Некоторые поцелуи похожи на объятия. Некоторые — на прощание. Они могут спасти и убить, заставить потерять веру или обрести её. Его поцелуи делают с Грейс и то, и другое. Или десять раз, когда Леон Кеннеди забывает, что не должен её любить.

Они спали полтора месяца. Леон, конечно, называл это «трахались», но у Грейс язык не поворачивался говорить такими категориями. Они спали друг с другом полтора месяца, и Грейс ни разу не вела. Её брали в ванной, на кухне, в рабочем кабинете, в постели. Нежно, грубо, быстро и неторопливо. При свете дня и под покровом ночи. И это всегда был он, который отдавал, и она, которая принимала. А Грейс хотелось научиться отдавать самой.

— Если ты поёрзаешь так ещё немного, я покажу, в чем ещё я хорош. (Урок первый: никогда не ешьте тирамису пальцами в одной комнате с Леоном Кеннеди)

Когда из пучка выбиваются волосы — в попытке исправить это она тихо оправдывается, что ещё слишком коротко, чтоб нормально собрать — он лениво следит за тем, как мягкая прядь спадает на висок, считает родинки на ее лице, и они сталкиваются глазами. Ловит секунду его смятения. Он пропадает к чертям, с ужасом понимая — взгляд отвести не может, скованный щемящим удушьем. Хочется пощечины: он не может позволить себе зайти в эти тёмные воды, хотя уже захлебывается, не умея плавать.

Истерика, наконец, вырывается наружу, и мальчик панически стонет, хрипло бормоча «пожалуйста, не надо», забыв о гордости, пока слезы обжигают щеки. Он готов поклясться: никогда не хотелось умереть так сильно. А потом все звуки во вселенной на секунду пропадают, становится изумительно спокойно, когда ушей касается гипнотически-тихий голос Эллисон: —До меня дошёл слух, что ты расскажешь нам обо всем, что тебя мучает по ночам, Пять. И ему вновь просто охуительно больно. Хочется вырвать сердце.