Право на вдох

Зал номер триста четыре в корпусе искусств был залит мягким светом заходящего солнца. Здесь всегда пахло немного пылью, канифолью и тем особенным озоном, который бывает только в местах, где люди выкладываются до последнего вздоха. Хосок — омега с четвертого курса, чья улыбка обычно могла осветить даже самый мрачный коридор университета — сегодня был непривычно сосредоточен. Он сидел прямо на паркете в центре зала, скрестив ноги, и задумчиво перебирал плейлист в телефоне. Хоби был наставником Чимина не только по статусу, но и по духу. Он был тем, кто видел за безупречной техникой Чимина невысказанную боль. Дверь в зал открылась с тихим, едва слышным скрипом. Чимин зашел так осторожно, словно боялся, что само пространство может его атаковать. Увидев силуэт на полу, он непроизвольно вздрогнул, и его плечи мгновенно поднялись к ушам. — Эй, Чимини-а, это всего лишь я, — Хосок поднял голову и лучезарно улыбнулся, стараясь максимально смягчить атмосферу. — Ты сегодня как натянутая струна. Иди сюда. Чимин выдохнул, прижимая ладони к груди, и медленно подошел к старшему. Запах ледяного персика, обычно резкий и колючий, сейчас казался почти прозрачным, слабым. — Прости, хён. Я просто… после того, что случилось в коридоре… — Чимин сел рядом, обхватив колени руками и пытаясь сжаться в комок. — Альфы. Их было так много. И этот Чонгук… он сказал, что придет. Хосок помрачнел на секунду, понимая, через какой ад сейчас проходит его младший. Он знал всю историю. Знал про синяки на запястьях, про запреты на сцену, про то, как Чимина ломали, пытаясь превратить в удобную вещь. — Пусть приходит, — твердо сказал Хосок, заглядывая Чимину в глаза. — Пусть смотрит. Но смотреть он будет не на «жертву», Чимин. Он будет смотреть на бога танца. Мы поставим такую вещь, от которой у них у всех дыхание перехватит. Чимин поднял голову, и в его глазах, всё еще полных тревоги, мелькнула искра. — Я хочу… я хочу вложить в этот танец всё, хён. Всё то, что я не мог сказать полтора года. Каждое «мне больно», каждое «отпусти меня», каждый свой страх. Я хочу, чтобы они услышали мой крик, даже если я не издам ни звука. Хосок кивнул, и в его взгляде появилось профессиональное рвение, смешанное с бесконечной нежностью. — Тогда давай начнем с этого вздоха. Вставай на середину. Чимин поднялся, сбрасывая свою огромную толстовку и оставаясь в легкой майке. Его тело, подтянутое и грациозное, казалось слишком хрупким для той ноши, которую он нес. Музыка началась — нежная виолончель, переходящая в надрывный бит. Чимин закрыл глаза. В этот момент он перестал быть «Пак Чимином, который боится теней». Он стал эмоцией. Первое движение было резким, как удар. Он словно отталкивал от себя невидимые руки. Его пальцы судорожно сжимались в воздухе, воссоздавая те самые фантомные боли на запястьях. Он закружился в пируэте, и в этом движении было столько ярости и отчаяния, что Хосок, наблюдавший за ним, почувствовал, как по коже пробежали мурашки. Каждый прыжок Чимина был попыткой взлететь выше своих воспоминаний. Каждый прогиб назад — мольбой о свободе. Он падал на паркет, тяжело ударяясь коленями, и тут же вскидывался вверх, словно его подбрасывала внутренняя пружина боли. Пот катился по лицу, смешиваясь с невольными слезами, которые он даже не замечал. В этом пустом зале, под присмотром Хосока, Чимин наконец-то разрешил себе быть слабым, чтобы стать невероятно сильным. Он танцевал так, словно от этого зависела его жизнь. И где-то в глубине души он понимал: так оно и есть. Музыка стихла, оставив после себя лишь тяжелое, рваное дыхание Чимина. Он замер в финальной позе, прижав лоб к прохладному паркету, и по его спине, отчетливо проступающей под тонкой майкой, бежала дрожь. Хосок не спешил подходить. Он дал Чимину несколько секунд, чтобы тот «вернулся» из того ада, в который только что добровольно спустился ради танца. — Чимин-а… — негромко позвал Хосок, и в его голосе слышалось искреннее восхищение. — Это было… больно. По-настоящему больно и красиво. Ты словно кожу сдирал с себя этим движением кистей. Чимин медленно поднялся, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Его взгляд был расфокусированным, но в нем уже не было того затравленного блеска, что утром в коридоре. Танец забрал часть его страха, заменив его приятной физической усталостью. — Я просто… я чувствую, что если не выплесну это сейчас, то задохнусь, хён, — прошептал Чимин, подходя к краю зала, где лежали его вещи. Хосок поднялся и подошел ближе, сохраняя ту самую дистанцию, которая позволяла Чимину чувствовать себя в безопасности. Он взял в руки