феликс: — Это комплимент? Минхо: — Это лучшее, что я могу сказать, не нарушая свой образ высокомерной звезды. Феликс рассмеялся: — Ты невыносим. Минхо: — Я знаю. Пошли уже, а то опоздаем. И аура того актёра меня доконает. Они сели в машину. Минхо уткнулся в телефон, Феликс смотрел в окно и всё ещё улыбался. К нему подошли за фото. Просто так. Не как к тени звезды, а как к человеку. Это было странно. Это было приятно. — Эй, — сказал Минхо, не отрываясь от телефона. — Горжусь тобой. Феликс: — С чего вдруг? Минхо: — Ты не сбежал. Не спрятался. Просто согласился. По-человечески. Это круто. Феликс посмотрел на него. Минхо делал вид, что читает сообщения, но краешек губ подрагивал. — Спасибо, — тихо сказал Феликс. Минхо: — Не за что. Теперь ты тоже звезда. Готовься к толпам фанаток. Феликс: — Ой, заткнись. Минхо засмеялся. Феликс тоже. Машина везла их на съёмки, а за окном проплывал Сеул. Город, который когда-то казался чужим, теперь был домом. И в этом доме у Феликса была не только работа. Были люди, которые его замечали. Даже просто так. Даже на фото. Машина плавно катила по утреннему Сеулу. За окном проплывали неоновые вывески, спешащие люди, бесконечные ряды автомобилей в пробках. Обычный день. Обычная дорога. Обычная рутина. Минхо через пять минут уже заскучал. — Ску-у-учно, — протянул он, откидывая голову на подголовник. — Феликс, развлекай меня. Феликс даже не оторвался от телефона, проверяя почту: — Я тебе что, клоун? Минхо: — Ты мой менеджер. Обязан развлекать звезду. Феликс: — Моя звезда может включить радио. Минхо задумался. Потом лениво потянулся к панели и нажал кнопку. Из динамиков полился лёгкий поп, сменился ритмичным к-попом, потом какой-то балладой. Минхо морщился, переключал, комментировал: — Это скучно... Это было вчера... О, это группа Сынмина, кстати. Феликс краем уха услышал знакомый голос, но даже не поднял головы. Сынмин был хорош, спору нет. Но не его. Минхо переключил снова. И вдруг... Электрогитара. Мощные басы. И голос. Феликс замер. Он узнал бы этот голос из тысячи. Хриплый, чуть надрывный, с той особенной дерзостью, которая когда-то будила его по утрам. Который шептал «я люблю тебя» на крыше гаража. Который обещал вернуться. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Феликс сжал телефон так, что костяшки побелели. Смотрел в экран, но буквы расплывались. В ушах — только этот голос. Только эта песня. Только он. — О, норм, — прокомментировал Минхо. — Кто это? Не слышал раньше. Феликс не ответил. Не мог. Минхо: — Феликс? Он дёрнулся, заставляя себя вернуться в реальность: — А? Не знаю. Какой-то новенький. Минхо прислушался: — Крутой вокал, и гитара огонь. Надо будет узнать, может, познакомимся. У Феликса вырвалось резче, чем хотелось: — Не надо. Минхо повернул голову. Посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. Феликс уткнулся в телефон. Листал ленту, не видя ни одного поста. Пульс колотился, в ушах шумело. Минхо спросил спокойно: — Воду будешь? Феликс: — Что? Минхо: — Воду. Вон там, в подстаканнике. Феликс: — А, да. Спасибо. Феликс взял бутылку, сделал глоток. Руки дрожали. Песня кончилась. Диктор объявил следующего исполнителя, заиграло что-то попсовое и безликое. Феликс выдохнул. Минхо молчал. Не докапывался, не задавал вопросов. Просто сидел и смотрел в окно, давая Феликсу время прийти в себя. — Спасибо, — тихо сказал Феликс через минуту. Минхо: — За что? Феликс: — Что не лезешь. Минхо пожал плечами: — Не моё дело. Но если захочешь рассказать — я рядом. Феликс: — Знаю. Они ехали дальше. За окном проплывал город. В динамиках играла попса. Феликс смотрел на свои руки и думал о том, что голос из прошлого всё ещё имеет над ним власть. И это бесило. — Минхо, — сказал он вдруг. Минхо: — М? Феликс: — Тот исполнитель... если он вдруг выстрелит... я не смогу с ним работать. Минхо посмотрел на него. Долго. Потом кивнул: — Понял. Обещаю, мы никогда не пересечёмся. Феликс выдохнул: — Спасибо. Минхо: — Не за что. Машина свернула к съёмочной площадке. Рабочий день начинался. А прошлое осталось где-то там, за окном, в звуках радио, которые лучше бы никогда не звучали.

