Delusion

      Луиза Де Саль. Стальная Леди. Дьявол, носящий шкуру человека. У этой женщины много имён, но все они вызывают тошноту у каждого, кто хоть раз был в Синклите и встречался с ней лично.       На первый взгляд Стальная леди — это красивая, приятная в общении девушка с завораживающим голосом. Однако Дьявол кроется в деталях. Стоит обратить чуть больше внимания и можно заметить небольшие движения, острые взгляды, незаметные изменения в тоне голоса, слова, которые словно въедаются в память и бьют слишком глубоко в само твоё существо. Луиза Де Саль не просто хороший оратор, не просто манерна, не просто приятна в общении — она умеет притягивать к себе внимание лишь парой фраз, лишь якобы случайно брошенным красноречивым взглядом, лишь одним движением руки, лишь короткой паузой посреди диалога, сделанной как бы невзначай.       Ты можешь думать, что знаешь о всех манипуляциях и умеешь читать людей словно открытую книгу, но твоя решимость рассыплется в её расчётливых руках, как только она поймёт на что нужно давить. Ты можешь думать, что раз сам являешься манипулятором, то легко избежишь любых манипуляций от других, но Стальная леди способна заключить в свои сети кого-угодно. Неважно начальник ты, главный ублюдок Вселенной, массовый убийца, политик или просто кто-то, способный соврать с три короба и не покраснеть — Луиза Де Саль найдёт подход к любому. Не успеешь оглянуться — и вот ты уже следуешь её правилам и внимаешь каждому слову не потому что хочешь, а потому что не можешь по-другому.       Ты исполняешь любой её приказ, внимаешь каждому слову, учишься читать каждый взгляд лишь бы её брови не нахмурились от разочарования, а взгляд не был полон презрения. Ты учишься ходить на цыпочках перед ней, слушать и запоминать всё, что вылетает из её рта, всегда улыбаться и не смотреть слишком долго. Ты учишься молчать, учишься терпеть, учишься натягивать улыбку, даже если хочется дать ей по лицу. Ты учишься слушаться, учишься быть идеальным винтиком для системы, учишься уважать её, учишься предугадывать её настроение, её просьбы.       Ты учишься балансировать на грани: уважать, но не подлизываться; врать, но правдоподобно и с улыбкой; ненавидеть, но внешне оставаться благодарным и спокойным. Ты учишься принимать своё положение внизу иерархии Синклита, учишься подавлять негативные эмоции и жестокие порывы перед ней. Ты учишься не перебивать, учишься не отстаивать свои права, учишься забывать своё мнение, свою правду, учишься верить лишь в то, что проповедует тебе она. Ты учишься прогибаться, учишься отдавать контроль полностью в её руки. Ты учишься игнорировать все грязные приёмы, учишься не обращать внимание на хищный взгляд, учишься вестись на провокации, учишься играть по её правилам, учишься быть послушной марионеткой в её руках.       И самой желанной наградой для тебя становится её похвала, чуть более тёплая улыбка, лёгкое прикосновение к плечу, небольшое смягчение во взгляде. Самой желанной наградой становится её удовольствие, её удовлетворение. Самой желанной наградой становится её одобрение, её похвала. Самой желанной наградой становится ослабление контроля — то, как она не давит на слабые места, не скрывает страшные вещи за эвфемизмами, не пытается показать своё превосходство, а ведёт диалог на равных. Самой желанной, но тем не менее не достижимой, наградой становится отсутствие её контроля над тобой, над комнатой, над атмосферой, над диалогом .       Когда-то я, как и все штурмовики, тоже была такой: удобной, легко внушаемой марионеткой Стальной леди, которой она могла вертеть как хотела. Именно поэтому я не просто выработала способность мило улыбаться и говорить то, что она хотела слышать, но и мне также удалось добраться до тех самых желанных наград.       Я помню, как мы впервые встретились взглядами: бирюзовые радужки Де Саль отливали холодным расчётом, словно она уже распланировала весь мой остаток вечности в Синклите. Улыбка Луизы была дружелюбной, но не достигала глаз, делая её одновременно и располагающей, и пугающей, словно я была в саду, где в клумбах прячется бомба — фасад красив, на деле — смертельная опасность среди ароматных цветов. Поза Стальной леди была действительно стальной: прямая осанка, нога на ноге и расслабленные плечи — она показывала своё превосходство надо мной, выглядя такой уверенной и заполняя своим присутствием практически всё пространство. Лёгкие жесты рукой, слова, которые выходили из её уст, изучающие взгляды — во всём был расчёт, во всём была попытка контроля, во всём было утверждение её превосходства. «Ты на моей территории» — говорила она без слов. И я подчинялась, будучи напуганной и дезориентированной после отвязки.       