планшет с заметками, но смотрел только на младшего. — Послушай, у тебя невероятная экспрессия. Тот момент, когда ты резко уходишь в партер — это выглядит как падение в пропасть. Это цепляет за живое, — Хосок начал мягко жестикулировать, показывая движения. — Но давай во второй связке, там, где идет переход к прыжку, сделаем движение чуть более плавным? Не обрывай его так резко. Пусть это будет не просто «удар», а «освобождение». Словно ты не просто сбрасываешь чьи-то руки, а наконец-то разрешаешь себе взлететь. Понимаешь? Чимин внимательно слушал, впитывая каждое слово. Хосок умел критиковать так, что это не ощущалось как нападение. Его замечания были как направляющий свет, а не как хлыст. — Да, я понял… «Освобождение», — Чимин повторил движение рукой, пробуя его на вкус. — Так оно ощущается правильнее. Менее надрывно, но более… свободно? — Именно! — Хосок просиял, и его жизнерадостная аура начала понемногу заполнять зал, вытесняя тени прошлого. — Ты не должен просто показывать свою боль, Чимин-а. Ты должен показать, как ты становишься сильнее неё. Это и есть смысл твоего «Права на вздох». Чимин впервые за вечер слабо улыбнулся. Это была крохотная, едва заметная улыбка, но для Хосока она стоила больше, чем любые золотые медали фестивалей. — Спасибо, хён. Без тебя я бы, наверное, даже не зашел сегодня в этот зал. — Глупости! Ты боец, даже если сам в это еще не веришь, — Хосок хлопнул в ладоши, возвращая деловой настрой. — Так, давай еще раз прогоним финал, закрепим этот «вздох», и на сегодня хватит. Тебе нужно отдохнуть, пока твои мышцы не превратились в камень. Чимин кивнул и снова вышел на середину зала. Он чувствовал, как с каждым замечанием Хосока его танец обретает не только горечь, но и надежду. Репетиция закончилась как раз в тот момент, когда по всему университету прозвенел звонок, возвещающий об окончании последней пары. Коридоры корпуса искусств мгновенно наполнились гулом голосов, смехом и топотом сотен ног. Чимин, всё ещё тяжело дышащий и взбудораженный танцем, натянул свою огромную толстовку, стараясь как можно быстрее скрыться в этой толпе, пока паника снова не взяла верх. Попрощавшись с Хосоком, который задержался, чтобы собрать аппаратуру, Чимин вышел из зала. Он опустил голову, пряча лицо в глубоком капюшоне, и уже собирался свернуть к лестнице, как вдруг его взгляд зацепился за что-то на полу прямо у двери. Там, аккуратно прислоненная к косяку, лежала плитка шоколада. Чимин замер на месте, и людской поток, обтекающий его, словно перестал существовать. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в самом горле, обжигая внутренности ледяным страхом. «Молочный. С цельным лесным орехом», — золотистые буквы на крафтовой обертке больно ударили по глазам. В голове мгновенно всплыли картины из прошлого. Хван. Его вкрадчивый голос: «Я знаю, что ты любишь, малыш. Тебе не нужно ничего выбирать самому, я уже всё выбрал за тебя». Шоколад всегда был частью его ритуала контроля. Знак того, что Чимин под надзором, что его вкусы изучены и присвоены. Чимин судорожно огляделся по сторонам. Ему показалось, что среди десятков студентов он сейчас увидит ту самую высокую фигуру, которая снова затянет его в омут подчинения. Ноги стали ватными, он уже был готов бросить всё и бежать, куда глаза глядят, лишь бы не чувствовать этот запах фантомного плена. Но что-то заставило его медлить. Под оберткой виднелся край белого стикера. Дрожащими пальцами Чимин поднял шоколад. Почерк на бумаге был незнакомым — четким, каллиграфическим, почти печатным. Совсем не похожим на размашистые, агрессивные каракули Хвана. «У тебя всё получится. Чонгук » — гласила короткая надпись. Чон Чонгук. Чимин судорожно выдохнул, прислонившись плечом к холодной стене. Оцепенение спало, сменяясь странным, почти болезненным теплом в груди. Это не был Хван. Это не была слежка. Чонгук не ворвался в зал, не прервал его репетицию, не стал ждать у двери, чтобы заставить выслушивать неловкие комплименты. Он просто оставил поддержку. Тихо. Ненавязчиво. Оставив за Чимином право выбора — поднять этот подарок или оставить его пылиться на полу. Впервые за долгое время Чимин почувствовал, что на него не давят. Ему не диктуют условия. Ему просто дают право… на вдох. На губах омеги появилась слабая, почти невесомая улыбка. Он быстро спрятал шоколад в сумку, чувствуя, как внутри что-то, долгое время бывшее камнем, начинает медленно оттаивать. Чонгук не пытался выломать его дверь — он просто оставил на пороге свет. Чимин вышел в общий холл, где студенты всё еще расходились по домам. И где-то в конце длинного перехода он на секунду