***

Было два часа ночи, когда Феликс рухнул на кровать, даже не раздеваясь. Съёмки затянулись до полуночи, потом Минхо захотел есть, потом Джисон потерял где-то запасную карту памяти, потом они втроём полчаса искали её по всей площадке, пока уборщица не нашла её в своём ведре (как она туда попала — загадка, которую никто не хотел разгадывать в два ночи). Феликс закрыл глаза и провалился в сон за три секунды. Ровно через час его разбудил звонок. Голос Минхо в трубке был таким бодрым, будто сейчас не глубокая ночь, а солнечное утро: — Феликс! Ты спишь? Феликс прохрипел: — Спал. Минхо: — Отлично! Значит, выспался. Слушай, у меня идея. Феликс: — Ненавижу твои идеи. Минхо: — Эта гениальная. Мы едем за пиццей. Феликс: — Чего? Минхо: — За пиццей. Я хочу пиццу. Ту, с ананасами. Феликс: — Ты ненавидишь ананасы. Минхо: — Я решил дать им второй шанс. Джисон сказал, что без ананасов пицца — это не пицца. Я хочу проверить. Феликс посмотрел на часы. Три ночи. Фелткс: — Минхо, сейчас три часа. Минхо: — И что? В Сеуле полно круглосуточных пиццерий. Ты же мой менеджер, ты должен удовлетворять мои потребности. Феликс: — Твои потребности могут подождать до утра. Минхо: — Не могут. Они горят. Феликс вздохнул. Глубоко. Обречённо: — Ладно. Где ты? Минхо: — Мы с Джисоном уже в машине. Заезжаем за тобой. Выходи через пять минут. Феликс: — Мы? Минхо: — Ну да. Джисон тоже хочет пиццу. И он сказал, что без тебя будет скучно. Феликс хотел возразить, но в трубке уже были гудки. Через семь минут он сидел на заднем сиденье машины Минхо, зажатый между ним и Джисоном, и пытался понять, как вообще оказался в этой странной компании. — Куда едем? — спросил он сонно. Минхо таинственно ответил: — Есть одно место, там самая лучшая пицца в Сеуле. Но там всегда очередь. Феликс: — В три ночи очередь? Минхо: — Там всегда очередь. Они ехали минут двадцать. Минхо болтал без умолку о съёмках, о режиссёре, о том, что ему не нравится его партнёрша по дораме (она слишком громко жуёт на обеденных перерывах). Джисон поддакивал и иногда вставлял комментарии про свет и ракурсы. Феликс молчал и клевал носом. — Приехали, — объявил Минхо, паркуясь у маленького неприметного заведения с вывеской, на которой был нарисован смешной пиццамейкер с усами. Феликс уливился: — Здесь? Это же забегаловка. Минхо поправил его: — Это легендарная забегаловка. Здесь пиццу делают два брата из Неаполя. Они приехали в Сеул десять лет назад и открыли это место. Сюда приходят все звёзды. Но никто не знает, где это. Феликс: — А ты откуда знаешь? Минхо: — Сынмин рассказал. Феликс: — А Сынмин откуда? Минхо: — Он здесь живёт практически. У него там постоянный столик в углу. Они вышли из машины. Минхо натянул кепку и маску — его лицо могло вызвать переполох даже в три ночи. Джисон повесил камеру на шею (просто так, на всякий случай). Феликс просто хотел спать. Внутри оказалось уютно. Маленький зал, несколько столиков, запах теста и томатов. За стойкой стоял пожилой мужчина с роскошными усами и лениво резал пепперони. — О, Минхо-сси, — улыбнулся он. — Давно не виделись. Сынмин говорил, что