ШГШ: Новая жизнь

Воздух в школе стал тяжелым, словно свинцовым. Коридоры, которые раньше казались родными, теперь буквально душили, сужаясь с каждым шагом. Тайное всегда становится явным, но никто не ожидал, что правда о Полине вскроет вены их компании так глубоко и болезненно, выплескивая наружу всё накопленное дерьмо. О том, что она окончательно слетела с катушек, наглоталась опасных таблеток и плотно сидит на дряни, знали только двое — Димон и Саня. Димон молчал, потому что Полина умоляла его на коленях. Она клялась, что завяжет, рыдала у него на плече в той самой комнате на хате, и он, дурак, верил. Он пытался вытащить её своими силами, запирал, отбирал заначки, но зависимость оказалась сильнее его авторитета. Саня же просто трусил — этот «флюгер» боялся, что если он откроет рот, его подтянут за соучастие или хранение. Но когда Полину нашли в школьном туалете без сознания, с посиневшими губами и пустым взглядом в потолок, скрывать стало нечего. Школа загудела, как растревоженный улей. Но страшнее всего была реакция друзей. Все, абсолютно все, от кого Димон ждал хотя бы капли понимания, отвернулись от него в один миг. Его сочли предателем, тем, кто молча смотрел, как гибнет девчонка, и не сказал ни слова тем, кто реально мог помочь. — Ты серьезно, Димон?! — Дерзкий в ярости толкнул его в грудь прямо в главном холле, так что Димон отлетел к шкафчикам, снося спиной чью-то сумку. — Мы тебе верили, мы за тобой в любой замес шли, а ты смотрел, как она дохнет в туалете и играл в молчанку? Ты соучастник, понял?! Ты такая же мразь, как те дилеры, что толкают эту дрянь! — Ты не понимаешь, Дерзкий... я обещал ей! Она клялась, что это был последний раз! — пытался перекричать гул Димон, но его голос тонул в море презрения. Даня, чей рак снова начал подавать признаки жизни из-за стресса, просто отвел взгляд. В его глазах, полных собственной смертельной боли, читалось такое разочарование, которое било сильнее любого кулака под дых. Даже Ксюша, которая еще вчера готова была ради него на всё, подошла вплотную, посмотрела на него как на пустое место и ледяным, дрожащим от злости голосом бросила: — Больше не подходи ко мне. Никогда. Ты не мужчина, Димон. Ты просто трус, который побоялся взять на себя ответственность. Ты убил её своими секретами. В тот же вечер из роскошной квартиры Димона съехали все. Но ушли они не просто так — гнев требовал выхода. Оставив после себя запах гари и разочарования, они устроили в гостиной настоящий погром. Они сорвали и спалили дорогие шторы, которые когда-то выбирала сама Полина, а на главной стене черным баллончиком, размашисто и грубо, вывели огромные буквы: «ВОТ ТЫ ТРУС И ТВАРЬ». Потом начался настоящий ад. Приехала полиция, вызванная администрацией школы. Отец Полины, влиятельный человек с безумными от горя глазами, ворвался в отделение, где сидел Димон, и едва не набросился на него с кулаками прямо при понятых. Начались бесконечные допросы, визиты опеки и угрозы реальной колонии. Мать Димона, окончательно попавшая под влияние отчима-уголовника, снова встала не на ту сторону. Она орала на сына, обвиняя его в том, что он позорит её «новую счастливую жизнь», пока отчим довольно ухмылялся, потирая кулаки в дверях. Прошло время. Димон остался один в пустой, разгромленной квартире. Он сам, по ночам, отмывал стены от оскорблений, сам зашивал раны на душе. Когда всё немного утихло, он нашел Дерзкого на их старом месте за гаражами. Разговор не задался — Дерзкий бросился в атаку, как только увидел Димона на горизонте. — Ты за всё ответишь, мразь! — прорычал он. Драка была страшной. Дерзкий был выше почти на голову, его удары ломали ребра и выбивали дух, но Димон дрался как раненый зверь, которому абсолютно нечего терять. Кровь заливала глаза, костяшки были стерты в мясо о жесткую куртку противника. В какой-то момент Димон поймал Дерзкого на ошибке, подсек его и повалил на землю, прижав к пыльной траве. — Я любил её больше вас всех! — выкрикнул он в лицо Дерзкому, задыхаясь от собственной крови. — Поэтому и молчал! Я хотел спасти её сам, без ваших судов, без милиции и без позора! Это был момент истины. Что-то в глазах Дерзкого дрогнуло — он увидел в Димоне ту же боль, что чувствовал сам. Драка закончилась так же внезапно, как и началась. В этот вечер что-то внутри их компании начало медленно, по крупицам, срастаться заново. Ксюша