Broken Strings

***

Кабинет Феликса был маленьким, но уютным. Стол, заваленный бумагами, два кресла для посетителей, узкий диван у стены, на котором иногда ночевал Джисон, когда они с Минхо засиживались допоздна. На стене висела гитара — подарок Минхо на прошлый день рождения, хотя Феликс так и не научился на ней играть. Сейчас в креслах расположились двое. Минхо, как обычно, развалился, закинув ногу на ногу, и лениво листал какие-то документы, которые Феликс подсунул ему на подпись. Джисон сидел рядом, уткнувшись в камеру, и просматривал свежие фото со вчерашней съёмки. Джисон бормотал, увеличивая снимок на экране: — Этот кадр идеальный! Свет, тени, твой профиль... Минхо, ты гений. Минхо, не поднимая головы, отозвался: — Я знаю. А тот, где я с кофе, тоже есть? Джисон: — Есть. Ты там сонный, но красивый. Минхо: — Поставь на аватарку. Джисон: — Уже. Феликс сидел за столом, перебирая графики на следующую неделю. Съёмки, встречи, показы, ещё съёмки. Работы было много, но он привык. Даже нравилось. — Феликс, — вдруг сказал Минхо, — а почему ты никогда не отдыхаешь? Феликс: — Отдыхаю. Минхо: — Когда? Феликс: — Когда вы спите. — Мы спим мало, — заметил Джисон. Феликс: — Вот и я мало. Минхо хотел возразить, но в дверь постучали. — Войдите, — сказал Феликс, не поднимая головы. Дверь открылась. На пороге стоял невысокий мужчина в строгом костюме, с идеально зализаными волосами и вежливой улыбкой на фоне. Феликс узнал его — один из помощников директора. Мужчина сказал: — Феликс, директор просит вас зайти. Срочно. Феликс нахмурился: — Прямо сейчас? Мужчина: — Прямо сейчас. Важный разговор. Минхо и Джисон переглянулись. Феликс вздохнул, отложил бумаги и поднялся. — Я быстро, — сказал он им. — Посидите тут, ничего не трогайте. Минхо демонстративно убрал руки подальше от стола: — Я ничего не трогаю. Феликс: — Ты трогаешь всё, даже когда не трогаешь. Минхо: — Это клевета. Феликс вышел, прикрыв за собой дверь. Кабинет директора находился на верхнем этаже. Феликс прошёл по длинному коридору, поднялся на лифте и через пару минут уже стоял перед массивной дубовой дверью. Постучал. Вошёл. Директор агентства, мужчина лет пятидесяти с седыми висками и цепким взглядом, сидел за столом. Перед ним лежала открытая папка с документами. — Феликс, — кивнул он. — Садись. Разговор есть. Феликс сел. Сразу напрягся. Директор говорил спокойно, деловито: — В агентство поступила заявка. Довольно необычная. Один артист хочет, чтобы его менеджером стал именно ты. Феликс напомнил: — Я работаю с Минхо, у меня нет времени на других. Директор: — Я знаю. Но этот артист готов заплатить очень крупную сумму. Можно сказать, любые деньги. Феликс нахмурился: — Кто это? Директор подвинул к нему папку. Феликс открыл, пробежался глазами по документам. Имя. Фотография. Биография. Восходящая рок-звезда. Несколько успешных синглов, контракт с крупным лейблом, туры, фестивали. И лицо, которое он узнал бы из тысячи. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Хван Хенджин. Феликс смотрел на фотографию. Возмужавший, с татуировками, с длинными волосами, зачёсанными назад. Но глаза те же. Те самые, что смотрели на него с крыши гаража семь лет назад. Голос директора донёсся будто издалека: — Феликс? Ты чего? — Нет, — выдохнул Феликс, закрывая папку. Голос звучал чужим, севшим. — Нет. Директор: — В смысле нет? Ты даже не подумал. Феликс: — Я сказал нет. Директор удивлённо поднял брови: — Это очень выгодное предложение. Артист сам тебя выбрал. Говорит, что наслышан о твоей работе. Такие клиенты просто так не приходят. Феликс: — Мне всё равно. Директор: — Феликс, ты не понимаешь. Это огромные деньги. Для агентства, для тебя лично. Феликс встал. Руки дрожали, но голос держался: — Я понимаю. И я отказываюсь. Я работаю с Минхо. Это не обсуждается. Директор смотрел на него долго. Очень долго. Потом вздохнул: — Ладно. Твоё право. Но я советую тебе подумать. Хотя бы пару дней. Не отвечай сразу. Феликс: — Мне не о чем думать. Директор повторил: — Подумай. Иногда отказ от хорошего предложения — это ошибка. Феликс вышел, не ответив. В коридоре он прислонился к стене. Закрыл глаза. Дышал. Просто дышал. Хенджин. Он сам пришёл в агентство. Сам попросил, чтобы менеджером был именно Феликс. Знал, что он здесь. Знал всё. — Твою мать, — прошептал Феликс в пустоту. Он толкнулся от стены и пошёл обратно. В кабинет он влетел, сам не помня как. Минхо и Джисон сидели там же, где он их оставил. Минхо листал телефон, Джисон возился с фотографиями. — Ну чё? — поднял голову Минхо. — Чего такой бледный? Феликс не ответил. Прошёл к столу, рухнул в кресло, уставился в компьютер. Экран светился, но буквы расплывались. Джисон отложил камеру: — Феликс? Что случилось? Феликс: — Ничего. Джисон: — Ты белый как стена. Феликс: — Всё нормально. Минхо и Джисон переглянулись. Минхо встал, подошёл к столу, сел на край, заглядывая Феликсу в лицо. — Не ври, — сказал он тихо. — Рассказывай. Феликс молчал долго. Очень долго. Потом поднял глаза. Феликс: — Тот артист, про которого говорил директор... это он. — Кто он? — не понял Джисон. Феликс: — Хенджин. Тишина повисла в кабинете густая, как смола. Минхо медленно выдохнул. Джисон открыл рот и закрыл. Минхо осторожно спросил: — Тот самый? Феликс: — Тот самый. Минхо: — И что ты ответил? Феликс: — Отказался. Минхо кивнул. Помолчал. Потом вдруг сказал: — Дурак. Феликс: — Что? Минхо повторил: — Дурак, отказался, даже не подумав. А может, он хочет объясниться? Феликс: — Мне не нужны его объяснения. Минзо: — А если нужны? Феликс смотрел на него. Минхо — обычно надменный, капризный, вечно недовольный — сейчас говорил серьёзно. Спокойно. Почти мудро. Минхо продолжил: — Ты семь лет таскаешь это в себе, я вижу. Джисон видит. Все видят. Может, пора закрыть этот гештальт? Феликс: — Я не хочу его видеть. Минхо усмехнулся: — А придётся, он теперь в агентстве. Рано или поздно вы столкнётесь. Феликс молчал. Джисон подошёл, положил руку ему на плечо: — Мы рядом, что бы ты ни решил. Феликс кивнул. Смотрел в экран, но перед глазами было только одно лицо. То самое. С крыши гаража.

***

После того разговора с директором Феликс перестал выходить из кабинета. Он находил тысячу причин, чтобы оставаться на месте. Отчёты, которые можно сделать прямо здесь. Звонки, которые удобнее принимать за столом. Графики, которые нужно перепроверить лично, без лишней суеты. — Ты как сыч в нору забился, — заметил Минхо, заходя к нему в третий раз за день. — Выйди, проветрись. Феликс: — Мне и тут хорошо. Минхо: — Ты врёшь, у тебя окна нет. Феликс: — Есть воображение. Минхо закатил глаза, но спорить не стал. Джисон тоже молчал. Только иногда приносил кофе, ставил на стол и уходил, не задавая вопросов. Он понимал: Феликсу нужно время. Но от музыки было не спрятаться. Она звучала везде. В машине по дороге на съёмки ведущие ставили новые треки. В коридорах агентства кто-то включал плейлисты. В кофейне на первом этаже бармен любил этот жанр. Феликс сжимался каждый раз, когда узнавал голос. Хриплый, чуть надрывный, родной до дрожи. Он не мог его выкинуть из головы, как ни старался. — Выруби это, — попросил он однажды водителя, когда в динамиках зазвучала знакомая гитара. Водитель удивлённо посмотрел на него, но переключил. Минхо, сидевший рядом, ничего не сказал. Только положил руку ему на плечо и сжал. В тот день Феликс возвращался с обеда. Обычный маршрут — кофейня, лифт, коридор. Но на полпути он услышал. Голос шёл из-за двери звукозаписывающей студии. Не через динамики, не в записи — живой. Настоящий. Тот самый, который когда-то будил его по утрам шутками и песнями. Феликс замер. Ноги сами понесли его ближе. Он подошёл к двери, прижался лбом к холодному стеклу, заглянул внутрь. Хенджин был там. Один. Сидел за пультом, в наушниках, сосредоточенно смотрел на экран. Рядом стояла гитара, на столе валялись какие-то бумаги, пустая чашка из-под кофе. Он что-то напевал, поправлял, записывал заново. Феликс смотрел на него и не мог оторваться. Семь лет. Семь лет он представлял эту встречу. Думал, что скажет, как посмотрит, что сделает. А теперь просто стоял за дверью и не мог пошевелиться. Хенджин снял наушники, потянулся, откинулся на спинку стула. Потом вдруг замер, будто почувствовал взгляд. Медленно повернул голову к двери. Феликс дёрнулся назад, спрятался за угол. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём коридоре. Он прислонился к стене, закрыл глаза. Дышал. — Трус, — прошептал он себе. — Трус. Он хотел войти. Хотел открыть эту дверь, зайти и спросить: «Почему?» Хотел ударить. Хотел обнять. Хотел забыть. Хотел помнить. Но не мог. Ноги не слушались. Руки дрожали. В голове было пусто. Он простоял так минуту. Две. Потом развернулся и пошёл прочь. В кабинете его ждали Минхо и Джисон. — Ты чего такой? — спросил Минхо, увидев его лицо. Феликс сел за стол, уставился в компьютер. Молчал. Минхо: — Феликс? — Я видел его, — тихо сказал он. — В студии. Он был там один. Джисон и Минхо переглянулись. Джисон осторожно спросил: — И что? Говорил с ним? Феликс: — Нет. Джисон: — Почему? Феликс поднял глаза. В них стояла такая боль, что у Джисона сжалось сердце. Феликс выдохнул: — Потому что я не знаю, что ему сказать. Я семь лет ненавидел его. Семь лет хотел забыть. А теперь он здесь, и я... я не знаю. Минхо молча подошёл, сел на край стола. Положил руку ему на плечо: — Не знаешь — не говори. Просто будь. Если захочешь войти — войдёшь. Если нет — не надо. Ты никому ничего не должен. Феликс смотрел на него. Потом на Джисона, который кивнул, поддерживая. — Спасибо, — выдохнул он. Минхо: — За что? Феликс: — За то, что вы есть. Минхо усмехнулся: — Мы есть. И никуда не денемся. А ты сиди и работай. У нас завтра съёмки в шесть утра. Феликс кивнул. Уставился в компьютер. Но перед глазами всё ещё стояла та дверь. И человек за ней. Которого он ненавидел. Которого любил. Которого не мог забыть.

