Хочу.
19 марта 2026 г., 03:49
Проснуться, вынырнув из липкой темноты, от визита Леона Кеннеди — это… неожиданно. И почувствовать от этого облегчение — тоже.
Когда Леон входит, ей сразу хочется сесть, и при том сесть прямее, расправить плечи и унять дрожь в руках. Потому что, внезапно, Грейс Эшкрофт всё ещё остаётся собой — зажатой, пугливой и бесконечно неловкой. Пусть и убившей полсотни ходячих мертвецов.
Но после всего этого ада Грейс не находит сил, даже чтоб приподняться на кровати. Ещё сутки назад она сидела на дне огромной подземной лаборатории и готовилась к смерти, а теперь… жива? Эти мысли вымывают из ее костей силы с поразительной скоростью, поэтому она спит, кажется, вечность. И плохо думает. Поэтому на визит мужчины лишь выдавливает жалкое «привет» и возится в огромном одеяле.
Яркий свет в номере, куда её определили на эту длинную ночь, смешивается с лампами из коридора и режет глаза, и она щурится, каждой клеткой чувствуя свою уязвимость. Леон бросает на неё быстрый взгляд и щелкает настольной лампой в углу, а затем гасит основной свет. Грейс чуть поднимает уголки губ и смотрит на него с благодарностью, но, наверное, получается паршиво — глаза слезятся.
Широкая спина Кеннеди кажется ей бетонной плитой, когда он подходит ближе и опускается на стул рядом с кроватью. Он одет в серый рашгард, лишний раз напоминающий Грейс, что Леон состоит из мышц, жестких линий и огромной силы. Мужчина смотрит на неё спокойно и проницательно, серые глаза холодные и очень-очень тёплые одновременно. Кажется, что он видит её несчастную душонку насквозь, и по позвоночнику бегут мурашки.
— Паршиво?
Ох, ещё как, офицер.
— Есть немного… — Кеннеди своим выражением лица а-ля «не делай из меня идиота» вынуждает её продолжить, не выдержав паузы, — Нет, много. Я не знаю, Леон.
Он понимающе поджимает губы и взглядом спрашивает разрешения сдвинуть её одеяло. Под ним — хлопковый топ, свежие шрамы и невидимая грязь, которую не смогли смыть те шестьдесят минут, что она провела в душе, истерически пытая себя мочалкой. Но Грейс, почему-то, не испытывает стыда за это ощущение. Наверное, потому что уверена, что человек — человек ли — перед ней разделяет это состояние.
От прикосновения тёплых пальцев по коже прокатывается волна успокаивающего тока. Грейс не сдерживает вздоха, и мужчина мгновенно отстраняется, извиняясь:
— Извини. Болит?
Грейс хочет сказать, что от Леона у неё всё плывет и плавится, а не болит. И что ему, пожалуй, нужна поддержка даже больше, чем ей. Но в итоге плетёт бессвязный бред сквозь ком в горле, как всегда:
— Нет-нет. Просто… Ты тёплый. А они в-все были… холодные. Прости... Я несу чушь. Я в порядке.
Леон понимающе хмыкает, вновь накрывая её до подбородка: этот жест и успокаивает, и стыдит одновременно. Мужчина подпихивает ей одеяло по бокам, как ребёнку, и прикладывает широкую ладонь ко лбу. Грейс испытывает столько противоречивых эмоций одновременно, что не может вымолвить ни одного протестного слова. По-детски жмется лбом к его руке и обнаруживает, что дрожит.
— Я, конечно, люблю заставлять девушек дрожать, но не от лихорадки. Позову дока.
Нет нет нет не уходи только не…
— Стой! Пожалуйста…
Пожалуйста, Леон, пожалуйста, не оставляй меня одну, думает Грейс. Пожалуйста, будь рядом, ведь когда ты тут, я жива. Не уходи. Ты тёплый.
Слова застревают в горле, и она может лишь издать жалкий писк.
Грейс слабо хватает его за руку, сжимая, насколько позволяют силы, и смотрит так умоляюще, как только может. Леон медлит с полсекунды, всматриваясь в самую душу, и серые глаза едва заметно теплеют. Мужчина вздыхает и по-отечески качает головой, опускаясь на кресло рядом.
— Спи. Я здесь.
Грейс ощущает укол вины за то, что заставляет с собой возиться, но она извинится перед ним потом. Обязательно. А сейчас он здесь.
Сейчас он здесь, и Грейс чувствует себя лучше от отсутствия необходимости объясняться. Сейчас он сказал спать, а приказам нужно подчиняться. Сон бескомпромиссно забирает у неё Леона Кеннеди.
А потом он ей снится.
Только не уходи.
Это не вопрос, а утверждение, и Грейс сглатывает ком в горле, готовясь реветь. Она ненавидит, когда ей врут, и от него ей хочется лжи меньше всего. Они оба получили, что хотели. Осознание, что Грейс лишилась чего-то, что уже не вернется никогда, маячит где-то в мыслях, слишком занятых мужчиной перед ее кроватью. Она пожалеет об этом, непременно пожалеет, потому что…
Без потому что. И без непременно.
И не пожалеет.
Ведь она забывает, что её первый мужчина — Леон Скотт Кеннеди. А значит, ничего и никогда не случается по сценарию. Как и сейчас. Он не позволяет ей погрузиться в свои тревоги, молча ложась рядом. Господи, конечно.
Грейс не знает, как себя вести, но Леон вновь берет все на себя, безапелляционно притягивая к груди. Мужчина мягко кладет её голову на свое плечо, большая мозолистая ладонь ложится на талию и прижимает плотнее. Он укрывает их одеялом, и, вновь обретая чувство безопасности, Грейс выдыхает. Ее тело ноет в приятной истоме, и она потягивается с довольным мычанием. Леон хрипло усмехается ей в макушку, бормоча что-то о том, что совсем её измотал, и оставляет в волосах поцелуй. Его ладонь гуляет от бедра до рёбер и обратно. В этом жесте столько дома и безопасности, что Грейс совсем расслабляется, начиная засыпать. Сквозь дрёму она все же решается спросить:
— Что будет завтра?
— Воскресенье, — Леон не изменяет своим привычкам, вновь становясь ироничным и самоуверенным собой, но всё же добавляет. — За тобой никто больше не гонится, Грейс. Но я все равно останусь рядом. Кто-то должен за тобой присматривать, маленький герой.
Леон медленно втягивает запах её волос и трется подбородком о макушку. Находит ее ладонь под одеялом, притягивает к губам и целует костяшки пальцев.
— Спи, я буду рядом. Я здесь.
Я здесь.
У них будет завтра.