И так продолжалось долго. Я исполняла все приказы, училась держать лицо и подчиняться Стальной леди, что, на самом деле, было не так уж и трудно. Как я говорила ранее Луиза Де Саль — это не просто манипулятор или хороший оратор, а кто-то более цепкий и проникновенный, словно хищник, который вгрызается в свою жертву зубами. Да, вот именно — Луиза Де Саль была хищником, который впивался в плоть всех, кто был под её подчинением. И именно потому что она была хищником не подчиняться ей казалось неправильным, смертельным. Не то чтобы я была трусихой, просто в Стальной леди есть что-то такое, что заставляло кровь стынуть в жилах — то ли холодный расчётливый взгляд, то ли всегда ровная осанка, то ли высокомерие в каждом слове. Она была пугающей в своём дружелюбии — подчиниться ей было сродни врождённому рефлексу.       Де Саль желала контроля. Она, хоть и не говорила об этом напрямую, но в её словах, взглядах и жестах ясно читался намёк: «слушать меня — это твой единственный шанс на нормальное существование». Стальная леди выставила всё так, что ей попросту было безопасно подчиняться. Потому что если не подчиняться, то в лучшем случае тебя кинут в подвалы, а в худшем...       Ничего хуже подвалов быть не может — скажет мне рядовой сотрудник Синклита. И я когда-то тоже так считала. Я считала, что нет ничего хуже подвалов — места, где ты не живёшь, а бесцельно существуешь. Однако я уже давно не рядовая сотрудница Синклита — мне известно больше, чем остальным. Поэтому для меня подвалы — что-то вроде отрубания рук за воровство. Да, больно, да, неприятно, да, обидно до жути, но это не самое страшное, что может сделать Де Саль за неподчинение. Как я говорила ранее, эта женщина скорее хищник, чем человек и методы у неё соответствующие данному званию. Она может не просто влиять на атмосферу в комнате, контролировать диалог и прогибать собеседника под себя, она может ломать. А ломает она постепенно, незаметно — так, что только в конце, когда от тебя останутся лишь осколки, пазл наконец сложиться.       Когда Стальная леди начинает видеть в тебе потенциальную угрозу, она начинает с малого. Повышение цен в столовой, слишком частые профилактические беседы, увеличение нагрузки — неприятные вещи, на которые в целом можно закрыть глаза. Потом тебе дают отдых. Ты расслабляешься. Потом вновь нагружают работой. Поначалу это просто раздражает, однако эта самая работа начинает становится всё более тяжёлой в моральном плане: ликвидация детей и существ из твоего мира, всё более сложные цели, всё более жестокие способы убийства. А потом она просит убить тех, кого ты знал. И это ломает. Очень сильно ломает. Вина, сожаления, стыд, осознание того, что время не повернуть вспять и ничего не исправить — вечные кошмары и дыра в груди обеспечены.       И когда я говорю про дыру в груди, вину и сожаления, я имею в виду самые худшие проявления этих чувств. Дыра в груди это не метафора, не просто ощущение — это чувство, что нет не просто сочувствия и эмпатии, что ты не просто машина для убийств — у тебя буквально нет сердца, нет самого органа. Ведь будь у тебя сердце убила бы ты тех, кого любила больше всего на свете? Будь у тебя сердце, ты бы нажала на курок? Будь у тебя сердце, ты бы стала убеждать себя в том, что сделала всё правильно после того, как нажала на курок? Будь у тебя сердце, ты бы послушалась и убила их — тех, кто был тебе не безразличен? Будь у тебя сердце, ты бы стала делать действие, последствия которого необратимы, а награда — сомнительна? Будь у тебя сердце, ты бы убила их, цепляясь за прошлое, которое уже не вернуть?       Вина — это не что-то, что поболит и пройдёт, а нечто более чувственное, более глубокое. Вина — это клеймо, которое никогда с себя не снимешь. Вина — это та грязь, которую никак не очистишь; то, что характеризует личность лучше, чем любые слова и поступки. Вина — это то, что будет идти за тобой как тень. Ей не страшны психологи, ей не страшна рефлексия, ей не страшно раскаяние, ей плевать на слёзы и мольбы о прощении — вина такая же вечная и неизменная, как и существование Организации. Вина такая же вечная как и циклы, такая же неизбежная, как и конец времени. Вина, рано или поздно, придёт. Только вот сможешь ли ты вынести осознание того, что руки по локоть в крови, а убитые тобою существа были чьими-то любимыми? Сможешь ли ты вынести осознание того, что именно ты стала их концом, их последним страданием?       