***

Феликс сидел в кабинете один. Минхо уехал на примерку с Джисоном, график на завтра был почти готов, и Феликс решил добить оставшиеся мелочи в тишине. Никто не входил, не отвлекал, не задавал вопросов. Только клавиши ноутбука тикали под пальцами. В дверь постучали. Феликс поднял голову. Три коротких удара. Незнакомый ритм. Феликс: — Войдите. Тишина. Он подождал несколько секунд. Никто не вошёл. Странно. Может, показалось? Он снова уткнулся в график. Но через минуту понял, что не может сосредоточиться. Что-то было не так. Феликс встал. Подошёл к двери. Ручка была холодной. Он повернул её, потянул на себя. И замер. В коридоре стоял Хенджин. Тот же самый, что в студии. Тот же самый, что семь лет назад обещал вернуться. Только теперь он был здесь, в двух метрах, смотрел прямо на него своими тёмными глазами. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Феликс захлопнул дверь. Резко, со всей силы, так что косяк жалобно скрипнул. Повернул замок. Прислонился спиной к дереву. Сердце колотилось. Руки тряслись. В ушах шумело. Голос Хенджина раздался из-за двери. Тот самый голос, который он помнил наизусть: — Феликс, открой. Пожалуйста. Феликс молчал. Хенджин: — Я знаю, ты злишься. Имеешь право. Но дай мне объяснить. Просто открой. Феликс закрыл глаза. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Уходи, — сказал он. Голос звучал глухо, чужим. Хенджин: — Не уйду. Я семь лет ждал, чтобы поговорить с тобой. Я не уйду просто так. Феликс повторил громче: — Уходи. Тишина. Потом снова голос: — Я постою здесь. Сколько надо. Пока не откроешь. Феликс не ответил. Он сполз по двери на пол, прижался спиной к стене, обхватил колени руками. Его трясло. Всё тело била крупная дрожь, которую невозможно было унять. Хенджин тихо спросил: — Ты там? Феликс молчал. Хенджин: — Я знаю, что ты там. Я слышу, как ты дышишь. Феликс зажал рот рукой, чтобы заглушить дыхание. Голос Хенджина дрогнул: — Прости меня. Прости, что не вернулся. Прости, что пропал. Прости, что не писал. Я... я не знал, как. Феликс сидел, прижавшись к стене, и чувствовал, как слёзы текут по щекам. Он даже не заметил, когда начал плакать. Просто текли, и всё. Хенджин продолжил: — Я не прошу простить сразу. Я просто хочу, чтобы ты знал. Я всё время думал о тебе. Каждый день. Каждую ночь. Ты даже не представляешь, сколько раз я хотел вернуться. Феликс всхлипнул, зажимая рот. Хенджин: — Я здесь. И я никуда не уйду. Буду стоять, пока не откроешь. Они молчали. Минута. Две. Пять. Феликс сидел на полу, трясся, плакал и молчал. Хенджин стоял за дверью. В коридоре послышались шаги. Кто-то шёл уверенно, не спеша. Шаги остановились прямо у двери. — Ты кто? — раздался голос Минхо. Ледяной, надменный, опасный. Феликс замер. Прислушался. Хенджин: — Я... Минхо говорил тихо, но в этом голосе слышалась сталь: — Мне плевать, кто ты. Ты стоишь у двери моего менеджера, и он явно не хочет тебя видеть. Вали отсюда. Пауза. Феликс представил, как они смотрят друг на друга. Два хищника. Два характера. Хенджин ответил: — Я не уйду, пока не поговорю с ним. Минхо: — Поговоришь, когда он захочет. А сейчас он не хочет. Я вижу по двери. Хенджин: — Откуда тебе знать? Минхо: — Я знаю его лучше, чем ты думаешь. И если он захлопнул дверь перед твоим носом — значит, у него есть на это причины. Уважай их. Тишина. Долгая, тягучая. Потом шаги. Один шаг, второй, третий. Удаляющиеся. Хенджин ушёл. Феликс выдохнул. Весь воздух вышел из лёгких разом, и он сполз на пол окончательно. Голос Минхо раздался мягче: — Феликс, ты там как? Феликс не отвечал. Не мог. Минхо вздохнул: — Ладно, я внизу, в кофейне. Если что — зови. Джисона предупрежу, чтоб не лез. Шаги удалились. Феликс остался один. Сидел на полу, прислонившись к двери, и смотрел в одну точку. Слёзы высохли. Мысли путались. Он пришёл. Он сам пришёл. Просил прощения. Стоял за дверью. А Феликс не открыл. Правильно ли он сделал? Неправильно? Он не знал. Он вообще ничего не знал.

***

Феликс сидел в кабинете и правил график Минхо на следующую неделю. Работа отвлекала. Последние дни были тяжёлыми — Хенджин не появлялся, но его присутствие чувствовалось во всём. В музыке, которая играла в коридорах. В взглядах сотрудников, которые что-то шептали за спиной. В том, как Минхо иногда смотрел на него с жалостью, которую тщетно пытался скрыть. Феликс отогнал мысли. Работа. Только работа. В коридоре завыла сирена. Пожарная тревога. Феликс даже головы не поднял. В агентстве это случалось постоянно — кто-то курил в неположенном месте, срабатывала сигнализация, через пять минут всё отключали. Рутина. Он продолжил печатать. Минута. Две. Сирена не стихала. Феликс нахмурился, прислушался. В коридоре послышались шаги — кто-то бежал, кричал. Странно. Обычно все вели себя спокойнее. А потом он почувствовал запах. Гарь. Сначала слабая, едва уловимая. Потом сильнее. Гуще. Навязчивее. Феликс замер. Перед глазами вдруг вспыхнула картинка из прошлого — ночь, пламя, дом, который пожирает огонь. Бабушка. Хенджин. Тот страшный вечер. Он тряхнул головой, отгоняя видение. Вскочил. Минхо. По расписанию у него была тренировка в спортзале на первом этаже. Феликс рванул к двери, дёрнул ручку. Заперто. Он дёрнул ещё раз. Ещё. Бесполезно. Система безопасности дала сбой — двери блокировались автоматически при пожаре, но обычно их можно было открыть изнутри. Сейчас — нет. — Чёрт! — выкрикнул Феликс, пиная дверь. Он метнулся к столу, схватил телефон. Набрал Минхо. Гудок. Ещё один. Ещё. — Абонент временно недоступен, — сказал механический голос. Феликс выругался. Набрал снова. То же самое. Он бросился к кнопке охраны под столом. Нажал раз, два, три — тишина. Система молчала. Дым уже проникал в кабинет. Тонкие струйки тянулись из-под двери, из вентиляции, из всех щелей. В коридоре слышались крики, топот, но никто не подходил к его двери. Двенадцатый этаж. Все бежали вниз. Феликс закашлялся. В глазах защипало. Он опустился на пол, где дыма было меньше, прижался спиной к стене. Минхо. Где Минхо? Почему он не берёт трубку? Что если он там, в спортзале, один? Мысли путались. В голове шумело. Дым заполнял лёгкие, не давая дышать. Феликс закрыл глаза. Перед внутренним взором снова вспыхнуло пламя. Бабушкино лицо. Хенджин, стоящий в стороне и смотрящий на огонь. Тот взгляд — виноватый, страшный, любящий. — Феликс! — послышалось из коридора. Голос, пробивающийся сквозь гул сирены. Он не мог ответить. Воздуха не было. — Феликс, мать твою, ты там?! Удары по двери. Глухие, тяжёлые, отчаянные. Феликс смотрел на дверь и не мог пошевелиться. Тело не слушалось. Хотел крикнуть — не получалось. Удар. Ещё один. Ещё. Дверь слетела с петель. В проёме стоял Хенджин. Он был в чёрной футболке, мокрой от пота, лицо в копоти, глаза бешеные. В руке — сорванный с себя респиратор. Увидев Феликса на полу, он бросился к нему, упал на колени. Голос сорванный, хриплый, злой: — Ты живой?! Блядь, Феликс, ты живой?! Феликс смотрел на него. Сознание уплывало, но взгляд держался. Хенджин. Рядом. Настоящий. Хенджин натянул ему на лицо респиратор, прижал ладонью: — Дыши, слышишь?! Давай, вдыхай, мать твою! Феликс вдохнул. Воздух обжёг лёгкие, но это был воздух. Чистый. Живой. Хенджин говорил быстро, отрывисто, как всегда в своём стиле: — Я тебя вытащу, только не смей отключаться, понял?! Я тебя семь лет искал, чтоб ты тут сдох?! Не смей! Он подхватил Феликса на руки. Тот был лёгким — слишком лёгким, почти невесомым. Хенджин прижал его к груди, встал, рванул к выходу. Он вылохнул: — Держись. Держись, слышишь? Феликс чувствовал его тепло. Слышал сердцебиение — бешеное, громкое. Видел, как мелькают стены, как клубится дым. — Ты как? — крикнул кто-то внизу. Хенджин рявкнул: — Живой! Расступитесь! Феликс хотел сказать что-то. Спасибо. Прости. Я люблю тебя. Но язык не слушался. Сознание уплывало. Последнее, что он увидел — лицо Хенджина. Перепачканное сажей, с безумными глазами, с мокрыми дорожками на щеках. То ли пот, то ли слёзы. — Не смей, — шепнул Хенджин. — Не смей закрывать глаза. Феликс закрыл. Сознание возвращалось медленно, тягуче, будто сквозь толщу воды. Феликс открыл глаза и сразу зажмурился — слишком ярко. Потом снова попробовал. Над ним склонился чей-то силуэт, в носу защипало резким, тошнотворным запахом. — Очухался, — сказал голос. — Повезло тебе, парень. Нашатырь. Феликс поморщился, отодвинул чужую руку. Осмотрелся. Он сидел в машине скорой помощи. Дверцы распахнуты, снаружи мелькали люди, орали сирены, пахло гарью так сильно, что закладывало нос. Пожар. События последних минут обрушились на него лавиной. Дым. Запертая дверь. Хенджин. — Где... — хрипло начал он, но голос сорвался. — Эй, парень, тебе нельзя вставать, — попытался остановить его фельдшер. Феликс не слушал. Он спрыгнул с носилок, пошатнулся, в глазах резко потемнело. Стены машин, людей, зданий — всё поплыло. Он схватился за край дверцы, чтобы не упасть. Постоял секунду, пережидая темноту. Потом выбежал на улицу. И замер. Агентство пылало. Огромное здание, в котором он провёл последние годы, которое стало ему почти домом, полыхало ярко, страшно, необратимо. Пламя вырывалось из окон верхних этажей, чёрный дым поднимался к небу, закрывая солнце. Стёкла лопались и сыпались вниз фейерверком осколков. Вокруг суетились люди. Пожарные машины, скорая помощь, полиция — всё смешалось в один безумный водоворот. Крики, сирены, топот. Феликс стоял и смотрел. Мысли путались. Он не мог сосредоточиться, не мог понять, что делать. Голова кружилась, в лёгких всё ещё чувствовался дым, горло саднило. Минхо. Где Минхо? Он лихорадочно обшарил взглядом толпу. Знакомых лиц не было. Ни Джисона, ни Минхо, ни... Хенджин. Тот, кто вытащил его. Тот, кто нёс на руках через дым. Где он? Феликс заметался глазами по людям. Нет. Нет. Нет. Рука сама полезла в карман. Телефон был на месте. Феликс достал его, трясущимися пальцами разблокировал экран. Десять пропущенных. От Минхо. Сердце пропустило удар. Он нажал вызов. Голос Минхо ворвался в ухо, испуганный, срывающийся: — Феликс! Ты жив?! Ты где?! Что с тобой?! Феликс не мог связать двух слов: — Я... Я на улице. У агентства. Где ты? — Мы с Джисоном уже едем! Я был в ресторане, телефон оставил в раздевалке, только когда дым увидел, вспомнил про тебя! Ты как?! Феликс смотрел на огонь: — Я... не знаю. Здание горит. Всё горит. Минхо: — Ты выбежал? Феликс: — Меня вытащили. Минхо: — Кто? Феликс промолчал. Не мог ответить. Минхо встревожился ещё сильнее: — Феликс? Ты где сейчас? Стой на месте, мы скоро будем. Слышишь? Никуда не уходи! — Хорошо, — выдохнул Феликс. — Хорошо. Он положил трубку. Сунул телефон обратно в карман. И снова посмотрел на здание. Пламя поднималось всё выше. Крыша уже прогорела, обломки падали вниз, разбрасывая искры. Красиво. Страшно. Необратимо. Феликс стоял, сжимая в кармане телефон, и чувствовал, как силы покидают его. Ноги подкосились. Он опустился на асфальт, прямо у колеса скорой, и смотрел. Мимо бегали люди. Кричали. Кто-то плакал. Кто-то пытался прорваться к зданию. Феликс не слышал. Перед глазами всё плыло. Дым застилал небо. В ушах шумело. И где-то в глубине сознания, перед тем как тьма снова накрыла его, мелькнула одна мысль: «Он опять спас меня». Потом было темно.