***
По началу этот бесконечный сон липкий от крови, пота и грязи. Он показывает Грейс смерть, безнадежность, много-много пуль, которые не спасают. Сначала ей снятся мертвые пациенты, которые едят друг друга под гул бензопилы, затем Эмили с выколотыми глазами и оторванная дверью лифта нога. Грейс просыпается в бреду, промокшая насквозь, и видит перед собой мужчину в рашгарде, подобного ангелу-хранителю. Всю ночь. И день тоже, если он наступает для человека, спящего сутки. А потом этот ужас в ее снах постепенно затмевает собой сам Леон Кеннеди. Он проникает в её больную голову, словно тёплая волна, и закрывает собой от всех и всего. Она прячется за его широкой спиной и не бежит больше ни от монстров, ни от смерти, потому что рядом с ним нет страха, сомнений и ужасов. Есть только его красивые руки — руки бога, стреляющие без промахов и бьющие сильно и точно. С ним бежать не нужно. Эти сны заставляют разгоряченное тело маяться в странной сладкой истоме, потому что Леон из её сна медленно поворачивается к ней и берет её лицо в ладони. Ведёт большим пальцем по скуле, успокаивающе гладит по голове и очерчивает большим пальцем её обкусанные губы. Сон пропитывается его запахом, его энергией — всем чертовым его, и это потрясающе. А затем Леону в плечо вгрызается зомби, и Грейс просыпается от его крика в ушах. И, кажется, кричит сама.***
— Леон, нет, ЛЕОН, ГОСПОДИ, ЛЕОН! НЕТ! Она выныривает из темноты в чьи-то большие руки. Они держат стальной хваткой, а Грейс трясет-трясет-трясет, бесконечно трясет, пока она кричит, а крик переходит в рёв. Дыхание спирает, она не может, не может вдохнуть, господи… Сердце бьет в ребра, она задыхается и хватается за эти огромные руки, как за единственное неподвижное в урагане вокруг и внутри себя. Кровь бурлит в ушах и давит на виски. Грейс хочет остановиться, но это сильнее её, и она мечется, пока не выдыхается, повисая на спасителе безвольной куклой. Она начинает чувствовать едва-ощутимое поглаживание по спине. Ладонь на затылке. Чей-то подбородок на своей макушке. Вдыхает полной грудью и чувствует запах мёда и тепла. О боже. К Грейс постепенно возвращается контроль над телом, и она обнаруживает, что стальной хваткой вцепилась в торс Леона Кеннеди. Оцепенение вновь переходит в тремор. Она кое-как разгибает дрожащие пальцы и медленно отодвигается назад, боясь столкнуться с внимательным взглядом серых глаз. Боится увидеть в них осуждение, отвращение, жалость. Да все, что угодно. Но видит в них… ласку? Ласку вперемешку с беспокойством. Руки мужчины покоятся на её ходящих ходуном бёдрах, и Грейс запоздало понимает, что почти сидит на нём. Она вздрагивает, бегая по Леону глазами, и боится шевельнуться. Она не знает, что сказать и как исправить то положение, в котором они оба находятся, но Леон спокоен, как каменное изваяние. Он вглядывается в неё, чуть наклонив голову вперёд, будто смотрит на маленькую девочку. И держит, как хрустальную вазу. Большие пальцы выводят медленные, едва ощутимые круги на бёдрах, и Грейс цепляется за это ощущение, как за спасительную соломинку. Это, кажется, самое интимное, что она когда либо испытывала. Тихий, ровный голос Леона вырывает её из транса: — Что тебе снилось, Грейс? Боже, Эшкрофт, приди в себя, слезь с него и извинись, а потом иди и провались под землю — командует внутренний голос, и Грейс бормочет, начиная неловко ёрзать на мужчине, не зная, куда себя деть: — Леон, боже, прости меня, я не знаю, как это… Ты же устал, прости, не нужно было сидеть со мной… То есть, спасибо, я, правда… Но… — Грейс, — его невыносимо приятные руки останавливают круги и с небольшим нажимом давят на бёдра, давая невербальный приказ остановиться, — успокойся. Дыши. Я тут и никуда не уйду. Расскажи мне. От его действий, голоса, запаха её нервная система, кажется, идёт кругом, потому что внизу живота разливается плотное, почти осязаемое тепло. Она набирает в грудь воздуха, опускает глаза и пытается не выдать себя, говоря медленно и тихо. Заикание сдавливает горло: — Всё вперемешку. Много к-крови, трупы, Эмили без глаз. Тёмные б-больничные коридоры, крики, выстрелы со всех сторон. Т-та тварь откусывает мне ногу и жуёт перед моим лицом. А п-потом… Она осекается на середине, потому что дальше только стыд и непонятный жар, обжигающий щеки. И смерть её спасителя. Леон хмурится и аккуратно поднимает её голову за подбородок, вглядываясь, кажется, в самую страшную её слабость: — Что потом? — Потом ты… — она сглатывает, собираясь с мыслями. Страх его отвратить или расстроить граничит с маниакальным стыдом, — потом ты спас меня. Пришел и всё закончилось. Ты… ты был рядом. А потом… п-погиб. Т-ты так к-кричал, я… А я не могла ничего сделать. Я никогда ничего не могу. Я тебя не с-спасла, ты у-умер, понимаешь? Умер! Дыхание снова становится частым и прерывистым, и она смаргивает влагу в попытке спрятать слабость, утихомирить гнев, обращенный к самой себе. Но это же Леон. Леон, который видит её насквозь, который мягко, осторожно ведёт по щеке большим пальцем, смазывая слезинку, и смотрит с сожалением, от которого щемит сердце: — Но я здесь, Грейс. И я никуда не уйду. Ты здесь, со мной. А значит в безопасности. Слышишь? Грейс мотает головой, горько усмехаясь: — Я не хочу, чтобы ты вечно защищал кого-то. Тем более меня. Ты сказал, что прошло почти тридцать лет с момента, когда это началось? — Я преувеличил. Двадцать восемь. — Леон, мне двадцать два. Я живу на земле меньше, чем ты воюешь. — Я не жалуюсь. При выборе между воевать или бежать мой всегда был очевиден. — Но так не должно было случиться! — голос Грейс становится тише, обречённее, и сожаление за непоправимое прошлое этого мужчины заполняет грудь. — Хей, это моя жизнь. И я выбираю проживать её так, слышишь? Это не должно было случиться с тобой. Мне жаль, что тебя в это втянули. Но все закончилось. Нужно жить дальше. Он меня жалеет, думает Грейс. Он меня жалеет, а я не могу сделать ни черта, чтобы проявить к нему тоже самое. — Я жалкая, Леон. Я трус, а ты герой. Но жалеешь ты, почему-то, меня. Мужчина хрипло усмехается, обнажая белые зубы, и Грейс мгновенно становится теплее. Тепло вообще сопровождает присутствие Кеннеди в её пространстве. Он приподнимает уголки губ, и она невольно улыбается в ответ. — Если ты трус, Грейс, то я не умею стрелять. — Не издевайся. Я про себя всё знаю. Неужели ты не хочешь признать очевидное? Не хочешь подумать о себе? — А ты так хочешь меня пожалеть? — Хочу поблагодарить. За всё. — Это ты спасла мне жизнь, не наоборот. Ты герой, мисс Эшкрофт. Самый настоящий. Грейс искренне смеется, и невидимый груз спадает с её плеч так стремительно, что она почти без