вы зайдёте. — Сынмин слишком много говорит, — буркнул Минхо, но было видно, что ему приятно. Они сели за столик в углу. Минхо заказал пиццу с ананасами (Джисон светился от счастья) и ещё две — просто так, на пробу. Феликс: — Ты с ума сошёл, мы не съедим столько. Минхо: — Съедим. Ты просто не знаешь своих возможностей. Пицца оказалась и правда божественной. Даже Феликс, который обычно ел только чтобы выжить, съел три куска подряд и потянулся за четвёртым. Минхо довольно улыбнулся: — Видишь? Я же говорил. Джисон напомнил: — Ты говорил про ананасы. — Ананасы — это ошибка, — твёрдо заявил Минхо, отодвигая кусок с жёлтыми кубиками. — Я проверил и понял. Ты был неправ. Джисон: — Я никогда не бываю неправ. Минхо: — Ты бываешь неправ каждую секунду, просто я молчу из вежливости. Джисон фыркнул: — Ты и вежливость? Минхо: — Я очень вежливый. Просто моя вежливость замаскирована под высокомерие. Феликс слушал их перепалку и улыбался в кулак. Было что-то тёплое в том, как они спорили. Как Минхо, надменный и капризный со всеми, с Джисоном становился почти ручным. Как Джисон, вечно с камерой, смотрел на него так, будто тот был самым важным объектом в его жизни. — О чём задумался? — спросил Джисон, заметив его взгляд. Феликс честно ответил: — О том, что вы оба идиоты. Минхо кивнул: — Это мы знаем. Но идиоты, которые едят пиццу в три ночи. Это высший класс. Джисон: — В три ночи любая еда — высший класс. Минхо усмехнулся: — Философ. Ладно, доедайте. Нам завтра на съёмки. Феликс поправил, глядя на часы: — Сегодня. Сегодня в восемь. Минхо: — Сегодня в восемь — это завтра. Не путай меня. Феликс закатил глаза. Они доели, расплатились (Минхо картинно кинул на стойку карту и сказал «угощаю», хотя все знали, что эти деньги потом вычтут из его гонорара, но традиция есть традиция). Вышли на улицу. Ночной Сеул дышал прохладой и редкими огнями. Где-то вдалеке гудела машина, пахло бензином и свежеиспечённым тестом. — Спасибо, что вытащили, — вдруг сказал Феликс. Минхо удивился: — За что? Феликс: — За то, что не даёте сойти с ума. Минхо и Джисон переглянулись. Минхо замялся: — Ну, для этого мы и нужны. Феликс: — Для чего? Джисон хлопнул его по плечу: — Для всего. Чтобы жрать пиццу по ночам, спорить об ананасах и быть идиотами вместе. Феликс улыбнулся: — Идиоты вы. А я просто менеджер. Минхо возразил: — Ты не просто менеджер. Ты наш менеджер. Это другое. Феликс: — Чем? Минхо: — Тем, что мы тебя выбрали. А мы плохое не выбираем. Джисон кивнул, подтверждая. Феликс смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. То, чего он не чувствовал очень давно. С тех пор, как... Он отогнал мысль. — Ладно, — сказал он. — Едем домой. Завтра тяжёлый день. Джисон поправил: — Сегодня. — Заткнись. Они засмеялись и полезли в машину. По дороге обратно Минхо уснул, привалившись к плечу Джисона. Джисон смотрел в окно и улыбался каким-то своим мыслям. Феликс сидел спереди, рядом с водителем, и думал о том, что, кажется, у него появилась семья. Странная, нелепая, состоящая из капризной звезды и фотографа-папарацци, но семья. И это было чертовски приятно.