***

Неделя в больнице растянулась в бесконечность. Феликс лежал на белых простынях, смотрел в белый потолок и считал трещины. Их было немного — больница хорошая, дорогая, такую мог позволить себе только сотрудник агентства, которое страховало своих людей на все случаи жизни. Врачи говорили, что ему повезло. Лёгкие слегка пострадали, но восстановятся. Нервное истощение, стресс, надо отдыхать. Феликс кивал и сразу после их ухода открывал ноутбук. Работа спасала. Он правил графики, отвечал на письма, договаривался о съёмках, переносил встречи. Минхо звонил каждый день, сначала с истерикой, потом просто для проверки. Джисон приезжал, привозил фрукты и глупые журналы, сидел рядом, молчал. — Ты бы отдохнул, — говорил он, глядя, как Феликс стучит по клавишам. Феликс: — Успею. Джисон: — Когда? Феликс: — Когда сдохну. Джисон вздыхал и замолкал. В телефоне и в новостях только и было, что о пожаре. Агентство «StarLight Entertainment» горело ярко, красиво, на всю страну. Журналисты смаковали детали: сколько машин приехало, сколько людей пострадало, сколько миллионов убытков. Феликс листал ленту и чувствовал странное опустошение. Никто не погиб. Чудо, но никто. Несколько человек в больнице, он в том числе. Все живы. Кроме одного. О Хенджине не было ни слова. Ни в новостях, ни в соцсетях, нигде. Как сквозь землю провалился. Феликс запрещал себе думать о нём. Вычеркнул. Закрыл тему. У него работа, у него Минхо, у него новая жизнь. Хенджин — прошлое. Прошлое, которое снова его спасло, но это ничего не меняет. Ничего. На шестой день его выписали. Феликс вернулся в квартиру, которую делил с Джисоном. Тот встретил его с улыбкой и тарелкой супа: — Будешь? Феликс: — Буду. Джисон: — Сварил сам. Горжусь. Феликс: — Врёшь. Джисон: — Немного. Минхо помогал рецептом. Феликс улыбнулся впервые за долгое время. Дома было хорошо. Тихо. Привычно. Никто не лез с расспросами, не смотрел с жалостью, не пытался утешить. Просто были рядом. Феликс устроился за столом с ноутбуком и продолжил работу. Агентство временно переехало в арендованный офис в соседнем здании. Ремонт шёл полным ходом — денег у владельцев было достаточно, чтобы восстановить всё за пару месяцев. Феликс работал из дома, чтобы не мельтешить перед начальством и не отвечать на бесконечные вопросы. Минхо приезжал каждый день. Жаловался на временную площадку, на свет, на стилистов, на всё подряд. Феликс слушал, кивал, записывал. — Ты как? — спросил Минхо на третий день после выписки. Феликс: — Нормально. Минхо: — Врёшь. Феликс: — Не вру. Минхо: — У тебя под глазами круги как у панды. Ты спишь вообще? Феликс: — По ночам. Минхо: — По ночам ты работаешь, я знаю. Феликс промолчал. Минхо вздохнул, сел напротив, посмотрел на него долгим взглядом: — Тот парень, который тебя вытащил. Хенджин. Ты с ним говорил? Феликс: — Нет. Минхо: — Он в больнице был? Феликс: — Не знаю. Минхо: — Не интересовался? Феликс поднял глаза. В них была пустота: — Не интересовался. Минхо кивнул. Не стал докапываться. Просто перевёл тему. Новостная лента пестрела заголовками. Феликс листал её каждый вечер, сам не зная зачем. Просто привычка. Просто чтобы быть в курсе. Хенджин не появлялся. Ни интервью, ни постов, ни даже слухов. Как будто его никогда не существовало. Как будто тот человек в дыму, с респиратором в руках, с безумными глазами и матом на губах — просто приснился. Феликс закрывал глаза и видел его. Чувствовал его руки, подхватывающие тело. Слышал голос: «Не смей, слышишь? Не смей закрывать глаза». Потом открывал и возвращался к работе. Джисон иногда ловил его взгляд, застывший в одной точке. Ничего не говорил. Просто ставил рядом чашку кофе и уходил. Неделя прошла. Ремонт в агентстве шёл, работа кипела, жизнь продолжалась. Феликс сидел за компьютером, правил график Минхо, и в наушниках играла музыка. Случайный плейлист. Он даже не смотрел, что включил. А потом зазвучал голос. Тот самый. Хриплый, родной, до дрожи знакомый. Феликс замер. Хотел выключить, но рука не слушалась. Слушал. До конца. Песня кончилась. Плейлист переключился на что-то другое. Феликс выдохнул. Снял наушники. Посмотрел в окно. За окном был Сеул. Огни, машины, чужая жизнь. А внутри — тишина. И вопрос, на который он боялся искать ответ.