Сожаления — это не просто осознание того, что время не вернёшь вспять, а что-то более отчаянное. Сожаления — это не просто кошмары, не просто вина, пожирающая целиком — это нечто более ужасное, нечто сводящее с ума похуже повторной отвязки. Сожаления — это то, что всегда будет преследовать во снах, в мыслях, в действиях. Сожаления — это то, что преследовало меня всегда. Я видела его везде. Слишком громкие звуки, вино в бокале, десерт из желе, красиво нарезанный на тарелке драконий фрукт, флиртующий сотрудник, хамоватая цель — призраки моих сожалений были везде, куда бы я не пошла. Кажется, в мультивселенной нет ничего более цепкого и невыносимого чем сожаление; ничто в мультивселенной не впивается так глубоко, ничто не остаётся с тобой так долго.       Хотя, чего это я с места сразу прыгаю в карьер? Я не родилась с этим сожалением, с этой виной, с ощущением, что у меня вместо сердца дыра. Я, как и все, родилась обычным невинным ребёнком, не знавшим сожалений. Правда вот, моим розовым очкам было суждено разбиться быстрее, чем мне бы хотелось.       Очевидно, что причиной всех моих несчастий является Луиза Де Саль. Как я уже говорила, я была обычной рядовой сотрудницей, которая не смела перечить желаниям Стальной леди. Я была послушной, удобной и без зазрения совести избавлялась от всех, кого мне приказывали убить. Я была преданной и выполняла любой приказ сверху — идеальная, бездушная, безвольная машина для убийств. Однако потом я встретила его, Тристана. И он поведал мне то, что впечатлило мой запертый в рамках правил Синклита и желаний Де Саль ум. Он поведал мне то, что открыло мне глаза на всю ту правду, которую я не замечала. Он говорил так страстно и воодушевлённо, так складно и уверенно, что его слова не просто звучали красиво — они звучали правдоподобно.       Сначала я ему, конечно, не поверила — кто в здравом уме будет нести подобную чушь? Я была глупой и не сомневалась в правильности действий Организации. В ответ он не стал давить, а просто пожал плечами и сказал: «А ты попробуй посмотреть внимательней. Если мои слова всё ещё будут для тебя ложью — тогда просто не пали меня. Если ты убедишься в моей точки зрения… Ты знаешь, где меня найти и как со мной связаться». Я, хоть и не верила, решила присмотреться.       Тут-то я и увидела противоречия между тем, что нам проповедуют и реальным положением вещей. Когда я впервые это увидела, мне не хотелось в это верить: не может же быть, чтобы то, на что я положила так много циклов являлось лишь ложью, и причём даже не такой уж и сладкой! Однако чем больше километров проходило, тем больше я убеждалась: Тристан был прав в каждом своём высказывании, в каждом своём слове — Организация нагло врёт и подменяет понятия местами. И, казалось бы, я полностью на стороне Тристана, но было бы достаточно наивно так полагать, верно? В конце концов, я — идеальная машина для убийств, идеальный механизм, идеальное оружие: я не задаю неудобных вопросов, я выполняю все требования, я послушна, я без колебаний стреляю на поражение. Достаточно очевидно, что я, привыкшая к подобному положению вещей, пыталась оправдать Организацию. У меня это даже получалось… Пока я ради интереса не узнала мнение остальных штурмовиков. В те далёкие циклы недовольных штурмовиков было меньше четверти, но их голоса звучали громче, уверенней, убедительней. У них была своя твёрдая позиция, которой они придерживались и которую могли аргументировать, в отличии от других, кто просто делал то, как скажут свыше.       И именно потому что голоса недовольных были уверенней и убедительней, я быстро ими прониклась и присоединилась к ним. Поначалу я предпочитала ограничиться недовольствами в рамках своей кровати и разговоров с Тристаном, — я всё ещё боялась и не до конца верила — а потом и сама начала принимать участие в деятельности против Организации. Моё самое первое воспоминания об этом — это как мы с Тристаном разрабатываем план: я увеличиваю число недовольных, он — разрабатывает стратегию, чтобы наши голоса наконец были услышаны. Вспоминая об этом сейчас, я понимаю, насколько была наивна. Верхушка, которая слышит голоса расходного материала снизу? Да нам скорее рты заклеят, чем выслушают!       