стеснения смотрит в серые глаза, чувствуя на щеках румянец: — Я не очень-то преуспевала в геройстве все это время. — Значит, ты маленький герой. Начинающий. Грейс кусает губу, пряча улыбку, и в низких нотах его голоса ей чудится сквозящая нежность. Она позволяет глупой симпатии нарисовать ямочки на щеках лишь на секунду. Ну, или на несколько. Приятный трепет сбивает с мысли, но девушка чуть выпрямляет спину, внезапно возвращаясь к ощущению того, что все ещё сидит на Леоне верхом. — Ох, черт, прости, я… Мне так неловко… — Если ты поёрзаешь так ещё немного, я покажу, в чем ещё я хорош. О боги. Ей не послышалось? Грейс судорожно выдыхает, не успевая осознать весь смысл сказанной Леоном фразы, когда он легко подхватывает ее под руки и снимает с себя, будто плюшевую игрушку. Она смотрит на него с раскрытым ртом, когда он невозмутимо произносит, поднимаясь: — Прости, цинизм — моя ахиллесова пята. Как и блондинки, — добавляет он как бы между делом, пожимая плечами. — Теряю джентльменские черты. Прими душ, должно полегчать. Док заходил, пока ты спала. Сказал, к утру будешь, как огурчик. Я загляну через час, тебе надо поесть. И он оставил её одну с бешено бьющимся сердцем, жаром внизу живота и идиотской улыбкой на губах. Грейс чертовски лестно было быть блондинкой.***
Душ смывает с неё смущение, липкость и остатки кошмара, но не смывает это странное плавящее возбуждение, оставленное агентом ООБ. И, черт, все, о чем она думает сейчас — это о том, что Леон Скотт Кеннеди, внезапно, до одури привлекательный мужчина. Находиться с ним рядом было так… правильно. Грейс всегда было тяжело рядом с людьми, в особенности мужчинами. С бумагами иметь дело было куда комфортнее. Но её аналитический склад ума падал ниц перед Леоном в мгновение ока. И это падение ей, к своему стыду, безумно нравилось. Застегивая чистую ночную рубашку, Грейс вновь начинает чувствовать себя человеком. Продевая очередную пуговицу в петлю, она в сотый раз крутит в голове фразы Леона друг за другом. Тогда ты маленький герой. Если ты поёрзаешь так ещё немного, я покажу, в чем ещё я хорош. Как и блондинки… Глубоко вдохнув, Грейс бросает короткий взгляд в зеркало и усмехается своим мыслям: до тех блондинок, к которым питает слабость Леон Кеннеди, ей не достать. Поэтому она просто поужинает с ним — в идеале не ляпнув ничего лишнего — и уедет отсюда завтра днём. Укол сожаления скрывается за закушенной губой. — Ох, черт! Когда она выходит из ванной, Леон застает её врасплох, сидящий в кресле около кровати. Полумрак делает его похожим на мраморное изваяние. Мускулистые ноги широко расставлены, плечи расслаблены, ухмылка чуть трогает губы — аналитик внутри Грейс толкает её к выводу о его абсолютном доминировании в их странном тандеме. Она тяжело сглатывает. — Я предпочитаю по имени, если можно. Как самочувствие? — Я… Кхм, я в норме. Спасибо. — И умираешь с голоду, я надеюсь, — Грейс замечает рядом с Леоном пару крафтовых пакетов и чует запах чего-то крайне аппетитного. — Я посчитал, что неприлично будет кормить тебя едой, привезенной на больничной каталке, и прогулялся до кафе. Любишь итальянскую кухню? Грейс уже хочет возразить ему и сказать, что не нуждается в таких жертвах, но желудок протестующе урчит, и она сдаётся и улыбается, склоняя голову в капитуляции: — Конечно. Спасибо. — Можем прогуляться до столовой или перекусить на улице. Что скажешь? — Но столовая ведь… закрыта, наверное. — Вскроем замок. — А спецагентам запрещено есть в кровати? — Только с разрешения хозяйки этой кровати. — Хозяйка будет счастлива… Счастлива хотя бы сесть с ним в одной кровати, смущенно думает Грейс, забираясь к изголовью и садясь по-турецки. Постельное белье, похоже, заменили, пока она была в душе, и чистые простыни приятно окутывают босые ноги. Леон вопросительно кивает на свою уличную форму, и Грейс отмахивается, похлопывая по одеялу. Как же приятно было задумываться о таких земных вещах. Леон мягко улыбается, протягивая коробочку с пастой, и садится в метре от неё. В каждом его движении чувствуется опасная грация, присущая тому, кто может убить тебя пластиковой вилкой. Это пугает и завораживает одновременно. Паста кажется самой вкусной едой в её жизни. Грейс ненавидела есть при ком-то, но сейчас это кажется самым естественным процессом на свете. Ей не хочется молчать, чтобы не показаться скучной или застенчивой в ещё большей степени, чем она, наверняка, уже кажется, и слова льются сами собой: — Знаешь... В учебниках ФБР не писали, что после того, как тебя чуть не убили, лучше всего просто... нормально поесть. Это очень вкусно. — В учебниках вообще мало пишут о том, что происходит в реальном мире, — пожимает плечами Леон с легкой усмешкой, отправляя в рот огромную порцию. Он кажется ей таким живым в этот момент, что она невольно засматривается, улыбаясь. — В гляделки мы ещё успеем поиграть, догоняй. Ты не ела больше суток. Грейс краснеет, пойманная с поличным, и покорно жует. Обычно немногословная, сейчас она не в силах замолчать: — У меня ноль оперативного опыта, как несложно догадаться. И о твоём я ничего толком не знаю. Расскажи мне, как ты… Как ты пришел к… Ну, к тому, где мы есть сейчас? — Ногами. Поднялся на седьмой этаж и… — Я серьезно, Леон. Давай устроим сделку: ты рассказываешь, а я ем? Если, конечно, тебе… нормально об этом говорить. Мужчина театрально вздыхает, поднимая руки с пустой коробочкой, и бормочет «сдаюсь, мэм», беря себе вторую порцию. Грейс запрещает себе думать, скольким людям до нее он это пересказывал, и готовится слушать. Он садится чуть ближе и начинает свой рассказ. Низкий мужской голос уносит ее на годы в прошлое. Через время Грейс сидит, обняв подушку, и шестеренки в её голове работают с той же силой, что и бьющее в грудь сердце. Она честно пытается задавать меньше вопросов, но выходит плохо, потому что их больше с каждой минутой. Леон рассказывает, шутя и смеясь, пока её привычный мир перекладывается по кирпичику. В его словах чувствуются осторожность и напускной оптимизм, призванные, вероятно, не дать ей испугаться и осознать очевидное — мир сошел с ума. — …вот и история моей жизни. Добро пожаловать, — Грейс сглатывает ком в горле, подбирая слова, чтобы выразить все, что роится в её голове, но Леон отрезает раньше. — А вы играете нечестно, мисс Эшкрофт. Он кивает на недоеденную пасту, и Грейс смущенно пожимает плечами: — Я заслушалась. Прости. Кусок в горло не лезет, когда ты… Такое рассказываешь. — Поэтому я всегда беру даме десерт. Леон встает, безапелляционно закрывая этим тему — словно услышать к себе хоть крупицу жалости равно для него пуле в висок. Он разминает затекшие мышцы (боже, он ее убьет