***

Два месяца пролетели как один долгий день. Агентство восстановили. Новые стены, новые двери, новая мебель — всё блестело и пахло свежим ремонтом. Феликс ходил по коридорам и иногда ловил себя на мысли, что старое здание было уютнее. Но привыкнуть можно ко всему. Работа кипела. Минхо разрывался между съёмками, показами и новыми контрактами. Джисон везде таскался за ним с камерой, ловил лучшие кадры. Феликс организовывал, договаривался, разруливал конфликты. Жизнь вошла в привычную колею. О Хенджине не было ни слуху ни духу. Феликс запретил себе думать. Просто вычеркнул. Как будто того дня в дыму не существовало. Как будто не было рук, подхвативших его, не было голоса, шепчущего «не смей». Работа. Только работа. И вот — музыкальная премия. Минхо пригласили в качестве ведущего. Престижно, почётно, но Феликс знал, сколько нервов это стоит. Минхо на сцене — это всегда лотерея. То улыбнётся не тому, то пошутит не так, то просто уйдёт, если что-то не понравится. Феликс задержался в офисе дольше обычного. Перепроверял списки, договаривался с организаторами, утрясал последние детали. К месту проведения приехал, когда Минхо уже был в гримёрке. Он вошёл без стука — Минхо не любил, когда стучат. В гримёрке царил привычный хаос. Минхо сидел в кресле, стилист колдовал над его волосами, визажист поправлял тон. На фоне в углу Джисон щёлкал камерой, ловя каждый момент. Минхо увидел его в зеркале: — О, явился. Я уж думал, ты решил бросить меня на произвол судьбы. Садясь на диван, Феликс коротко ответил: — Работа. Минхо: — У всех работа. А я тут, между прочим, самый главный. Феликс: — Ты самый капризный. Минхо фыркнул, но беззлобно: — Организаторы идиоты. Свет не тот, микрофон шипит, в зале дует. Я им всё высказал. Феликс: — Верю. Минхо: — И стилист принесла не тот костюм. Пришлось менять. Феликс: — Вижу. Минхо: — И вообще, я устал. Феликс вздохнул: — Ты ещё не вышел на сцену. Минхо: — Я уже устал от подготовки. Джисон прыснул со смеху, прикрываясь камерой. Минхо метнул в него уничтожающий взгляд, но тот уже привык. Минзо махнул рукой: — Ладно, иди в зал. Посиди, отдохни. Ты мне тут мешаешь. Феликс: — Я мешаю? Минхо: — Своим видом. У тебя лицо уставшее, на меня тоску наводит. Феликс усмехнулся. Поднялся, хлопнул его по плечу: — Удачи. Ты справишься. Минхо: — Я всегда справляюсь. Иди уже. Феликс вышел в коридор, спустился в зал. Нашёл своё место в первом ряду. Отсюда было видно всё — сцену, зал, реакцию зрителей. На сцене выступала какая-то к-поп группа. Громко, ярко, синхронно. Феликс смотрел, но не видел. Мысли где-то блуждали. Потом группа ушла, объявили следующую номинацию. И на сцену вышел Минхо. В новом костюме, с идеальной улыбкой, уверенный и блистательный. Феликс невольно улыбнулся. Поднял большой палец вверх, когда Минхо глянул в зал. Тот чуть заметно кивнул. — Следующая номинация, — объявил Минхо голосом профессионального ведущего, — «Восходящая звезда года». Феликс откинулся на спинку кресла. Смотрел на экран, где мелькали номинанты. Лица, названия, клипы. Минхо открыл конверт. Замер на секунду. Совсем маленькую, незаметную для всех, кроме Феликса. Тот знал этот взгляд — Минхо сдерживал эмоции. — Победитель, — сказал Минхо, и голос его чуть дрогнул, — Хван Хенджин. Зал взорвался аплодисментами. Феликс замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле. На сцену вышел Хенджин. В чёрном костюме, с гитарой за спиной, с той самой уверенной походкой, которую Феликс помнил с крыши гаража. Волосы зачёсаны назад, открывают лицо. Глаза блестят. Он взял микрофон. Поблагодарил академию, лейбл, команду. Коротко, по делу, без лишних слов. — И спасибо вам, — сказал он в конце. — За то, что слушаете. Аплодисменты. Снова. Хенджин ушёл за кулисы, но через минуту вернулся — теперь уже для выступления. Свет приглушили. Луч прожектора выхватил его фигуру в центре сцены. Он сел на стул, поставил гитару на колено. — Эту песню, — сказал он в микрофон, — я написал для одного человека. Очень давно. Он сейчас в этом зале. Феликс перестал дышать. Хенджин заиграл. И полилась та самая мелодия. Та, что звучала на крыше гаража семь лет назад. Та, под которую они целовались, смеялись, мечтали. Только теперь она звучала иначе — взрослее, глубже, профессиональнее. Но душа осталась той же. Хенджин пел. Голос его был хриплым, надрывным, настоящим. Он смотрел куда-то в зал, но Феликс знал — в толпе он ищет его. Слова были другими. Не те, что он помнил. Новые, но о том же. О разлуке, о надежде, о том, что даже разорванные струны можно соединить заново. Феликс сидел, вцепившись в подлокотники. В глазах защипало. Он запрещал себе плакать, но слёзы всё равно текли. Рядом кто-то хлопал, кто-то подпевал. Феликс не слышал. Слышал только его. Только этот голос. Только эту песню. Хенджин закончил. Последний аккорд повис в воздухе, зал взорвался овациями. Он встал, поклонился. И вдруг поднял голову, нашёл взглядом первый ряд. Феликса. Их глаза встретились. На секунду. Короткую, как вздох. В глазах Хенджина стояли слёзы. Он не скрывал их. Смотрел прямо, открыто, с такой болью и надеждой, что у Феликса перехватило дыхание. Феликс сжал подлокотники. Хотел отвернуться, но не мог. А потом свет погас, Хенджин ушёл со сцены, и зал снова заполнился шумом. Феликс сидел, не двигаясь. Слёзы текли по щекам, и он даже не пытался их вытереть. — Феликс, — раздался голос сбоку. Он обернулся. Минхо стоял рядом, уже без микрофона, в своём обычном надменном образе. Но глаза были тёплыми. Минхо: — Ты как? Феликс не ответил. Минхо сел рядом, положил руку ему на плечо: — Он хорош. Придурок, но хорош. Феликс кивнул. Говорить не мог. Минхо: — Хочешь, я скажу охране, чтобы его не пускали? Феликс выдохнул: — Нет, не надо. Минхо: — Что тогда? Феликс посмотрел на сцену, где только что стоял Хенджин. Потом на свои руки: — Я не знаю. Я правда не знаю. Минхо вздохнул: — Ладно. Время есть. Подумай. Феликс кивнул. Вокруг гремела музыка, сверкали огни, жизнь продолжалась. А он сидел и смотрел в одну точку. Перед глазами всё ещё стоял тот взгляд. Слёзы. Надежда. И песня, которая звучала в груди.

***

Телефон завибрировал ровно в тот момент, когда Феликс дописывал очередной отчёт. «Спускайся в кофейню. Срочно. Минхо». Феликс нахмурился. Срочно? Минхо редко писал «срочно». Обычно это означало, что случилось что-то действительно важное. Или что ему просто скучно. Он закрыл ноутбук, сунул телефон в карман и вышел из кабинета. В кофейне на первом этаже было тихо. Вечернее затишье, несколько посетителей за дальними столиками, тихая музыка из динамиков. Феликс огляделся и заметил Минхо у окна. Тот сидел один за столиком с диванчиками, пил кофе и смотрел в телефон. Феликс подошёл, сел напротив, ближе к окну: — Что случилось? Ты написал «срочно». Минхо поднял глаза. Улыбнулся. Как-то виновато, что ли: — Присядь сначала. Феликс: — Я уже сижу. — Ну да, — Минхо покосился куда-то за спину Феликса. — Слушай, ты только не злись сразу, ладно? Феликс насторожился: — Что ты натворил? — Я ничего. — Минхо вздохнул, помялся и кивнул за спину Феликса. — Просто... там кое-кто пришёл. Феликс обернулся. Рядом с диванчиком стоял Хенджин. Феликс замер. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, где-то в горле. Он перевёл взгляд на Минхо. Тот уже поднялся. Минхо: — Я пойду, а вы... ну, поговорите. — Он виновато пожал плечами и быстро ушёл к выходу, даже не оглянувшись. Феликс остался один на один с Хенджином. Он попытался встать. Дёрнулся, опираясь на стол. Но Хенджин шагнул вперёд, сел рядом — не напротив, а прямо на диванчик, вплотную, и взял его за руку. Голос Хенджина была уставшим: — Не уходи. Пожалуйста, Феликс. Просто выслушай. Феликс: — Отпусти. Хенджин: — Отпущу. Только выслушай сначала. Дай мне пять минут. Пять гребаных минут, Феликс. Феликс смотрел на него. На эти глаза, на эти руки, на эти татуировки, которые он видел только мельком. Слишком много всего. Слишком. Он закрыл лицо руками. Уткнулся локтями в стол и замер. Молчал. Хенджин выдохнул. То ли облегчённо, то ли обречённо: — Спасибо, что не ушёл. Феликс молчал. Хенджин тоже молчал несколько секунд. Собирался с мыслями: — Я знаю, что ты ненавидишь меня, имеешь право. Я сам себя ненавижу за то, что сделал. И за то, чего не сделал. Феликс не поднимал головы. Слушал. Хенджин продолжал: — Когда я уехал в Сеул, я был уверен, что пробьюсь за пару месяцев. Что у меня талант, что всё получится. Я был идиотом, — Хенджин усмехнулся горько. — Первый год был пиздец. Я вложил все деньги в студию, в запись, в промо. Меня кинули продюсеры. Я остался без копейки. Без жилья. Без ничего. Феликс сжал пальцы, но рук не убрал. Хенджин: — Я не мог тебе написать, — продолжал Хенджин. Голос его сел, пришлось откашляться. — Не мог сказать: «Феликс, я прогорел, я никто, я сплю на вокзале». Ты столько в меня верил... Я не мог. Стыдно было. До усрачки стыдно. Пауза. Тишина в кофейне стала звенящей. Хенджин: — Сначала я просто перестал писать, чтобы не врать про успехи. Потом пропустил день, другой, неделю. А потом уже не знал, как вернуться. Что сказать? «Прости, я ссыкло»? Феликс молчал. Хенджин: — Я решил, что сначала добьюсь чего-то. Встану на ноги, а потом вернусь и всё объясню. Но годы шли. Я пахал как проклятый. Стройки, мойка посуды, ночёвки в подвалах. И по ночам писал музыку. Всё время писал. Для тебя. Хенджин сглотнул: — Ты слышал ту песню сегодня? На премии? Феликс чуть заметно кивнул. Один раз. Хенджин: — Я написал её семь лет назад. На крыше той общаги, где я жил первые месяцы. Сидел и вспоминал, как мы на гараже... — Голос его сорвался. — Блядь. Прости. Он замолчал. Феликс сидел, закрыв лицо руками, и слушал, как колотится сердце. Хенджин тихо сказал: — Я не прошу простить сразу. Я просто хотел, чтобы ты знал. Что я не забыл. Ни одного дня. Ни одной ночи. Ни одного твоего слова. Феликс убрал руки от лица. Посмотрел на него. Глаза красные, но сухие. Голос его прозвучал глухо: — Ты должен был сказать раньше, не через семь лет. Хенджин кивнул: — Я знаю, я идиот. Самый большой идиот на свете. И если ты сейчас встанешь и уйдёшь — я пойму. Феликс смотрел на него долго. Очень долго. Потом выдохнул: — Отпусти мою руку. Хенджин послушно разжал пальцы. Феликс встал. Посмотрел на него сверху вниз: — Мне нужно подумать. Я не могу... не могу сразу. Это слишком. Хенджин: — Я понимаю. Феликс: — Ты подождёшь? Хенджин: — Сколько скажешь. Феликс кивнул. Развернулся и пошёл к выходу. Хенджин смотрел ему вслед. На его спину, на его шаги, на то, как он толкает дверь и выходит в ночь. Он не обернулся. Хенджин остался сидеть один за столиком у окна. Долго. Очень долго. Кофе давно остыл.