первой пришла к нему через неделю. Любовь в её глазах сменилась горьким, тяжелым уважением. Она молча взяла тряпку и начала помогать ему оттирать остатки черной краски со стен. Постепенно начали возвращаться и остальные. Димон своими руками восстановил хату, вложив в ремонт все деньги, что смог достать. Теперь это было место не для «авторитетов», а для настоящих братьев. На грандиозной вписке в честь «перерождения» всё окончательно встало на свои места. Музыка гремела, но атмосфера была другой — взрослой. Дерзкий в ту ночь понял, что его отношения с Юлей были просто иллюзией. Прямо там, на балконе, глядя на огни ночного города, он признался в чувствах Лере. Оказалось, что их дружба давно переросла в страсть. Они сошлись под одобрительные возгласы друзей, которые наконец-то увидели их вместе. В школу с триумфом вернулась Наташа, притихшая, повзрослевшая и переставшая плести интриги. Но самой главной победой стало известие от Дани: экспериментальное лечение, на которое они всей школой собирали деньги, сработало. Рак отступил. Глядя на его сияющее лицо, Алёна нашла в себе силы окончательно завязать с наркотиками — её любовь к Дане оказалась сильнее героиновой тяги. А брат Дерзкого тем временем обмывал в кругу пацанов рождение сына — маленького Павлуши, который стал общим племянником для всей банды. В разгар ночи, когда основная толпа разошлась, Ксюша зашла в комнату к Димону. Старые чувства вспыхнули с такой яростью, что перехватило дыхание. В ту ночь они впервые занялись любовью по-настоящему — без интриг, без мыслей о деньгах, просто как два человека, которые прошли через ад и выжили. Прошло два года. Димону и Ксюше исполнилось по 17 лет. Дерзкий уже отпраздновал свое 18-летие, став настоящей горой мышц, а Наташа осталась 16-летней «младшей» в их компании. Однажды вечером, когда город накрыли густые сумерки, Димон и Дерзкий, оседлав два мощных японских байка, неслись по шоссе, наслаждаясь ревом моторов и свободой. Синие и красные огни патрульной машины возникли из ниоткуда. — Права предъявляем, гонщики, — лениво произнес гаишник, похлопывая жезлом по ладони. Прав у парней, естественно, не было — Димону еще не исполнилось 18, а Дерзкий просто не успел их забрать. Ночь они провели в холодном, вонючем «обезьяннике», пока утром их не вытащила мать Димона, в очередной раз заплатив огромный штраф и выслушав тонну нотаций от дежурного. Но дома Димона ждал не теплый ужин и не прощение. Как только дверь за матерью закрылась, из тени гостиной вышел отчим. Его лицо исказила злобная, пьяная гримаса. — Ну что, щенок, — оскалился он, похрустывая суставами. — Думал, медали тебя спасут от меня? Мать твоя поплакала и хватит, а теперь платить будешь ты. За всё. Из комнат вышли 11 амбалов — дружки-уголовники отчима, огромные, пахнущие дешевым спиртом и тюремными нарами. Димона пинали и отбивали в двенадцать пар тяжелых ботинок. Это не была драка, это была методичная, жестокая расправа над тем, кто посмел поднять голову. Димон закрывал голову руками, чувствуя, как ломаются кости, пока не провалился в милосердную темноту. Димон попал в реанимацию с тяжелейшей черепно-мозговой травмой. Он впал в глубокую кому и не просыпался долгих 11 месяцев. Всё это время жизнь вокруг него как будто застыла в янтаре. Ксюша каждый день, без единого пропуска, приходила в палату. Она сидела у его кровати часами, читала ему книги, рассказывала, как растет Павлуша, как Даня пошел на поправку, плакала и просто держала его за холодную руку, умоляя вернуться к ней. В один из весенних дней, когда яркое солнце залило палату, Димон вдруг слабо, почти незаметно сжал её пальцы и открыл глаза. Его взгляд был мутным, но в нем вспыхнула искра узнавания. Ксюша разрыдалась так громко и отчаянно, что сбежались медсестры со всего этажа. Но увидев, что пациент пришел в себя, они деликатно вышли, понимая, что сейчас происходит нечто большее, чем просто медицина. Они остались одни. Ксюша, захлебываясь слезами счастья, прижалась к нему, боясь отпустить хоть на секунду. И там, среди пикающих мониторов, капельниц и запаха хлорки, они, истосковавшиеся друг по другу за этот бесконечный год тишины, занялись любовью. Это был их крик жизни, их абсолютная победа над всеми отчимами, амбалами и самой смертью. Димон вернулся. И теперь он знал: этот город и эта жизнь действительно будут принадлежать им.