этим видом) и тянется к дальнему пакету. Теперь этот мужчина кажется ей старше, выше и острее в чертах. Грейс словно видит причину каждой его морщинки меж бровей, тесной поволоки во взгляде, седины в волосах, шрама на красивом запястье. Леон выглядит памятником своей истории, которая никогда не закончится. И от этого он ещё более красив. Мужчина протягивает ей круглую пластиковую пиалку с… тирамису. Тирамису с листочком мяты на верхушке. Это настолько человечный жест, странный и не сочетающийся с его обликом, да вообще с их ситуацией, с этим разговором, что Грейс невольно издает смешок, принимая подарок. — Не нужно было, я… Ну зачем… Боже, я не знаю даже, что мне сказать, если честно. — Что ты съешь все целиком. — Я постараюсь. Грейс оглядывается в поисках приборов, но они лежат слишком далеко, а ей так по-детски радостно, что не хочется терять этот азарт. Она открывает десерт и аккуратно зачерпывает сливки пальцем, облизывая. Блаженство. — Мммммм! Теперь я понимаю, почему ты любимец женщин, Леон Скотт Кеннеди. Он пожимает плечами, потирая шею, и на секунду отворачивается, сглатывая. Вкус кофе и сливок настолько чудесен, что Грейс закатывает глаза и забывается, беззастенчиво продолжая есть. Запоздало она думает о том, что нужно предложить десерт Леону, и вскидывает голову, обращая на него взор. И застывает. Мужчина смотрит на неё так пристально и… глубоко, что она теряется. На дне серых глаз плещется что-то такое, что заставляет её судорожно облизнуть губы и замереть в замешательстве: — Т-ты… Хочешь тоже? — Хочу. Его хриплый голос пробирается под кожу и путает мысли. Грейс порывается встать за ложкой, но Леон останавливает ее, беря за запястье. Он направляет её дрожащую ладонь в крем, и Грейс зачерпывает немного средним и указательным пальцами. А потом, кажется, умирает. Потому что Леон, не сводя с неё глаз, подносит лакомство к лицу и медленно, мучительно медленно ведёт губами, сцеловывая сливки. Его касание невесомое, но горячее, тягучее и влажное, рука горит, и жар лавой стекает по коже. Леон прикусывает подушечку пальца, чуть дует на кожу, и Грейс не сдерживает дрожащего выдоха. Вздрагивает, пугаясь своей реакции, но не смеет одернуть руку. Леон вновь ведёт по ней губами и — боже — языком, и Грейс будто бьет током. Его большой палец рисует пару успокаивающих кругов на ладони, и мужчина мягко отпускает её руку, улыбаясь краем губ. — Сладко, — хрипло протягивает он, смотря исподлобья своими провоцирующими глазами. Леон расслаблен, уверен и умудряется выглядеть так, будто ничего не произошло, а Грейс не может успокоить сбившееся дыхание. Она хочет что-то сказать, сделать, но мысли путаются, не желая складываться в слова. Сладко… Это он о ней?… — Ты обещала доесть. Помнишь? Или мне помочь слизать все это с тебя? Слизать это с тебя. С ее губ непроизвольно срывается писк, и Грейс прикладывает ледяные руки к щекам в попытках остудить смущение. Она впадает в ступор и ненавидит себя за это. Глупая, глупая, она такая глупая. А ещё боится, что Леон уйдет, оставив ее наедине со всем… этим. Потому что ей дико хочется, чтобы он исполнил то, о чем говорит, что бы он не имел в виду. — Я… Леон, боже, я не понимаю… Прости, ты…Что мне нужно сделать? — Вопрос в том, что ты хочешь делать, Грейс. Мужчина разводит руками в доверительном жесте, словно предоставляя ей карт-бланш на эту ночь. Только вот он явно выбрал не ту блондинку, потому что Грейс умеет только перебирать документы и убегать в страхе от всего неизвестного и сильного. А Леон — воплощение этого всего, будто диковинный зверь, прикасаться к которому — привилегия, равно как и смертельный риск. — Я… Я понятия не имею. Я очень запуталась. И я боюсь. Мужчина чуть склоняет голову, хмуря брови: — Меня? Грейс зажмуривается и отрицательно качает головой, не в силах смотреть в его дьявольски красивое лицо. Но ему это и не нужно, чтобы видеть её насквозь. Он делает паузу, выжидая, пожелает ли Грейс начать, и мучительно мягко произносит: — Боишься близости? Ну, конечно, он понял. Конечно. Леон Скотт Кеннеди всегда стрелял на поражение. Грейс чувствует кожей его пристальный взгляд, когда размыкает губы в признании: — Очень. Я… у меня никого не было. Совсем. Она поднимает на него глаза, и не видит в них ни осуждения, ни похоти, ни злости. Только спокойствие. Леон медленно кивает и спрашивает серьезно, осторожно: — Хочешь, чтобы я оставил тебя одну? Грейс отчаянно мотает головой, наплевав, что выглядит, как дурочка. В голове бьет «пожалуйста, не уходи, пожалуйста», и она закусывает дрожащую губу. Объяснять свои мысли сейчас кажется бредовым и бессмысленным. Благо, мужчина в этом не нуждается. Леон чуть понижает тон и произносит тише: — Хочешь, сделаю так, что перестанешь бояться? До ответа у Грейс есть всё время мира, это ощущается, как одна секунда, потому что она чувствует, как шанс ускользает из пальцев, и спешно пытается прийти в себя. Принять решение. Ведь он позволяет. И из всего великого множества вариантов ее тянет лишь к одному. Тело окатывает волной жара, и она понимает, что пути назад не будет: — Да. Пожалуйста. Всё происходит быстро и невозможно медленно одновременно. Леон вновь подхватывает её под руки, только теперь уже усаживая на себя, а не снимая. Он помогает ей удобно скрестить ноги за его спиной, кладет её руки на свои стальные плечи, и Грейс несмело, изучающе ведёт по мышцам, скованным тканью, как завороженная. Леон тепло усмехается, его широкие ладони поднимаются по талии и мягко обнимают рёбра. Он ободряюще шутит: — Дубль два, да? Грейс хочет увести взгляд, но Леон не даёт: теплые пальцы поднимают за подбородок, заставляя посмотреть в серые проницательные глаза. В такой позе Грейс смотрит на него прямо, а не сверху вниз, и это так… необычно. Она где-то на границе сознания отмечает, что Леон пахнет мёдом, чем-то цитрусовым, а ещё спокойствием. — Грейс, не нужно бояться и тем более стесняться. Ты же доверяешь мне? — она коротко кивает, завороженная его голосом, — Умница. Я все сделаю сам, просто расслабься. Остановлюсь, как только ты попросишь, — Он делает паузу, хрипло добавляя, — Если попросишь. Леон, едва касаясь, заправляет выбившуюся прядь ей за ухо, и от ощущения тепла его руки Грейс льнет к ней сильнее. Его взгляд, обычно острый, как лезвие ножа, сейчас полностью принадлежит ей — внимательный и мягкий. Грейс забывает, как дышать, когда он медленно, с дразнящей неторопливостью, ведет кончиком носа по её щеке. Проходится по скуле и зарывается в чувствительное место за ухом. Шумно, протяжно вдыхает её запах и опаляет дыханием так горячо, что Грейс запрокидывает голову. Боже… — Ты так сладко пахнешь. Дразнящий