***

Неделя прошла как в тумане. Феликс делал свою работу механически, на автомате. Графики, встречи, звонки — всё смешалось в один бесконечный поток, который не оставлял времени на мысли. Или он просто не давал себе времени. Минхо замечал его состояние, но молчал. Только иногда подходил, садился рядом и сидел так, ничего не говоря. Джисон тоже не лез с расспросами. Просто оставлял на столе чашку кофе и уходил. Феликс думал. Всю неделю думал. О том, что Хенджин сказал. О том, как он смотрел. О том, что внутри, где-то глубоко, всё ещё теплилась та самая любовь, которую он пытался убить семь лет. Но простить? Простить семь лет молчания? Семь лет боли, одиночества, ожидания? Он не знал. И никому не говорил. Даже Минхо. Даже Джисону. Это было его, личное, глубоко внутри. Утром восьмого дня Феликс зашёл в кабинет директора. — Я согласен, — сказал он без предисловий. — Возьму того недо-рокера. Директор поднял бровь. Потом улыбнулся: — Рад это слышать. Он будет доволен. Феликс: — Мне плевать, будет он доволен или нет. Это работа. Директор кивнул, пряча усмешку: — Конечно, чисто работа. Феликс вышел, не комментируя. На следующее утро он раздобыл номер. Долго смотрел на экран, потом набрал сообщение: «Приходи в кабинет. 412. Феликс». Ответ пришёл через минуту: «Буду». Хенджин появился через пару минут. Видимо, уже был в агентстве. Влетел, чуть запыхавшийся, с той самой наглой улыбкой, которая когда-то сводила Феликса с ума. — Феликс, я... Феликс перебил, не отводя глаз от бумаг: — Садись, разговор есть. Хенджин замер. Сел напротив, не сводя с него глаз: — Я слушаю. Феликс подвинул к нему папку: — Твой график на ближайшие две недели. Съёмки, выступления, музыкальные шоу. Всё расписано. Ознакомься. Хенджин смотрел на папку, потом на Феликса: — Ты... будешь моим менеджером? Феликс: — Директор сказал, что я беру тебя. Значит, беру. Это не обсуждается. Хенджин: — Феликс... Феликс перелистнул страницу в своём блокноте: — Дальше. У тебя контракт с лейблом до конца года. Я хочу его пересмотреть. Условия невыгодные. Встречу организую на следующей неделе. Хенджин молчал. Смотрел на него, но не слушал. Феликс говорил ещё минут десять. Графики, роялти, продакшен, райдеры. Сухо, деловито, без эмоций. Хенджин сидел напротив и думал только об одном. О том, как Феликс хмурится, когда читает. Как постукивает ручкой по столу. Как падает свет на его лицо. Он здесь. Рядом. Говорит с ним. Пусть о работе. Пусть холодно. Но говорит. Феликс поднял глаза: — Ты слушаешь? Хенджин соврал: — Да, всё слушаю. Феликс: — Повтори, что я сказал про субботу. Хенджин моргнул: — Эм... Феликс вздохнул: — Не слушал, ладно. Документы у тебя. Прочитай дома. Он протянул папку. Хенджин взял, но не отрывал взгляда от его лица: — Феликс... — Иди, — перебил Феликс, уже уткнувшись в компьютер. — У меня работа. Хенджин: — Я хочу поговорить. О нас. Феликс: — У нас нет «нас». Есть рабочие отношения. Ты артист, я менеджер. Всё. Хенджин: — Феликс... Феликс: — Я сказал, иди. Голос был твёрдым, но где-то в глубине дрогнул. Хенджин услышал это. Заметил, как пальцы на секунду сжались на мышке. Он медленно встал. Посмотрел на Феликса долгим взглядом: — Я подожду, сколько надо. Феликс не ответил. Смотрел в экран. Хенджин вышел, прикрыв дверь. В коридоре он прислонился к стене, закрыл глаза. Выдохнул. Он не улыбался. Не было повода. Но внутри жила надежда. Маленькая, хрупкая, но живая. А в кабинете Феликс откинулся на спинку кресла и долго смотрел в одну точку. Потом достал телефон. Написал Минхо: «Я взял его». Минхо ответил через минуту: «Знаю. Директор уже всем растрезвонил. Ты как?» Феликс посмотрел на экран. Подумал. Написал: «Работаю».

***

Утро в агентстве началось с истерики. Феликс зашёл в кабинет, поставил кофе на стол и открыл график. Первым пунктом значилась съёмка Хенджина для какого-то второсортного журнала. Начало в девять, сбор в восемь тридцать, выезд в восемь. Феликс посмотрел на часы. Восемь сорок пять. Он набрал номер. Гудок. Ещё один. Ещё. Сонный голос Хенджина в трубке звучал так, будто тот только что открыл глаза: — Алле. Феликс старался говорить ровно: — Ты где? Хенджин: — Дома. Феликс: — У тебя съёмка через пятнадцать минут. Хенджин: — Чё? Феликс еле держался: — Съёмка. Журнал. Мы обсуждали это вчера. Три раза. В трубке повисла пауза. Потом шум, мат, звук падающего предмета: — Бля, я проспал. Феликс: — Гениально. Хенджин: — Феликс, я выезжаю. Минут сорок. Феликс: — У тебя пятнадцать. Хенджин: — Ну не на машине же времени лететь. Феликс: — Ты должен был быть здесь двадцать минут назад. Хенджин: — Я сказал — выезжаю! Феликс сбросил звонок. Через сорок пять минут Хенджин влетел в агентство. Растрёпанный, злой, с недозавязанными шнурками и кофейным пятном на футболке. Врываясь в кабинет, он выпалил: — Где съёмка? Не поднимая головы, Феликс спокойно ответил: — Отменилась. Хенджин: — Чего? Феликс: — Ты опоздал. Они не стали ждать. Хенджин замер. Посмотрел на него. Потом выдохнул матом, длинно, с чувством: — Ты охренел? Это ж моя съёмка! Мой контракт! Феликс: — Твой контракт, который ты просрал, потому что не можешь встать по будильнику. Хенджин: — Да я просто... Феликс: — Ты просто безответственный мудак, который считает, что весь мир будет под него подстраиваться. Хенджин шагнул вперёд: — А ты?! Ты вечно пытаешься всё контролировать! Дышать мне не даёшь! Каждый шаг расписываешь! Феликс: — Потому что если не расписывать, ты встанешь в обед и будешь удивляться, куда делась карьера! Хенджин: — Моя карьера — моё дело! Феликс: — Моя работа — моё дело! А ты мой клиент, нравится тебе это или нет! Хенджин усмехнулся зло: — Клиент? Я для тебя просто клиент? Феликс замер: — Что? Хенджин: — Ты слышал. Феликс: — Мы говорим о работе. Хенджин подошёл вплотную: — А я не о работе. Я о том, что ты бегаешь от меня полгода, прячешься за графиками и отчётами, а когда я рядом — даже не смотришь в глаза. Феликс: — Отойди. Хенджин: — Не отойду. Надоело. Феликс: — Хенджин... Хенджин: — Что Хенджин? Я тебя люблю, понял? Люблю, хоть ты и бесишь меня до усрачки. И мне плевать на съёмки, на контракты, на всё это дерьмо. Ты меня слышишь? В коридоре кто-то кашлянул. Феликс краем глаза заметил мелькнувшие тени — зрители. Конечно. В агентстве стены с ушами. Феликс выдохнул: — Ты невыносим. Хенджин: — Я знаю. Феликс: — Иди на съёмку. Я перенёс на вечер. Хенджин моргнул: — Чего? Феликс: — Ты глухой? Сказал, перенёс. Будешь орать на меня — уволюсь. Хенджин смотрел на него. Злой, взлохмаченный, с бешеными глазами. А потом вдруг улыбнулся. Криво, нагло, по-своему: — Не уволишься. Феликс: — С чего ты взял? Хенджин: — От меня не убежишь. Феликс закатил глаза. Отвернулся к столу, делая вид, что ищет бумаги: — Вали давай. К вечеру будь готов. Хенджин стоял ещё несколько секунд. Потом развернулся и пошёл к выходу. У двери остановился: — Феликс. Феликс: — Что? Хенджин: — Я серьёзно. Люблю тебя. И мне похер, сколько ещё ты будешь бегать. Вышел. Феликс остался один. Стоял, сжимая в руках какие-то никому не нужные бумаги, и смотрел на дверь. Потом достал телефон. Написал: «Завтра интервью в десять. Не опоздай». Через минуту пришёл ответ: «Ок. Хорошего дня :)» Один смайлик. Маленький, дурацкий, детский. Но Феликс смотрел на него и не мог сдержать улыбку. — Идиот, — прошептал он. И убрал телефон. В коридоре всё ещё перешёптывались зрители. В кабинете пахло кофе и нервным срывом. А где-то в городе Хенджин ехал на съёмку и улыбался своей наглой улыбкой. Потому что она всё-таки дрогнула.