заметил знакомую широкую спину в черной куртке. Чонгук шел рядом с Тэхёном, не оборачиваясь, словно и не ждал никакой реакции. Чимин крепче сжал лямку сумки. На парковке было шумно и душно. Студенты разъезжались, моторы взревели, перекрывая гул голосов. Чонгук шел к машине молчаливым, погруженным в свои мысли, пока Тэхён, картинно закинув руки за голову, не начал свой привычный обстрел подколками. — Нет, ты только посмотри на этого романтика! — Тэхён толкнул брата плечом, хитро прищурившись. — Наш грозный будущий прокурор, гроза кодексов и зануда номер один, подкидывает шоколадки под двери, как влюбленный школьник. Гук-и, серьезно? Неужели ты настолько боишься подойти к этому маленькому персику, что решил действовать через кондитерские изделия? Чонгук лишь сжал челюсти, стараясь не реагировать на провокацию. — Я не боюсь, Тэ. Я просто… не хочу его спугнуть. Ему нужно пространство, а не мое навязчивое присутствие. — Пространство? Да он за этим «пространством» скоро вообще перестанет людей замечать! — Тэхён уже открыл рот, чтобы выдать очередную остроту, но вдруг резко замер. Его расслабленная поза мгновенно сменилась напряжением, а взгляд приковало к дальнему ряду парковки. — Так, а это еще что за сцена из дешевого боевика? Возле внедорожника Юнги стояли двое альф со старших курсов. Они были крупнее Юнги, и их аура буквально сочилась неприкрытой агрессией. Юнги стоял перед ними, скрестив руки на груди, и его лицо было похоже на маску из мертвого гранита, но Чонгук заметил, как побелели его костяшки. — Послушай, Мин, — один из альф, пахнущий дешевым табаком и тяжелым мускусом, сделал шаг вперед, почти вплотную к Юнги. — Кому ты тут пытаешься что-то доказать? Юрфак — это не место для омег, которые возомнили себя железными леди. Иди обратно в свой корпус искусств, к своим неженкам. Тебе никогда не стать юристом, ты просто занимаешь чужое место. Юнги даже не дрогнул. Его голос прозвучал тихо, но в нем было столько яда, что хватило бы на целую стаю змей. — Если твой мозг не способен усвоить программу, это не значит, что проблема во мне. Отойди от моей машины, пока я не заставил тебя выучить статью о домогательствах на практике. Альфа хохотнул, занося руку, чтобы толкнуть Юнги в плечо: — Угрожать вздумал, малыш? Ты… Он не успел договорить. Тэхён, который обычно казался воплощением беззаботности, в три широких шага преодолел расстояние и перехватил руку альфы в воздухе. Его хватка была неожиданно стальной, а взгляд — ледяным. — Кажется, хён ясно сказал: отойди, — Тэхён не улыбался. Сейчас в нем проснулся тот самый Ким, чья фамилия заставляла многих считаться с ним. — Если у вас проблемы с пониманием слов, я могу объяснить доходчивее. Но боюсь, вашим лицам это не понравится. Чонгук подошел следом, встав за плечом брата. Его молчаливое присутствие и аура сильного альфы добавили веса словам Тэхёна. Старшекурсники переглянулись. Связываться с двумя рослыми первокурсниками, которые выглядели так, будто готовы перейти к действиям, в их планы не входило. — Психи, — буркнул один из них, вырывая руку. — Пошли отсюда. Все равно этот омега не жилец в суде. Когда они скрылись за углом, Тэхён тут же «выключил» режим защитника и обернулся к Юнги с привычной сияющей улыбкой. — Ну что, хён? Твой личный рыцарь прибыл вовремя! Ты видел, как я его за руку схватил? Прямо как в дораме! Можешь не благодарить, просто… Юнги медленно подошел к Тэхёну. Он не выглядел благодарным. Напротив, его глаза метали молнии. Он сократил расстояние между ними до минимума, заставляя Тэхёна притихнуть. Юнги приподнялся на носочки и, наклонившись к самому уху Тэ, прошептал так тихо, что услышал только он: — Мне не нужна была твоя помощь, Ким. Я бы сам стер их в порошок через пять минут. И вместо того, чтобы играть в героя, лучше научись парковаться правильно. Ты подпер мою дверь своим корытом так, что я едва открыл замок. Юнги отстранился, окинув Тэхёна последним ледяным взглядом, сел в машину и с ревом мотора сорвался с места. Тэхён так и остался стоять с поднятой рукой, глупо моргая. — Он что… он что, только что меня отчитал? Гук, ты это слышал? Он даже «спасибо» не сказал! Чонгук не выдержал и негромко рассмеялся, хлопая брата по плечу. — Тэ, я же говорил тебе — он кремень. Его не купишь на героические поступки. Но знаешь… кажется, ты его зацепил. Он ведь даже не побрезговал подойти к тебе так близко. Тэхён медленно коснулся уха, куда только что дышал Юнги, и его губы медленно растянулись в предвкушающей ухмылке. — О да. Определенно зацепил. И я не остановлюсь, пока этот кремень не начнет давать искры только для меня.