шепот лишает ее воли и заставляет мурашки рассыпаться по позвоночнику. Мужчина оставляет легкий поцелуй на ямочке за ухом, и Грейс вздрагивает, не сдерживая дрожащего вдоха. Леон обхватывает губами мочку, чуть прикусывая, и чертит дорожку поцелуев по линии челюсти — тягуче, дразняще. Под веками Грейс взрываются звезды, низ живота тянет в сладкой истоме. Его губы доходят до уголка рта, и Леон берет ее горящее лицо в ладони. Он шепчет «посмотри на меня», и Грейс не смеет ослушаться. Ей кажется, что если бы он не держал её, она бы растеклась перед ним шелковым полотном. Мужчина ведёт по её губам пальцами, и Грейс только сейчас замечает, что до боли закусила нижнюю. Леон чуть надавливает, мягко прося её открыть рот, и его взгляд темнеет, заволакивается дымкой. Он едва заметно поднимает брови в вопросительном жесте, и Грейс, как в трансе, шепчет: — Леон… Он жарко выдыхает и подаётся вперед. Касание его губ похоже на отсроченный взрыв. Он пробует её мягко и осторожно, но в каждом его движении чувствуется сдерживаемая мощь. Поцелуй медленный, тягучий, сладкий и такой… его. Леон бережно зарывается рукой в её волосы, ведя второй ладонью по спине и прижимая ближе. Его губы уверенные, неторопливые и вкусные, такие чертовски вкусные, что Грейс невольно стонет ему в рот, теряя всякую связь с реальностью. — Вот так, умница… Умница. Его шепот, прервавший поцелуй, чтоб дать ей отдышаться, пьянит и плавит кровь, и всего становится так много, что Грейс бьет мелкой дрожью. Леон смотрит на неё обволакивающе, гипнотически — и она цепляется за этот якорь, не в силах отвести взгляд. На секунду в голове проскакивает стыд от того, как она может выглядеть — с алыми щеками, приоткрытыми губами и сумасшедшими глазами. Но Леон вновь приникает к ней, и все испаряется. Первое влажное прикосновение его языка выгибает ее, как кошку, и Леон чуть тянет пряди на её затылке, наклоняя голову назад. Она податлива, как глина, и это ощущается потрясающе. Поцелуй становится глубже и сильнее, и когда их языки соприкасаются, мужчина ведёт её в этом танце уверенно и тягуче — не давая шанса почувствовать себя неумёхой. Руки Леона направляют её тело, мягко лепят из неё скульптуру, лишая контроля. Ей до безумия хочется сделать что-то в ответ — прикоснуться, потрогать, прижать — но она не знает, понравится ли это ему. Грейс отрывается от него, и взгляд Леона моментально становится внимательным и сосредоточенным. Он хрипло спрашивает у самых губ, горячее дыхание ласкает щеки: — Мне остановиться? — Нет, нет, боже… Я… Могу я… — Грейс теряется, не зная, как спросить, но это же Леон-спасибо-боже-Кеннеди. — Ты можешь, что угодно. Все, что тебе хочется. Грейс кивает, шумно сглатывает, набирается смелости и медленно ведет руками по его шее, пробуя на ощупь каждую мышцу, вену, щетину. Пальцы зарываются в волосы, в тайне сводившие ее с ума, и она с удивлением отмечает — мягкие. Леон чуть ухмыляется уголками губ, подставляясь под робкие ладони, и награждает её глухим, утробным мурлыканьем. Грейс будто приручает хищного тигра. Но это ощущение вновь сменяется потерей контроля, стоит ему притянуть её за шею и вновь завладеть губами. Нежность Леона граничит с обладанием. Он будто пьет её по капле, пока его руки блуждают по спине. Язык вытворяет с ней что-то магическое: мучает её плавно, напористо, сильно и сладко. Крепкие пальцы плавно ведут по талии, забираясь под пижаму, и Грейс вздрагивает от этого всем телом, роняя стон в его губы. Его ладони медленно ведут по дрожащему животу, не доходя до груди, и дразняще выводят узоры. Грейс дёргается, канючит в его рот, просяще жмется — его неспешность сводит с ума. Леон издает тихий смешок, и его пальцы невесомо ведут выше, едва касаясь. Грейс откидывает голову, не в силах усидеть на месте: Кеннеди впивается в её шею, сжимая пальцы на груди. Господи, как много. Горячие импульсы бьют вниз живота, пульсация сводит мышцы, а когда он прокатывает меж пальцев соски, Грейс забывает собственное имя. Она рвано стонет, вцепляясь в его плечи в поисках опоры, и Леон утробно рычит ей в тон, медленно вылизывая ключицу. Грейс трясет-выгибает-убивает то, как его много в ее голове, на её теле, под кожей. — О, боже… Да, пожалуйста… — Можно просто Леон, — он смеется в изгиб шеи, оставляя там невесомый поцелуй, и его взгляд вмиг становится серьезным. Он прислоняется лбом к её лбу, давая им обоим секундную передышку, — Мы можем остановиться здесь, если ты не готова. И я останусь рядом. Все хорошо. Грейс испуганно смотрит на него не в силах вымолвить ни слова, и надеется, что он прочтет в её глазах мольбу продолжить, а не боязливый отказ. Кеннеди, кажется, улавливает её посыл, и продолжает: — А можем пойти дальше. И я покажу тебе, чего ещё не стоит бояться. Выбор за тобой. Грейс видит в его глазах, как смиренно он ждет. Отбрасывая свою уверенность, опыт, превосходство, Леон дает ей это право — право передумать, отказать. И право принять. И Грейс тянется за новым поцелуем. Леон отвечает жадно и голодно, поощряя ее инициативу. Его ладони властно скользят вниз, впечатывая её бедра в свои с такой силой, что Грейс ощущает жар его возбуждения сквозь ткань. Этот поцелуй больше не учит её — он показывает обладание. От накатившего возбуждения, смешавшегося с адреналином, Грейс инстинктивно начинает покачивать бедрами в слепом желании получить… это. Леон то ли предупреждающе, то ли дразняще останавливает ее бедра, не давая двигаться, и она хнычет, будто в бреду: — Леон, я... — Ну-ну, — тон Леона успокаивающий, поучающий, но то, как низко и хрипло он это произносит, заставляет Грейс хотеть ещё больше. Она вообще впервые понимает, что кого-то хочет. Хочет его. Хочет его до безумия. — Пожалуйста… Я… — вновь хнычет она, силясь собрать мысли в связные слова. — Ты знаешь, о чем просишь? Грейс не понимает, играет ли он с ней, дразня, или правда пытается остановить, но это неважно, ведь она не в силах противостоять этой иррациональной потребности вновь выгибается навстречу, насколько позволяет его стальная хватка. Потому что все остальное резко теряет всякий смысл, сужаясь лишь до Леона Кеннеди, его красивого лица, дурманящего голоса и запаха. Леон теряет самообладание и с рыком сам толкается бедрами ей навстречу, будто уже трахает. — Черт… Так ты хочешь, да? Да… Пульсирующая лава топит с головой. Большие пальцы обхватывают её за тазовые косточки, показывая, как нужно двигаться, и Грейс зачарованно позволяет собой управлять. От ощущения трения сквозь одежду сносит крышу. Она шепчет «да, да, да» ему в губы, подставляясь под ласки, и цепляется за чертов рашгард. Её душит жажда голой кожи. — Сними, пожалуйста, сними… Леон