***

В агентстве сдох кондиционер. Феликс сидел в своём кабинете и медленно плавился. Душный воздух стоял колом, пот заливал глаза, рубашка прилипла к спине. Окна не было — только стены, стол, компьютер и ощущение, что он в духовке. Обмахиваясь папкой, он выдохнул: — Твою мать. Напротив, развалившись в кресле, сидел Минхо. Он тоже страдал, но с королевским достоинством. На нём была лёгкая рубашка, расстёгнутая до пупа, и вид при этом был такой, будто он позирует для фотосессии «звезда в страданиях». Минхо заявил: — Я не выживу. Моя кожа не создана для таких условий. Феликс буркнул: — Твоя кожа создана для того, чтобы я таскал тебя по съёмкам, потерпишь. Минхо: — Я не терплю. Я звоню директору. Феликс: — Звони. Может, он привезёт нам вентилятор. Минхо уже достал телефон, когда дверь распахнулась. На пороге стоял Хенджин. В одних спортивных штанах. Босиком. Весь мокрый от пота, волосы прилипли ко лбу, татуировки блестели на влажной коже. Даже не поздоровавшись, он заявил с порога: — Тут жара пиздец. У вас окно есть? Феликс открыл рот. Закрыл. Снова открыл: — Ты... Хенджин уже заходил внутрь, оглядывая кабинет: — Чего? Окон нет? Серьёзно? Кто так работает? Феликс попытался взять себя в руки: — Хенджин, ты ахренел? Оденься. Хенджин: — Жарко. Феликс: — Мне плевать. Ты в агентстве. Хенджин: — Агентство — говно, если в нём нет кондиционера. Минхо с интересом наблюдал за этой сценой, отложив телефон. На лице его читалось предвкушение хорошего шоу. Хенджин тем временем подошёл к стене, где висела гитара, потрогал её, поморщился: — Инструмент портится от жары, ты хоть знаешь? Феликс отрезал: — Это не мой инструмент. И тебя забыл спросить. Хенджин развернулся, упёр руки в бока: — Я вообще-то к тебе по делу, но если ты будешь выступать, я пойду. Феликс нахмурился: — По делу? Какому? Хенджин: — График на следующую неделю не согласован. У меня там два концерта в один день, идиоты. Феликс: — Я всё согласовал. Ты не смотрел. Хенджин: — Смотрел. Там херня написана. Феликс потёр переносицу: — Дай угадаю. Ты открыл документ, пролистал, ничего не прочитал и решил, что я ошибся? Хенджин возмутился: — Я прочитал! Там написано... Он замер на полуслове. Потому что Феликс поднял на него глаза. И замер сам. Хенджин стоял в двух метрах, подбоченясь, весь нараспашку. Влага блестела на коже, татуировки чёрными узорами вились по рукам, плечам, груди. И в этот момент свет от настольной лампы упал на него так, что стало видно каждую линию. Феликс смотрел. Не мог отвести взгляд. Хенджин нахмурился: — Чего? Я тут вообще-то про график... Минхо выдохнул: — Заткнись. Хенджин повернулся: — Чего? Минхо: — Я сказал, заткнись и стой смирно. Хенджин посмотрел на него, потом перевёл взгляд на Феликса. Тот смотрел на его грудь. Прямо на неё. Хенджин опустил глаза. Увидел. Понял и выдохнул: — Бля. На груди, прямо над сердцем, чёрным чётким шрифтом было выведено: «Felix». Тишина в кабинете стала звенящей. Даже Минхо, кажется, перестал дышать. Феликс смотрел на своё имя. Выбитое на чужой коже. Прямо там, где бьётся сердце. Семь лет. Он носил это семь лет. Минхо тихонько встал. На цыпочках, стараясь не шуметь, двинулся к двери. На пороге обернулся, бросил быстрый взгляд на обоих и вышел, прикрыв дверь. В кабинете остались только они двое. Хенджин смотрел на Феликса. Ждал. Голос Феликса сел: — Это... давно? Хенджин говорил спокойно, без надрыва: — Пять лет. Когда понял, что без тебя не могу. Феликс молчал. Смотрел на буквы. На кожу. На этого человека. Затем спросил тихо: — Зачем ты мне это показываешь? Хенджин: — Я не показывал. Ты сам увидел. Феликс: — Мог спрятать. Хенджин усмехнулся: — Мог, но ты здесь. И ты смотришь. Феликс поднял глаза. В них было столько всего — боль, злость, обида, что-то ещё, чему он отказывался давать имя: — Я ненавидел тебя семь лет. Хенджин: — Знаю. Феликс: — Ты сломал мне жизнь. Хенджин: — Знаю. Феликс: — Ты обещал вернуться. Хенджин: — Я не смог. Феликс шагнул к нему. Ближе. Ещё ближе. Остановился в полуметре: — А теперь что? Пришёл, татуировку показал, думаешь, всё прощу? Хенджин не отводил взгляд: — Не думаю. Я просто хотел, чтобы ты знал. Феликс: — Знал что? Хенджин: — Что я не забыл. Ни одного дня. Феликс смотрел на него. Слишком близко. Слишком знакомо. Слишком больно. Потом сказал: — Убирайся, мне надо работать. Хенджин: — Феликс... Феликс: — Я сказал, убирайся. Хенджин не двигался. Смотрел на него долго, изучающе. Потом шагнул вперёд — резко, по-своему. И поцеловал. Один короткий, жёсткий поцелуй. Без нежности, без разрешения. Просто взял и сделал. Феликс замер на секунду. А потом — влепил ему пощёчину. Звонкую, со всей силы. Так, что Хенджин голову мотнул в сторону. Голос Феликса дрожал, но в нем звенела сталь: — Ты ахренел? Хенджин повернул голову обратно. Потрогал щёку. Усмехнулся: — Давно не получал, приятно даже. Феликс: — Вали отсюда. — Ухожу. — Хенджин развернулся, сделал пару шагов к двери. На пороге остановился, обернулся. Подмигнул. — Ты всё равно мой, Феликс. Смирись. И вышел. Феликс остался один. Стоял посреди кабинета, тяжело дыша, прижимая ладонь к губам. На столе мигал компьютер. За дверью слышались шаги. А он стоял и чувствовал, как горит щека — та, которой коснулся его поцелуй. — Идиот, — прошептал он. И не понял, про кого это — про него или про Хенджина.

***

Концерт прошёл на ура. Хенджин отыграл так, что зал ревел. Феликс стоял за кулисами, слушал, как его голос разносится по площадке, и чувствовал странное, давно забытое тепло. Тот самый голос, что семь лет назад пел ему на крыше гаража. Только теперь он принадлежал тысячам. После выступления была обычная суета: команда собирала оборудование, организаторы суетились, какие-то люди мельтешили с бумагами. Феликс разруливал вопросы, отвечал на звонки, делал сто дел одновременно. Хенджин вышел из гримёрки уже переодетый, с влажными после душа волосами. Подошёл к нему, встал рядом, сунул руки в карманы. Он спросил: — Едем? Феликс: — Команда ещё не готова. Хенджин: — Пусть потом. Я хочу сейчас. Феликс поднял на него глаза: — Ты с ума сошёл? Тебя там фанаты ждут. Хенджин: — Переждут. Феликс: — Хенджин... Он посмотрел на него в упор: — Феликс, просто поехали. Пожалуйста. Это «пожалуйста» прозвучало так неожиданно, что Феликс не нашёлся, что ответить. Через десять минут они уже сидели в машине Хенджина и выезжали за город. Остановились у обочины, когда городские огни остались далеко позади. Хенджин заглушил мотор, открыл окна. В салон ворвался запах травы и ночной прохлады. Он сказал: — Вылезай. Феликс: — Зачем? Хенджин: — Увидишь. Феликс вышел. Хенджин обошёл машину, открыл багажник, достал оттуда старое одеяло — потрёпанное, клетчатое, пахнущее бензином и ещё чем-то. — Это... — начал Феликс и замер. Хенджин кивнул: — То самое с крыши гаража. Я его сохранил. Он расстелил одеяло на траве, у обочины, под открытым небом. Сел сам, похлопал рядом: — Давай. Феликс медленно опустился рядом. Задрал голову. Небо было усыпано звёздами. Тысячи, миллионы, бесконечность. Здесь, за городом, их было видно так же хорошо, как тогда, в их старом городишке. — Помнишь? — тихо спросил Хенджин. Феликс: — Помню. Хенджин: — Мы тогда лежали и мечтали, что уедем отсюда. Что я стану звездой, а ты будешь со мной. Феликс: — Ты стал. Хенджин: — Ты не был. Феликс промолчал. Они лежали молча, глядя в небо. Где-то вдалеке проезжали машины, стрекотали сверчки, но здесь, на этом старом одеяле, время будто остановилось. Хенджин вдруг сказал: — Тот продюсер сегодня, который ко мне подходил после концерта. Феликс напрягся. Он видел. Красивый, успешный, уверенный. Долго говорил с Хенджином, смеялся, трогал за плечо. Феликс тогда отошёл, делая вид, что проверяет звук. Он спросил как можно равнодушнее: — И что? Хенджин: — Ничего. Приглашал на ужин. Феликс: — И ты пойдёшь? Хенджин: — А ты хочешь, чтобы я пошёл? Феликс повернул голову. Хенджин смотрел на него в упор, не отводя взгляд: — Мне плевать. Хенджин: — Врёшь. Феликс: — Не вру. Хенджин: — Феликс, у тебя на лице всё написано. Ты ревнуешь. Феликс: — С чего бы? Хенджин: — С того, что ты до сих пор меня любишь. Феликс сел рывком. Хотел встать, но Хенджин перехватил его руку: — Пусти. Хенджин: — Не пущу. Надоело бегать. Феликс: — Я не бегаю. — Бегаешь. Мы оба бегаем. Семь лет бегаем. Феликс замер. Смотрел на него сверху вниз: — Что ты хочешь услышать? Хенджин: — Правду. Феликс: — Какую правду? Хенджин: — Что ты чувствуешь, когда видишь меня с другими. Когда слышишь мои песни. Когда лежишь со мной под звёздами, как тогда. Феликс молчал. Долго. Очень долго. А потом выдохнул: — Я ненавижу тебя. Хенджин: — Знаю. Феликс: — Я хочу забыть тебя. Хенджин: — Знаю. Феликс: — Я не могу. Хенджин сел. Оказался вплотную. Так близко, что Феликс чувствовал его дыхание: — Я тоже не могу. Семь лет не могу. Феликс смотрел в его глаза. Те самые, что снились ему все эти годы — Ты идиот, — прошептал он. Хенджин: — Знаю. Феликс: — Ты разбил мне сердце. Хенджин: — Знаю. Феликс: — Ты... Он не договорил. Хенджин прижался к его губам. Поцелуй был долгим. Медленным. Не таким, как в кабинете — жёстким и злым. Другим. Тем самым, с крыши гаража. Нежным, тягучим, обещающим. Хенджин целовал его так, будто боялся, что он исчезнет. Осторожно, но жадно. Руки его гладили спину, зарывались в волосы, прижимали ближе. Феликс не сопротивлялся. Не мог. Всё, что он копил семь лет, вырвалось наружу. Он обнял его в ответ, притянул к себе, целовал так, будто завтра конец света. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Феликс выдохнул: — Я люблю тебя. Всё ещё люблю, хоть и ненавижу себя за это. Хенджин смотрел на него. В глазах блестело: — Я тоже тебя люблю. Всегда любил. Феликс: — Знаю. Хенджин: — Откуда? Феликс: — Идиот, у тебя моё имя на сердце. Я не слепой. Хенджин усмехнулся. По-своему, нагло, но с такой теплотой, что у Феликса перехватило дыхание: — А если я тебя сейчас ещё раз поцелую? Феликс: — Целуй. Хенджин: — Не сбежишь? Феликс: — Куда я от тебя денусь. Хенджин поцеловал его снова. Дольше. Глубже. Звезды над ними кружились, но им было всё равно. Где-то вдалеке проехала машина. Стрекотали сверчки. Пахло травой и ночью. А они лежали на старом одеяле, прижавшись друг к другу, и не могли насмотреться. Хенджин: — Феликс? Феликс: — М? Хенджин: — Прости меня. Феликс: — За что? Хенджин: — За всё. Феликс помолчал. Потом повернулся, поцеловал его в щёку: — Прощаю. Хенджин: — Правда? Феликс: — Нет. Но проработаем это. Хенджин усмехнулся. Обнял крепче: — Я согласен. Звёзды светили. Время шло. А они наконец-то были вместе.