Так что там по нашему с Тристаном плану? Всё получилось: мои ораторские способности, заключающиеся в уверенности и искренности, и его стратегические способности способствовали бунту. Конечно, он был быстро подавлен, но тем не менее я была счастлива: осознание того, что мы не одни, придавало мне сил. Не то чтобы даже если мы были одни я бы не пошла против системы, просто осознание того, что остальные синклитовцы разделяют одну с нами позицию меня радовало, а это чувство сплочённости и того, что мы не одни, придавало уверенности. Казалось, что в следующий раз бунт будет удачным — сила в общности, в конце концов.       И конечно же Стальная леди это знала. Она знала, что несмотря на неудачу я и Тристан чувствовали себя сильнее чем когда-либо, осознавая, что в Синклите у нас много единомышленников. Она знала, что нам придаёт уверенности количество существ, разделяющих нашу позицию. Она знала что теперь, когда мы поняли сколько у нас сторонников, мы не отступим, а лишь усилим напор. Поэтому она нацелилась на нас.       Сначала Де Саль поговорила с Тристаном. Итог: выговор, штраф, отстранение от работы. Со мной же Стальная леди поступила иначе. Мне, конечно, хочется верить, что это потому что я вызвала у неё интерес, но я понимаю, что это было сделано из-за моей эмоциональности и того, что мои розовые очки ещё не до конца разбились. Вероятно, она посчитала меня лёгкой мишенью, в отличии от толстокожего и уверенного Тристана с устоявшейся позицией. Вероятно, она посчитала меня несколько наивной и излишне радикальной: я была идеальной сотрудницей, идеальной машиной для убийств — и тут вдруг переметнулась на совершенно противоположную сторону, отличную от слепого следования приказам без какой-либо рефлексии. Вероятно, она посчитала, что меня ещё можно вернуть на свою сторону из-за моей былой преданности.       «Достаточно наивно с её стороны» — сказала бы я, не зная всей подноготной… Хотя, я действительно не знала. Я была глупа и наивна, веря, что моё сопротивление хоть что-то да изменит; что если я буду кричать слишком громко, она оставит меня в покое. Я была глупа и наивна, полагая, что Де Саль просто сдаться или же тоже решит ограничиться лишь выговором и штрафом. Я была глупа и наивна, полагая, что играть мы будем по моим правилам лишь потому, что мы находимся на моей территории. Я была глупа и наивна в целом, полагая, что имею хоть какой-то контроль — он изначально был у неё в руках. Я была глупа и наивна, считая свою кровать своей территорией — всё в этом проклятом поезде принадлежит ей, Стальной леди, и подчиняется лишь её законам. Власть, которая якобы у меня есть — лишь иллюзия контроля. На деле же Луиза Де Саль всё это время стоит рядом, заглядывая через моё плечо, чтобы в случае чего вмешаться и пресечь любой серьёзный акт неподчинения.       И она действительно вмешалась. На удивление, её меры ко мне не были жестоки: ни штрафа, ни выговора, ни отстранение от работы — ничего, что могло бы выбить меня из колеи. Наоборот она была мягка и учтива, словно мы разговариваем с ней на равных. Она говорила приятные вещи: хвалила менятза мою деятельность, мол: «честность — ключ к построению правильных и справедливых отношений между начальником и подчинённым». Она говорила что-то о принятии моей точки зрения: «я обязательно прислушаюсь к Вашим жалобам». Была учтива и добра, словно Стальная леди не такая уж и стальная, словно она такая же, как и я. Она говорила что-то о моей смелости: «Вы очень смелы, раз делаете такие заявления агент». Моих успехах в работе: «Вы — одна из самых блестящих и талантливых штурмовиков, которых я когда либо видела». Моём уме: «Вы очень умны и рассудительны». Правда вот, полная версия высказывания о моём уме содержала ещё пару "лестных" слов обо мне: «Вы очень умны и рассудительны… Поэтому я не могу понять, как Вы могли действовать так опрометчиво».       Тут-то я и вспылила: вскочила, как ужаленная, начала кричать и размахивать руками. А она на меня в этот момент так удивлённо смотрела, что хотелось рассмеяться ей в лицо. Чего она ещё, собственно, ожидала? Что моё мнение ничего не будет стоить? Что я переметнусь обратно на её сторону после пары лестных фраз? Что я смирюсь со своим поражением? Что после похвал мне будет неловко отказывать? Что я всё ещё та молодая и зелёная сотрудница, что пойдёт за лидером, не размышляя и не задавая вопросов? Достаточно опрометчиво, учитывая, что фигурой, на которую я равнялась был Тристан, известный своей конфликтностью и диаметрально противоположными от верхушки Организации мнениями, которые он не боялся высказывать.       