переворачивает их, оказываясь сверху, и мягко кладет ее на простыни, подхватывая под спину. Ткань холодит разгоряченное тело, и Грейс завороженно смотрит, как мужчина неторопливо стягивает верх, не сводя с неё глаз. Он возвышается над ней, как бог, и в полумраке комнаты его силуэт будто заполняет собой все пространство. Его тело состоит из мышц и шрамов, украшающих торс, грудь, руки — они змеями вьются по точеному рельефу вниз от шеи. Грейс боится опускать глаза ниже косых мышц, уходящих под пояс штанов, и краснеет ещё сильнее, осознавая, что лежит перед ним с раздвинутыми ногами. Леон нетороплив и грациозен. Он медленно ведёт руками её от коленей вверх, заставляя выгибаться навстречу его ласке. Грейс открывает в себе чувственность, о которой даже не подозревала: от его прикосновений по телу расходятся импульсы, заставляющие её просить-просить-просить телом. Леон чуть поднимает голову, обнажая кадык, будто борясь с собой, и Грейс видит в его взгляде желание, перемешанное с выдержкой, дающей трещину. Вспоминая его в бою, она поражается тому, насколько мягко он касается ее. Насколько он умеет это. Чуть смелея, Грейс тянется дрожащими ладонями к его горячей коже — мягкой лишь в немногих местах, не разрисованных шрамами — и с нажимом оглаживает мощную шею, плечи, грудь и торс, повторяя особенно четкие линии. Леон втягивает воздух сквозь сжатые зубы, позволяя ей себя изучать, и Грейс несмело шепчет, сквозь пелену восхищения и желания глядя в упор: — Ты такой… красивый. И живой. Я так хотела… прикоснуться. Леон мягко усмехается, нависая сверху, и оставляет поцелуй на кончике её носа. Склоняется к уху и хрипло шепчет, прикусывая мочку: — Ты даже не представляешь, что со мной делаешь, Грейс Эшкрофт. Жар и сила его тела лавиной накрывают ее с головой, и Грейс стонет, трепещет под ним, пока мужчина прокладывает дорожку из поцелуев к груди. Она не замечает, как его пальцы расстегивают все пуговицы — лишь на периферии сознания чувствует, как плавно он раздвигает полы ее рубашки, сцеловывая дрожь от шеи до солнечного сплетения. Ощутить на груди его язык, широким влажным движением ведущий по соску — это маленькая смерть. Ее выгибает под ним дугой, заключенную в уверенные руки и умелые губы. Он лижет-целует-кусает-сжимает так правильно и хорошо, что Грейс боится потерять сознание. Она в бреду зарывается руками в волосы, и Леон низко стонет, вплавляя в её кожу раскалённый металл. Она мечется под ним, сокрушительным в своем совершенстве, умирает и воскресает ежесекундно. Его рот чертит дорожку по бледному впалому животу, вбирая каждый дрожащий выдох, и Леон останавливается у кромки пижамных штанов. Грейс едва приподнимается на локтях в попытке вновь получить ласку, и сталкивается с его взглядом — хищным, голодным, тёмным. Он полностью осознает, что делает с ней, и от этого вида её колени дрожат ещё сильнее. Леон Скотт Кеннеди между её ног. — Снимем это, да? — дразняще спрашивает он, ведя языком по самой кромке. Грейс рьяно кивает. — Ну конечно снимем. Будь хорошей девочкой, подними для меня бедра. Грейс послушно исполняет приказ, и мужчина мучительно медленно избавляет её от штанов. Она останется перед ним в простом хлопковом белье и мгновенно порывается свести колени, но Леон мягко давит на внутреннюю сторону бедра, пресекая. Он вновь возвышается над ней, и она ощущает себя маленькой беззащитной птицей, запертой со зверем. И сквозь стеснение пробивается одна связная мысль — ей нравится. — Смотри на меня, Грейс, не прячь себя. Дай мне увидеть, как ты на меня реагируешь. Леон обхватывает её ступню, — маленькую и бледную на фоне его загорелой руки, — подносит к губам и осыпает поцелуями до самой коленки, не сводя взгляда. Властным, порывистым движением притягивает её ближе и мажет языком по внутренней стороне бедра. Она вскрикивает, цепляясь за простыни, и против воли выгибается дугой. Это невыносимо. Леон мучает её, вылизывая чувствительные точки, переключается на вторую ногу, проделывая те же действия, и она млеет под ним, забываясь. Грейс приходит в себя и ахает, лишь когда его язык проходится прямо по ткани белья, задевая ту самую точку, откуда по её телу бежит ток. Осознав, что он собирается сделать, Грейс в приступе стыда пытается свести колени и упирается руками в мощные плечи, нелепо пытаясь отодвинуться: — Леон… нет, пожалуйста, — выдыхает она, от жгучего смущения её голос срывается на беспомощный, пристыженный шепот. — Это… это слишком. Не нужно этого делать. Леон, ничуть не смущенный и, видимо, ожидающий такой реакции, смиренно останавливается. Слегка трется щетиной о нежную кожу, заставляя её вздрогнуть. Хрипотца его голоса отчетливо выдает возбуждение: — Объясни. Это сбивает её с толку, и Грейс закрывает лицо ладонями, не в силах выдержать своего стыда: — Я не могу! Просто не могу. — О, ты можешь. Просто боишься. Я прав? — ну конечно, он прав, это же Леон. Грейс угукает, зажмуриваясь. Его догадливость становится проклятьем. — Чего же ты боишься? — Это… Это же… Я боюсь, что тебе не понравится. Т-ты не должен. Леон хрипло усмехается, поднимаясь и отводя запястья от ее лица, мягко прижимая по бокам. Он просит её открыть глаза и шепчет в самые губы, едва касаясь: — Я очень голоден, Грейс. Не нужно бояться, потому что я хочу. Дай мне услышать, как ты кричишь моё имя. Его ладонь движется вниз, пробирается под тонкую ткань и рисует между её ног пару дразнящих кругов, лишая всякой воли. Давая много, но так недостаточно. Это давление сладкое и такое изводящее, что Грейс хнычет и сдается, кивая. Леон неспешно стягивает с неё последнее, что отделяло её от полной наготы. Ей кажется, что сердце вот-вот проломит грудную клетку, а тело испепелится в прах. Он вновь опускается между её ног, поглаживая дрожащие бедра, и одобрительно хвалит: — Вот так, да, ты умница, ты такая умница… Отпусти себя. Первое касание его языка — широкое, влажное, горячее — заставляет ее инстинктивно поднять к нему бедра от невыносимой дрожи, но он крепко держит, не давая сдвинуться. Леон впивается в неё, издавая низкий стон, полный чистого животного наслаждения. Он вылизывает её беззастенчиво и безжалостно, набирает ритм, который заставляет её умирать и оживать под его ртом ежесекундно. Кружит языком по чувствительным точкам, засасывает, чередуя широкие, медленные мазки с быстрыми и сильными. В бреду Грейс закусывает пальцы, хныча, и зарывается второй рукой в его волосы. Леон вновь стонет и горячо шепчет, кажется, самую греховную вещь на свете: — Блять, какая ты вкусная. Внизу живота закручивается спираль, заставляющая её кричать сквозь закушенные пальцы, и с губ срывается «Леон, да, Леон, пожалуйста» вперемешку