***

После той ночи под звёздами всё изменилось. Не сразу, не резко — постепенно, как вода нагревается на медленном огне. Феликс всё так же приходил в офис, сидел за компьютером, правил графики, разруливал проблемы. Но теперь в кабинете чаще пахло свежим кофе, который кто-то ставил на край стола, не говоря ни слова. Хенджин не лез. Не душил вниманием, не требовал объяснений. Просто был рядом. Заходил между записями, садился в кресло, молчал или говорил о работе. А иногда оставлял странные вещи. Первый подарок случился через три дня. Феликс пришёл утром и обнаружил на столе камень. Обычный серый булыжник, только на нём было нарисовано корявое сердечко и подпись: «С крыши гаража. Помнишь?» Увидев это, Минзо спросил: — Что за хрень? Феликс попытался спрятать улыбку: — Подарок. Минхо: — Камень? Феликс: — Камень. Минхо: — Он совсем больной? Феликс: — Давно. Минхо закатил глаза, но промолчал. На следующий день в кабинете появилась гитарная струна, аккуратно свёрнутая в сердечко. Ещё через день — старая фотография, распечатанная на дешёвой бумаге: они вдвоём на крыше гаража, смеющиеся, молодые, счастливые. Феликс повесил её на стену. Минхо, увидев, присвистнул: — Ого. Ты это... серьёзно? Феликс: — А что? Минхо: — Ну, вообще-то ты его терпеть не мог ещё месяц назад. Феликс: — Месяц назад он не дарил мне камни. Минхо: — Логично. Джисон тоже замечал перемены. Однажды он застал Феликса в кабинете за тем, что тот перечитывал какую-то старую записку, зажатую в руке, и улыбался. — Ты чего? — спросил Джисон, заглядывая через плечо. Феликс быстро спрятал бумажку: — Ничего. Джисон: — Ага, ничего. Я видел эту улыбку. Она называется «я влюблён как последний дурак». Феликс: — Заткнись. Джисон: — Не заткнусь. Это же прекрасно! Вы наконец-то... Феликс: — Мы просто работаем. Джисон: — Ты сам в это веришь? Феликс не ответил. Но щёки его предательски покраснели. Комплименты Хенджина тоже вернулись. Те самые, дурацкие: — У тебя глаза сегодня как у кота, который нашёл сметану. Феликс: — Что? Хенджин: — Комплимент. Феликс: — Это ужасный комплимент. Хенджин: — Зато искренний. Или: Хенджин: — Феликс, ты когда за компьютером сидишь, у тебя губы шевелятся. Это мило. Феликс: — Я читаю вслух. Хенджин: — А я любуюсь. Минхо, который постоянно торчал в кабинете (потому что где ещё жаловаться на жизнь), уже закатывал глаза при появлении Хенджина. Он ворчал каждый раз: — Опять ты со своими тупыми подкатами. Дай человеку поработать. Хенджин: — Я даю. Я просто рядом. Минхо: — Ты мебелью загородил проход к столу. Хенджин: — Это стратегически важная позиция. Феликс прятал лицо в ладонях, но сквозь пальцы было видно, что он улыбается. Однажды Хенджин принёс ему кофе. В обычном стакане, но на нём было написано чёрным маркером: «Самый лучший менеджер в мире. Даже когда бесит». Минхо, увидев это, простонал: — Господи, вы хоть понимаете, что со стороны выглядите как два подростка? Хенджин пожал плечами: — А мы и есть два подростка, просто в телах постарше. Минхо: — Тебе тридцать почти. Хенджин: — А душа молодая. Джисон, который зашёл с камерой, чтобы сделать пару кадров для отчёта, не выдержал и заснял эту сцену. Потом долго показывал Феликсу, как у того горят щёки. Джисон: — Это для истории. Чтобы было что вспомнить, когда вы опять поссоритесь. Феликс буркнул: — Мы не поссоримся. Джисон: — Ой, конечно. Рабочие отношения действительно изменились. Хенджин перестал опаздывать. Ну, почти перестал. Иногда всё ещё просыпал, но тогда присылал Феликсу голосовые сообщения с повинной, где его голос звучал хрипло и виновато. — Феликс, я идиот. Я проспал. Убей меня, но сначала дай доехать. Феликс вздыхал, переносил съёмки и писал в ответ: «Доезжай. Убью потом». Хенджин приезжал счастливый, с кофе и очередным дурацким подарком. Однажды это была ветка дерева. Феликс спросил: — Это зачем? Хенджин: — С той яблони. Я съездил в наш город. Феликс: — Ты серьёзно? Хенджин: — Ну да. Хотел, чтобы у тебя здесь тоже была частичка того места. Феликс смотрел на ветку, потом на него. В горле стоял ком: — Ты идиот. Хенджин: — Знаю. Феликс: — Самый большой идиот на свете. Хенджин: — И это знаю. Феликс: — Иди сюда. Хенджин подошёл. Феликс обнял его. Прямо в кабинете, при открытой двери. Минхо, проходивший мимо, замер, открыл рот, потом быстро закрыл и ушёл, набирая сообщение Джисону: «Они там обнимаются. Я сейчас умру от умиления». Джисон ответил: «Фоткай!» «Я не буду фоткать, я не папарацци.» «А кто ты?» «Я звезда, блин. Звёзды не фоткают, звёзд фоткают.» «Ну и сиди без эксклюзива». Вечером они втроём сидели в кофейне. Хенджин был на записи. Минхо потребовал: — Ну рассказывай, как ты до этого дошёл? Феликс: — До чего? Минхо: — До того, что снова с ним. Феликс помешивал кофе. Молчал. Джисон напомнил: — Ты же его ненавидел. Год назад ты при одной фамилии белел. Феликс признался: — Я и сейчас белею, только теперь по-другому. Джисон: — Это как? Феликс: — Не знаю. Он... он изменился. Или я изменился. Или мы оба. Минхо вздохнул: — Ладно, я, конечно, против ваших этих соплей в рабочее время, но... вы хорошая пара. Правда. Феликс: — Ты же его терпеть не можешь. Минхо: — Я его и сейчас терпеть не могу. Но тебя люблю. Так что пусть живёт. Феликс улыбнулся: — Спасибо. Минхо: — Не за что. Но если он тебя обидит — я его лично в чёрный список внесу. Феликс: — Он и так там был. Минхо: — Теперь будет по-настоящему. Джисон засмеялся и поднял чашку: — За вас. Чтобы больше никаких семи лет молчания. Феликс тихо сказал: — За нас. Где-то в студии Хенджин чихнул и улыбнулся, сам не зная почему. Он просто знал.