После моей тирады, Стальная леди действительно стала стальной (мне уже самой неловко от этого каламбура, который я повторяю… Раз пятый?). Больше никаких похвал, чтобы подкупить меня, больше никаких игр в доброго полицейского, больше никакой иллюзии справедливой и честной Организации, где приветствуется оппозиция — лишь холод и расчёт, как в тот самый раз, когда я впервые встретилась с ней взглядами. Луиза Де Саль словно сбросила неудобную чужую кожу в тот момент — настолько естественно звучало её разочарование мной, её раздражение, её злость.       Слова Стальной леди отдавались у меня где-то в груди: я помню, как билось сердце, как я начала потеть, как болела голова, как комната начинала расплываться по краям. Каждое её слово, каждая фраза — всё это выводило меня из равновесия, заставляло чувствовать себя такой маленькой и ничтожной. Все её слова, все её предположения — абсолютно всё било не в бровь, а в глаз, словно она знала и видела меня насквозь. Хотя, вероятно, так и было. Вероятно, Луиза Де Саль с самого начала знала на что нужно надавить, на какие кнопки нужно нажать, чтобы вывести меня из себя и оставить на грани.       А взгляд… Этот взгляд словно препарировал меня живьём: холодный и полный расчёта он словно не смотрел, а заглядывал внутрь — изучал, словно я эксперимент или особо интересный объект. В тот момент в её глазах я не была человеком — лишь оружием, в котором закончились патроны; лишь вышедшей из строя машиной. В тот момент для неё я не была личностью, не была кем-то равным, да и кем-то живым я вряд ли была — лишь грязью под вычищенными до блеска туфлями; лишь ничего не ведущей дурочкой; лишь животным, которое вышло из стада и побежало в другую сторону. Взгляд Луизы Де Саль не просто напрягал — он ломал. И ломал так, что напрягалось всё тело: я сжималась, опускала плечи, пыталась стать ближе к земле, неловко ёрзала — хотелось стать меньше, в надежде что если я буду менее заметной, то крупный хищник оставит меня, маленькую и слабую добычу, в покое.       В момент этого разговора мне было страшно. Очень сильно. Каждое слово казалось приговором, каждый взгляд — ударом, который я не могла отразить. Я буквально разваливалась в её руках, хотя ничего такого она не говорила — лишь очередные манипуляции и попытки убедить меня в моей недальновидности и глупости. Вероятно, страх возник не сколько из-за её слов сколько из-за скрытого подтекста и подлинного значения этого взгляда, который был так холоден и расчётлив.       Её взгляд выражал настоящее отношение Стальной леди к тем, кто не является Генеральным директором: она смотрела на меня не с презрением и ненавистью, нет — это был холод и разочарование, как если бы её любимая кукла была сломана. И дело не в том, что я была её любой сотрудницей — на тот момент она впервые посмотрела на меня так, словно действительно видит, словно я не просто часть безликой толпы, словно я не очередной винтик в системе, присутствие или отсутствие которого не играет никакой роли. Её холодное разочарование было вызвано проигрышем — ставка не сыграла, героиня встала на сторону "зла". При этом она даже не злилась: несмотря на мой протест, я всё ещё оставалась такой же, как и все остальные — частью безликой толпы, марионеткой, которой можно управлять как хочешь. И именно в этом и кроется настоящее отношении Луизы Де Саль к подчинённым. Она не считает нас за людей — она считает нас лишь расходным материалом, лишь чём-то заменяемым. Ей плевать на наши смерти, плевать на наши недовольства, плевать на то как наша работа сводит нас с ума — мы ниже её, мы ей не ровня, а значит можно не учитывать наше мнение. Мы — в самом низу иерархии, а значит мы легко заменяемы, значит мы лишь инструменты, которые время от времени ломаются и их приходиться менять.       Как там говорилось? Проблемы индейцев шерифа не волнуют? Вот так и Луизу Де Саль не особо-то и волновали проблемы рядовых сотрудников Синклита — мы же все заменяемы, мы же все безвольное стадо, которое без её приказа и шагу не сделает! И когда я это поняла, когда Тристан в очередной раз раскрыл мне глаза на её настоящую хищную и равнодушную натуру, я возненавидела её. Я возненавидела её до скрежета зубов, до скрипа кожаных перчаток, когда сжимала руки в кулаки; до сводящих скул, до нервного тика в глазу — я возненавидела всё, что было связано с ней.       