со всхлипами. Она чувствует, что мужчина плавно входит в неё пальцем, сгибая его под таким углом, который заставляет её метаться под его языком и руками загнанной птицей. Наполненность ощущается чрезмерной и недостаточной — это больно и сладко одновременно. Леон влажно, хищно, будто заявляя свое право на собственность, доводит её до состояния, когда она не хочет ничего, кроме того, чтобы он никогда не заканчивал. Он добавляет второй палец и начинает двигать ими внутри в ритм со своим потрясающим-идеальным-умелым ртом, сгибая, поглаживая, подталкивая её к краю. Пульсация, усиливающаяся с каждым его движением, бьет ярче в сто раз, когда он командует, ускоряя движение пальцев: — Давай, Грейс. Кончи для меня. А потом он давит второй ладонью на низ её живота так правильно и сильно, что спираль достигает своего пика. И она кончает. Она кончает так сильно. Грейс падает в пропасть, не в состоянии издать ни звука. Она перестаёт дышать, слышать, и останется лишь вспышка, острый спазм удовольствия, пронзающий все тело. Её, кажется, трясет, сжимает и растягивает, бьет в ознобе, и она теряет связь с реальностью, пока импульсы бьют в каждое нервное окончание. Леон проводит её через первый оргазм, замедляясь, поднимаясь и прижимая к себе, пока она бьется в конвульсиях, переживая остаток этого чистого, первобытного наслаждения. Она, кажется, царапает его спину, вцепившись в поисках опоры. Леон невесомо целует в плечо, шею, морщинку меж бровей, бормоча: — Дыши, ты такая хорошая девочка, да, такая хорошая… Он сделал это с ней. Чуть придя в себя, Грейс в приступе благодарности притягивает его лицо и целует порывисто, неумело и сильно, пытаясь вложить в это всё, что чувствует. Она отрывается от него, и его усмешка заставляет её вновь покрыться мурашками. Единственное, что она может дать ему, это сиплое: — Спасибо. Леон тепло улыбается и отрицательно качает головой, поглаживая её горящие щеки. Он смотрит на неё завороженно, глубоко, будто обнажая душу. Грейс утопает в его запахе и причиной тяжести, медленно успокаиваясь. — Не говори глупостей, — Леон дышит глубоко и медленно, она чувствует мерное биение его сердца всем телом, и это вводит в какой-то транс. Она приятно растекается под ним, и он, видя её расслабленность, мурчаще смеется, утыкаясь ей в плечо. Леон тёплый и пушистый, словно кот, будто не заставлял её кричать буквально минуту назад. Мужчина возвращается к её лицу, вновь обретая серьезность, и говорит тихо, мягко. — Мы можем остановиться здесь и никуда не спешить. Подумай хорошо. Какой же ты джентельмен, Леон Скотт Кеннеди. В голове нет ни малейшего сомнения, когда Грейс шепчет, потираясь носом о его нос: — Не говори глупостей. Леон хрипло смеется, оставляя на её губах влажный, долгий, собственнический поцелуй, полный для неё всего сразу: похоти, голода, тягучего желания и спокойствия, внушаемого его силой. Он отрывается на неё, медленно поднося свои пальцы ко рту, и дразняще ведёт по ним языком, направляя руку меж её разведенных бедер. Не сводя с неё хищных глаз. Влажные, горячие пальцы вновь возвращают тягу внизу живота. Леон массирует её непривычно неспешно и ласково, и в этом отражается его опыт — Грейс запоздало понимает, что ещё слишком чувствительна после оргазма. Мужчина явно упивается тем, как Грейс вновь постепенно начинает терять под ним связь с реальностью, и чуть усиливает напор, медленно входя в неё пальцами. Боже, боже, боже… Это похоже на калейдоскоп, где жар сменяется холодом, дрожь замиранием, а прерывистое дыхание закушенными губами. Ей кажется, что проходит вечность, прежде чем Леон оглаживает её щеку твердой ладонью, возвращая в реальность: — Эй, — шепчет он, и его голос, как и весь он, полон мягкого бархата и тягучего мёда. — Дыши, Грейс. Ты забываешь дышать. Она смутно кивает, слабо понимая, что делает, и послушно вдыхает с полустоном. Грейс не понимает, в какой момент Леон избавляется от остатков одежды — просто его тепло исчезает на мгновение, и она отрешенно слышит шелест упаковки презерватива. На секунду бросает взгляд на его длину и в немом шоке открывает рот. Леон Скотт Кеннеди точно бог. Он хрипло усмехается её реакции и нависает над ней, упираясь крепкими предплечьями в матрас. Грейс в страхе, граничащем с предвкушением, вжимается спиной в простыни. В тусклом свете комнаты его плечи кажутся щитом, закрывающим её от всего, кроме него самого. Мужчина полностью сосредоточен и спокоен, в то время как Грейс едва может сложить два и два. Её сознание плывёт, но она чувствует его длину бедром, и испуганно ахает. Они действительно это делают. — Ну, ну, тише, Грейс, — негромко, но властно приказывает он. Его голос низкий и хриплый, лишенный лихорадочной спешки и слепой страсти. — Просто дыши вместе со мной. Отдай мне контроль, и я справлюсь за нас двоих. Сейчас. Он медленно, уверенно входит в неё одним плавным, глубоким толчком. Вспышка боли от заполненности пронзает все тело, и Грейс дергается, но мужчина держит её крепко, бережно, не давая уйти. Он замирает над ней и втягивает воздух сквозь сжатые зубы, лишь этим выдавая свое истинное напряжение. Грейс судорожно цепляется за простыни, не в силах вытерпеть это, ища спасения. Шок от этой резкой полноты на миг возвращает ей ясность сознания, но Леон тут же накрывает её губы успокаивающим, тягучим поцелуем, забирая её стон себе. Забирая её всю, кажется. Он разжимает её ноющие руки, до треска стискивающие простыни, опускает по обе стороны на подушки и медленно, чувственно переплетает их пальцы — его хватка властная, но не причиняющая боли. Леон сцеловывает невесомыми касаниями дрожь с щек, шеи, плеч. Его низкий, чуть хрипловатый шепот пробивается сквозь красное марево, становится единственным ориентиром. Он говорит так уверенно, будто способен защитить Грейс даже от её собственных ощущений: — Ты умница, Грейс, все хорошо. Сосредоточься на моем голосе, это пройдет. Я рядом. Я держу тебя. Обычно немногословный Леон Кеннеди жарко шепчет ей, как она красива, и просит сказать, когда будет готова продолжить. Грейс чувствует жар его напряженного тела и то, как осторожно он подстраивается под каждый её вздох, и не может больше сдерживаться. Она несмело обхватывает его ногами, делая попытку двинуться навстречу сквозь боль, и Леон охает, сжимая челюсть. На его шее проступают вены, и Грейс вдруг осознает, сколько усилий он прикладывает, сдерживая себя. Это открытие пропускает импульс в низ её живота, и Грейс просит: — Прошу, Леон, давай… Он толкается в неё мучительно медленно, следя за каждой эмоцией, и внутри вместе с болью на каждый толчок отзывается что-то неземное, тянущее и сладкое. Леон