***

Съёмки для бренда дорогих часов затягивались. Минхо капризничал с самого утра — свет не тот, кофе остыл, стилист принесла не ту рубашку. Феликс привычно лавировал между вспышками гнева и производственной необходимостью, успевая решать тысячу мелких проблем одновременно. К часу дня Минхо заявил, что умирает с голоду и без еды не сдвинется с места. — Тут есть кофейня, — сказал Феликс, сверяясь с картой агентства. — Внизу, на первом этаже. Минхо драматично указал на толпу фанаток, дежуривших у входа: — Я не могу спуститься, меня разорвут. Феликс: — Я схожу. Что тебе взять? Минхо: — Что-нибудь сэндвичеобразное и кофе. Ты знаешь мой кофе. Феликс знал. Американо без сахара, с тремя кубиками льда, в высоком стакане, но не в том, который с трубочкой, а в том, который с крышкой, потому что из-под трубочки проливается. — Жди, — сказал Феликс и вышел. Кофейня на первом этаже была маленькой, но стильной. Минималистичный интерьер, чёрно-белые тона, запах свежеобжаренных зёрен. Феликс взял поднос, заказал сэндвичи и кофе. Ждал, глядя в окно, за которым сновали люди. — Заказ готов, — сказала бариста. Феликс расплатился картой, забрал поднос, развернулся. И замер. Дверь кофейни открывалась, пропуская внутрь солнечный свет и его. Феликс не дышал. Смотрел, как знакомый силуэт входит, стряхивает несуществующую пыль с плеча, оглядывается. Как делает шаг, второй, третий. Хенджин. Он изменился, возмужал. Плечи стали шире, под чёрной футболкой угадывались мышцы, которых раньше не было. Руки, открытые от локтей, покрывали татуировки — чёрные, плотные, замысловатые узоры, уходящие под ткань. Волосы отросли до плеч и были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и те самые глаза. Те же глаза, что когда-то смотрели на него с крыши гаража. Только теперь в них прибавилось жёсткости. Или усталости? Одежда — всё та же. Чёрные джинсы, футболка, кожаная куртка небрежно накинута. Бунтарь. Дерзкий. Родной. Феликс стоял, прижав поднос к груди, и не мог пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. В ушах шумело, перед глазами плыло. Хенджин прошёл мимо. Не заметил. Он направился к столику в углу, где сидел мужчина в дорогом костюме — кто-то из продюсеров агентства, Феликс смутно узнал его лицо. Хенджин сел, пожал ему руку, что-то сказал. Мужчина кивнул, развёл руками, будто извиняясь. Феликс смотрел на его спину. На татуировки, выступающие из-под рукавов. На то, как он сидит — расслабленно, уверенно, по-хозяйски. Чужой. Незнакомый. И одновременно — самый родной человек на земле. Голос баристы вырвал его из транса: — Молодой человек, с вами всё хорошо? Феликс моргнул. Посмотрел на неё. Потом на дверь. Потом снова на Хенджина. — Да, — выдохнул он. — Да, всё хорошо. Он развернулся и пошёл к выходу. Не побежал, не ускорился — просто пошёл. Спокойно, ровно, как будто ничего не случилось. Только пальцы, сжимавшие поднос, побелели до костей. Стеклянная дверь закрылась за ним. Он вышел в коридор, прошёл несколько шагов, остановился, прислонился к стене. Дышал. Просто дышал. Считал про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. В наушнике раздался голос Минхо: — Феликс? Ты где? Я тут без еды помираю, а ты ходишь где-то. — Иду, — ответил он. Голос звучал ровно. Почти. Он отлепился от стены, поправил поднос и пошёл на съёмочную площадку. Вошёл, поставил еду перед Минхо, сел в свой угол. Минхо что-то говорил, жестикулировал, возмущался, что сэндвич не тот соус. Феликс кивал, не слушая. Смотрел на свои руки. Они дрожали. Минхо вдруг замолчал, прищурился: — Эй, ты чего? Феликс: — Ничего. Минхо: — Ты бледный как мел. Феликс: — Духота. Минхо: — Там кондиционер. Феликс промолчал. Минхо смотрел на него долго. Очень долго. Потом отложил сэндвич: — Ладно, не хочешь говорить — не говори. Но кофе принёс правильный, за это прощаю. Феликс кивнул. Съёмки продолжились. Минхо работал, как ни в чём не бывало. Джисон, пришедший чуть позже, щёлкал кадры, ловил свет, ловил моменты. Феликс сидел в углу, сжимал в руках холодный стакан с водой и смотрел в одну точку. Он здесь. В этом здании. В нескольких метрах отсюда. Зачем? Почему? С кем? Мысли роились в голове, как потревоженные осы. Феликс пытался их отогнать, но они возвращались снова и снова. Голос Джисона выдернул его: — Феликс, ты какой-то потерянный. Случилось что? — Нет, — соврал Феликс. — Всё хорошо. Джисон не поверил. Но спорить не стал. Только похлопал по плечу и вернулся к работе. Феликс смотрел на часы. До конца съёмок ещё три часа. Три часа в одном здании с ним. Три часа, чтобы решить — бежать или оставаться. Он остался. Потому что бежать было некуда. Потому что работа есть работа. Потому что он был уже не тем мальчишкой, который ждал у окна. Или был? Он не знал. Он не знал ничего.