***

Съёмка для журнала обещала быть адом с самого начала. Идея была простая: соединить две противоположности. Минхо — элегантность, утончённость, идеальные линии. Хенджин — рок, дерзость, татуировки и разбитые гитары. Совместить несовместимое, создать конфликт в кадре. Феликс подписался на это с тяжёлым сердцем. Он знал обоих. Знал, что Минхо терпеть не может, когда кто-то привлекает больше внимания. Знал, что Хенджин специально будет бесить Минхо, потому что это в его природе. Он сказал утром Джисону: — Они поубивают друг друга. Джисон, потирая руки, отвктил: — Это будет отличный контент. Феликс: — Ты псих. Джисон: — Я фотограф. Для меня любой конфликт — золото. Сейчас они сидели на диване в углу студии и наблюдали за тем, как разворачивается катастрофа. Минхо стоял у софитов в идеально сидящем чёрном костюме. Волосы уложены, взгляд томный, поза — само совершенство. Рядом с ним Хенджин выглядел как человек, который только что встал с пола после концерта. Рваные джинсы, футболка с черепом, татуировки на руках, волосы взлохмачены нарочно. Едва фотограф отошел настроить свет, Минхо заявил: — Я не буду с ним в одной позе. Хенджин усмехнулся: — А что не так с моей позой? Я, между прочим, естественен. Минхо: — Ты выглядишь так, будто сейчас заснёшь. Хенджин: — Это называется расслабленность. Попробуй, может, тоже перестанешь быть деревянным. Минхо прищурился: — Деревянным? Я, между прочим, лицо семи брендов. Хенджин: — А я лицо свободы. Минхо: — Свободы от чего? От стилиста? Хенджин хохотнул: — От шаблонов, чучело. Ты даже дышишь по шаблону. Феликс закрыл лицо руками: — Они уже пять минут спорят, а съёмка даже не началась. Джисон щёлкал камерой, ловя каждый момент: — Расслабься, это отличные кадры. «Звёзды ссорятся до съёмки». Феликс: — Ты не помогаешь. Джисон: — Я не обязан помогать. Я обязан снимать. На площадке тем временем разгоралось. Когда Хенджин попытался встать в кадр ближе, Минхо возмутился: — Ты мне локтем в плечо ткнул! Хенджин: — Я не тыкал, я опирался. Минхо: — Ты опирался на меня, как на мебель! Хенджин: — Ты просто стоишь как мебель. Я решил, что можно. Минхо побагровел: — Да я тебя... Молодой фотограф, который явно не знал с кем связался, попытался вмешаться: — Мальчики, может, просто сделаем пару кадров? Дружелюбно? — Дружелюбно? — хором переспросили Минхо и Хенджин. Фотограф: — Ну да. Улыбнитесь друг другу. Минхо буркнул: — Я лучше улыбнусь зубному врачу. Хенджин добавил: — А я лучше вообще не буду улыбаться. Феликс встал с дивана, сказал Джисону: — Я сейчас задушу их обоих, честное слово. Джисон: — Да ладно тебе, это же весело. Феликс: — Тебе весело. Мне работать. Он подошёл к ним, встал между: — Так. Вы оба замолчите и будете делать то, что говорит фотограф. Понятно? Минхо и Хенджин уставились на него. Потом переглянулись. Хенджин: — Он нас ругает? Минхо кивнул: — Как в школе. Феликс рявкнул: — Заткнитесь. Встали в кадр. Улыбнулись. Сделали работу. Потом можете убивать друг друга в личное время. Хенджин спросио у Минхо: — А в личное время мы можем его убивать? Минхо: — Только если я первый. Хенджин: — Договорились. Феликс закатил глаза и вернулся на диван. — Это бесполезно, — сказал он Джисону. Джисон: — Нет, это прекрасно. Смотри. Джисон показал ему экран камеры. На снимке Минхо и Хенджин стояли в кадре, оба злые, напряжённые, но в этом было столько энергии, что Феликс невольно замер. Феликс признал: — Это же... круто. Джисон: — Я говорил. Конфликт — это искусство. Съёмка продолжилась. Минхо и Хенджин всё ещё ругались, но теперь в кадре это выглядело как часть концепции. Минхо шипел, позируя с идеальной улыбкой: — Ты закрой рот, у тебя лицо глупое. Хенджин: — А ты расслабь челюсть, у тебя сейчас скулы лопнут от напряжения. Минхо: — Это называется скульптурность. Хенджин: — Это называется «я проглотил вешалку». Феликс сидел на диване, пил остывший кофе и смотрел на них с выражением лица, которое говорило: «За что мне это?» Джисон рядом довольно щёлкал затвором: — Знаешь, а они ведь похожи. Феликс: — Кто? Джисон: — Минхо и Хенджин. Оба упрямые, оба любят быть в центре внимания, оба тебя обожают. Феликс: — Минхо меня не обожает. Он мой клиент. Джисон: — Он тебя обожает. Просто по-своему. Феликс посмотрел на Минхо. Тот как раз показывал Хенджину язык, когда фотограф отвернулся. — Да ну, — сказал Феликс, но в голосе не было уверенности. Через час съёмка наконец закончилась. Минхо и Хенджин вышли из студии, оба взмокшие, злые, но довольные. Падая на диван рядом с Феликсом, Минхо заявил: — Он ужасен. — Ты тоже не подарок, — ответил Хенджин, плюхаясь с другой стороны. Феликс оказался зажат между ними: — Вы оба ужасны, и оба мои клиенты. Так что терпите. — Я тебя терплю, — сказал Хенджин и чмокнул его в щёку. — Я тебя тоже, — сказал Минхо и чмокнул в другую. Феликс замер. Покраснел: — Вы... вы чего? Хенджин пожал плечами: — Мы решили, что если ты наш парень, то ты наш парень. В смысле, менеджер. Минхо добавил: — В смысле, мы тебя делим. Феликс: — Я не вещь. Хенджин: — Знаем. Но ты наш. Джисон, который всё это снимал, упал на пол от смеха: — Это лучшее, что я видел в жизни. Феликс, твоё лицо! Ты как кот, которого затискали два ребёнка. — Заткнись, — буркнул Феликс, но улыбку скрыть не мог. Вечером они вчетвером сидели в кофейне. Минхо и Хенджин уже не ругались, а мирно пили кофе и обсуждали, кто из них круче выглядел в кадре. — Я элегантность, — говорил Минхо. — Ты дикость. Хенджин: — Дикость продаётся лучше. Минхо: — Элегантность вечна. Хенджин: — А дикость в тренде. Феликс смотрел на них и качал головой. — Они как два кота, которые делят территорию, — заметил Джисон. Феликс: — Они как два ребёнка, которые делят игрушку. Джисон: — И игрушка — ты. Феликс: — Спасибо, что напомнил. Но в глубине души Феликс был счастлив. Потому что эти двое, при всей их несовместимости, стали частью его жизни. И это было прекрасно.

***

Письмо пришло во вторник, в одиннадцать утра. Феликс сидел в кабинете, пил уже четвёртую чашку кофе и правил график Минхо на следующую неделю, когда на почту упало уведомление. Отправитель — крупный американский лейбл, название которого он знал даже без гугла. Он открыл. Прочитал один раз. Второй. Третий. Он выдохнул: — Твою мать. Через пять минут в кабинет влетел Минхо. Растрёпанный, злой, с телефоном в руке: — Ты видел? Они прислали предложение! На почту! Мне! Феликс: — Видел. Минхо: — Это же... это же огромный лейбл! Это мировой уровень! Феликс: — Я знаю. Минхо замер, глядя на него. В его глазах плескалось что-то, чего Феликс никогда не видел — надежда пополам со страхом: — И что ты думаешь? Феликс: — Я думаю, что ты должен ехать. Минхо открыл рот. Закрыл. Снова открыл: — Ты серьёзно? Феликс: — Абсолютно. Это твой шанс. Такие предложения раз в жизни выпадают. — Но контракт с агентством... — Минхо заметался по кабинету. — Нам же придётся его расторгать. Это скандал, это деньги, это... Феликс: — Я всё улажу. Минхо: — Феликс, это не шутки. Директор так просто не отпустит. Феликс: — Отпустит. Я поговорю. Ты заслужил это, Минхо. Минхо смотрел на него. Долго. Очень долго: — А ты? Ты поедешь со мной? Феликс покачал головой: — Нет. Я остаюсь. — Что? — Минхо побелел. — Почему? — Потому что у меня здесь работа. Потому что агентство не отпустит меня просто так. Потому что у меня Хенджин. Потому что... — Феликс вздохнул. — Потому что ты должен научиться быть самостоятельным. Минхо: — Я не хочу быть самостоятельным! Я хочу, чтобы ты был рядом! Феликс: — Я буду рядом. По телефону. По видео. Каждый день. Минхо: — Это не то же самое. Феликс: — Знаю. Но так надо. Минхо смотрел на него, и в глазах его стояли слёзы: — Ты лучший менеджер на свете. И лучший друг. Феликс: — Я знаю. Минхо: — Я без тебя пропаду. Феликс: — Не пропадёшь. У тебя будет Джисон. Минхо шмыгнул носом. Потом шагнул вперёд и обнял его. Крепко, по-настоящему. — Спасибо тебе за всё, — прошептал он. Феликс: — Ещё не за что. Ты только начинаешь. Разговор с директором был тяжёлым. Феликс сидел в его кабинете, смотрел в холодные глаза и говорил спокойно, ровно, без эмоций: — Мы расторгаем контракт. Минхо уезжает в Америку. Директор отрезал: — Вы не можете, у него контракт с агентством. Феликс: — Контракт, который мы готовы выкупить. Я всё просчитал. Директор: — Это не только деньги, Феликс. Это репутация. Это потери. Феликс: — Это возможности. Для него — мировые. Для агентства — если мы всё сделаем красиво, это пиар. Директор молчал. Сверлил его взглядом: — Ты остаёшься? Феликс: — Да. У меня ещё есть клиенты. Директор: — Хенджин? Феликс: — В том числе. Директор усмехнулся: — Вы с ним теперь будете работать в паре? Феликс: — Будем. Директор: — Справитесь? Феликс: — Справимся. Директор подписал бумаги. Феликс вышел с чувством, что за спиной захлопнулась дверь в целую эпоху. День отъезда выдался солнечным и невыносимо светлым. Феликс стоял в аэропорту, смотрел, как Минхо и Джисон проходят регистрацию, и чувствовал, как внутри разрывается что-то важное. Подходя к нему в последний раз, Минхо сказал: — Не реви, а то я тоже разревусь, а мне в бизнес-классе с красными глазами некрасиво. Феликс соврал: — Я не реву. Минхо: — Врёшь. Феликс: — Знаю. Они обнялись. Долго, крепко, до хруста. Минзо прошептал: — Ты только береги себя, и этого своего... рокера. Чтобы не сдох без меня. Феликс: — Он не сдохнет. Он живучий. Минхо: — Звони каждый день. Феликс: — Буду. Минхо: — И видео присылай. Феликс: — Буду. Минхо: — И если что — я сразу прилечу. Феликс: — Знаю. Джисон подошёл следом, тоже обнял: — Спасибо тебе за всё. За дружбу. За поддержку. За то, что ты есть. Феликс улыбнулся сквозь слёзы: — Ты тоже, снимай там Америку. Чтоб мы все завидовали. Джисон: — Обязательно. Они ещё постояли минуту. Потом объявили посадку. — Иди, — Феликс подтолкнул Минхо. — А то опоздаешь. Минхо: — Я звезда. Самолёты ждут. Феликс: — Этот не подождёт. Минхо вздохнул, развернулся и пошёл к выходу на посадку. На полпути обернулся, помахал рукой. Феликс помахал в ответ. А когда они скрылись из виду, он просто стоял в пустом зале аэропорта и смотрел на табло. — Ну вот, — сказал он вслух. — Остались мы с тобой. Рядом не было никого. Но где-то в городе Хенджин ждал его в студии. Феликс выдохнул и пошёл к выходу. Начиналась новая глава. Только вдвоём.