чуть меняет угол, входя глубже, и Грейс распахивает глаза, выдыхая бессвязный лепет ему в губы. Мужчина смотрит с таким неприкрытым обожанием, от которого Грейс чувствует себя… особенной. — Скажи мне... если станет слишком. Я остановлюсь в ту же секунду, слышишь? Грейс притягивает его за шею и ошалело целует, в бреду шепча «да, да, да», когда он ускоряется, чуть усиливая давление. Это чувство не похоже на приближающийся оргазм или боль, это что-то другое: новое и невыносимо желанное. Грейс наконец стонет от удовольствия, и мужчина поощряет, чередуя слова с толчками: — Вот так, да, чувствуешь это? Ты так хорошо справляешься, моя хорошая девочка… Моя хорошая девочка. Моя. Грейс хнычет-стонет-просит, сама не понимая, чего, и задыхается, жадно ловя ртом воздух. И он это даёт. Ее глаза закатываются сами собой, и Леон накрывает её губы своими, заставляя замедлить дыхание, диктуя свой темп: — Смотри на меня. Не улетай раньше времени. Чувствуй, как глубоко я в тебе. Вот так, умница… Его заботливый, до одури возбуждающий голос подчиняет её, ведёт по лабиринту ощущений, заставляя сильнее изгибаться навстречу толчкам. Нежность уступает место чему-то первобытному, необузданному. Его ладони перемещаются с подушек на её бёдра, и хватка становится ощутимой. Пальцы слегка впиваются в её кожу, фиксируя так, чтобы Грейс не могла отстраниться. Это безмолвное обладание не пугает её — лишь заставляет полностью отпустить себя, потеряться в Леоне с головой. Потому что она доверила бы этому мужчине все, что угодно. Глаза Леона все больше напоминают глаза хищника, ищущего добычи, но он явно контролирует себя, не отпуская до конца — с шипением сжимает челюсть, вены отчетливее проступают на руках. Грейс хочет попросить его не сдерживаться, хочет отдать больше в ответ на все, что он дал, и пытается подмахивать в такт толчкам, но он держит ее, не давая сдвинуться с места. Она протестующе хнычет, собирает волю в кулак и произносит: — Отпусти себя тоже. Я в порядке. Я этого хочу. Леон тяжело сглатывает, и Грейс чувствует, как его мышцы над ней натягиваются, словно стальные тросы. Его голос полон стали: — Это мы попробуем в следующий раз. — Но… — Никаких «но». Эта ночь только твоя. Грейс набирает в грудь воздуха и шепчет на выдохе: — Тогда я хочу, чтобы ты не сдерживался. Покажи мне, как тебе нравится. Пожалуйста… Его взгляд темнеет, и в радужках не останется места ничему, кроме чистого секса, когда Леон роняет хриплое «блять» и срывается. Мужчина с невероятной скоростью поднимает ее руки над головой, пригвождая к кровати, полностью закрывает её тело собой и наконец входит глубоко, сильно, даже грубо. И это больно и потрясающе. Его глухой, протяжный стон полон освобождения, и Грейс с восторгом чувствует это самой кожей. Леон выбивает из неё рваные стоны, их тела сталкиваются с глухим, развратным звуком, и Грейс наполняет осознание, разливаясь по венам — он хочет ее не меньше, чем она хочет его. И он берет, берет своё жестко и бескомпромиссно. И ей нравится чувствовать себя его, пусть даже на мгновение, нравится боль, что он ей дарит вперемешку с удовольствием. Грейс боится, что Леон уйдет, когда все закончится, поэтому молит про себя, чтобы он терзал ее вечность за вечностью. Ощущать, что он близко к краю — словно самой стоять на краю пропасти. Его руки мертвой хваткой вплавляются в мягкие бедра, притягивая ещё ближе, насаживая на себя с такой уверенностью и жаждой, будто он хочет оставить на ней невидимый отпечаток. Низкие стоны переходят в рычание, вибрирующее в груди, и эта вибрация передается Грейс, лишает её рассудка, подталкивая их обоих к грани. Красивое суровое лицо искажает боль вперемешку с берущим верх освобождением. — Грейс, черт… Он кончает. Леон сжимает челюсти так, что желваки ходят ходуном, до ноющей боли сжимает её запястья и последний раз впечатывает её в себя. Запрокидывает голову, обнажая мощную шею. Его стон — низкий, надтреснутый, почти животный — отдаётся в ней вибрацией. Он прячет лицо в изгибе её шеи, чуть царапнув щетиной, тяжело дышит, и Грейс чувствует, как его сердце колотится о её ребра, будто они теперь делят один ритм на двоих. Он есть сила, защита и мощь, но в этот момент он беззащитен и падает в её тепло всем телом. Просто несколько их минут. Грейс лежит неподвижно, боясь спугнуть это мгновение, и впитывает его пульсацию. Ее пальцы несмело выводят узоры на широкой спине, чувствуя каждую мощную судорогу. Она хочет запомнить эту дрожь, записать хриплое дыхание на диктофон и переслушивать холодными ночами, зализать каждый шрам. Но магия меркнет, когда Леон приходит в себя, медленно приподнимается на локтях, нависая над ней, и в его взгляде, еще затуманенном отголосками секса, проясняется острая, почти болезненная внимательность. Он молчит, и это убивает её. Молчит самым тяжелым стальным молчанием, всматриваясь в её лицо, и хрипло произносит: — Прости. Я переборщил. Больно? В его голосе проскакивает… вина. Обеспокоенность. Будто он думает, что совершил ошибку. Грейс не понимает — жалеет ли он о том, что стал её первым мужчиной, или что был груб. Или что вообще выбрал быть с ней этой ночью. Ведь что-то кричит в ней, что он называл своими куда более стоящих девушек. Но эта мягкость, это волнение в его глазах, эти сжатые губы выдают что-то такое, что заставляет ее лишь притянуть мужчину к себе. Она мягко берет его красивое лицо, отражающее тень бесконечной борьбы, опыта и смерти, в ладони, и прижимается лбом к его лбу, как он в самом начале: — Потрясающе. Ты потрясающий. Леон качает головой, будто борясь с собой, тяжело сглатывает и встает с неё. Избавляется от защиты и натягивает боксеры. Становится холодно. Грейс натягивает одеяло по подбородок, резко вспоминая о смущении, и со страхом думает — он сейчас уйдет. Но мужчина поворачивается к ней, — все ещё безмерно мускулистый и опасный, как зверь, — и хрипло усмехается, игриво поднимая брови: — Все ещё стесняешься меня, м? — Просто холодно, — краснеет Грейс, натягивая одеяло ещё выше. Детское желание скрыться под ним с головой почти побеждает здравый смысл. Сейчас Леон уйдет, и она забудется беспокойным сном, а завтра будет думать о том, как жить дальше. — Пусти. Согрею, — Грейс в немом шоке замирает, прекращая возиться в одеяле, и смотрит на него с абсолютным непониманием. Леон смягчает тон, говоря, кажется, серьезно, а ещё очень аккуратно, будто не желая давить. — Ну же. Я буду рядом, пока ты не уснешь… И когда проснешься. Если ты этого хочешь. — Т-ты не хочешь уйти? — Почему я должен хотеть уйти? — Я… Потому что это я. Зачем тебе… я. Не надо осторожничать. Мне было очень хорошо, правда. И ты ничем мне не обязан.