Мне было плевать на страх, плевать на последствия, плевать на все санкции, которые она могла применить — хотелось лишь сломать её. Хотелось, чтобы она тоже почувствовала какого это — быть даже не ходячим куском мяса, а неодушевлённым объектом с ограниченным сроком службы. Хотелось, чтобы она тоже почувствовала какого это — быть лишь незначительным винтиком, лишь частью безликого стада. Хотелось, чтобы она хотя бы на метр встала на моё место; чтобы вина, скорбь и сожаления стали её постоянными спутниками. Хотелось, чтобы её тоже начало тошнить от крови на руках; от грязи в груди; от осознания того, сколько жизней не были спасены лишь из-за равнодушия вышестоящих.       Но конечно это лишь мои несбыточные хотелки. Единственное, что я могла сделать чтобы хоть как-то бороться с Де Саль — это продолжать свою деятельность против Организации. И я, движимая жаждой справедливости, продолжила. Я продолжила ради синклитовцев, ради себя — не просто какой-то эфемерной справедливости, не для того чтобы реформировать Организацию, а чтобы быть в глазах таких как Де Саль не расходным материалом, а кем-то равным. Да, я не являлась спасительницей, да, в те циклы меня не беспокоила моральная сторона ликвидаций, да, я не хотела спасения ни для себя, ни для синклитовцев — всё, чего я хотела было равенство. Да, я не хотела перестать убивать, не хотела фундаментально что-то менять — я просто хотела сидеть напротив Луизы и не чувствовать себя в её власти; я просто хотела быть с ней наравне, быть такой же значимой и незаменимой, а не очередным расходным материалом.       Мне не нужна была свобода, не нужна была обычная человеческая жизнь, не нужны были цели, которых вместо ликвидации спасали бы. Мне нужна была лишь гласность, лишь возможность не быть чьим-то инструментом; винтиком в жестокой и холодной машине Организации. Можно меня осуждать за этот подход, но как ещё я должна была поступить, если Организация — это всё, что у меня есть? Как я ещё должна была поступить, если единственное что я умею — это убивать по приказу верхушки? Как я ещё должна была поступить, если остаток вечности, проведённый в Организации — это единственное, что мне светило после отвязки? Я не принадлежу миру, не принадлежу вселенной, не принадлежу реальности, не принадлежу времени — моё существование, как и существование всех синклитовцев, вынесено за эти рамки. Меня не существует и не может существовать нигде, кроме как в безвременной Организации.       И даже когда я узнала, что могу привязаться обратно… Какой в этом смысл? Какой смысл в привязке, если единственное место, где я могу привязаться обратно ко времени — вымерший мир? Какой смысл в привязке, если я буду вынуждена коротать свои дни в одиночестве и под угрозой погибнуть от любого дуновения ветерка? Какой смысл в привязке, если я всё равно не смогу стать частью обычного общества? Какой смысл в привязке, если я меняю удобный, многофункциональный и живой Синклит на холодный и одинокий бункер? Привязка — это глупо. Вот и получается, что все свои циклы я была и буду продолжать коротать в этом проклятом поезде.       Но я как-то слишком далеко зашла. Что там в итоге со Стальной леди и моей деятельностью против Организации? Ну… Одним предложением тут всё не опишешь. И дело не в том, что я занималась чем-то грандиозным, нет. Главной причиной всего моего существования в Организации является Луиза Де Саль. Опять же не потому что я была с ней на равных, а потому что я была интересным винтиком, непослушным механизмом — что-то, что можно было бы изучить, над чем можно было бы поэкспериментировать. Но я забегаю чуть вперёд с этими рассуждениям об истинных мотивах Де Саль — тогда я их ещё не знала.       Мои протесты, как и протесты Тристана, продолжались. С каждым таким протестом собиралось всё больше недовольных, а Стальная леди… Её выговоры с каждым разом становились всё жёстче и жёстче, но какая к чёрту разница что там думает одна высокомерная сука? Вот именно — никакой. Поэтому для других это было лишь пустым звуком, а для меня — подпиткой моего гнева. Я помню, как каждый разговор с Луизой вызывал у меня нервный тик, выводил из равновесия, бил по больному. Единственное, что я не пыталась сделать во время наших разговоров — убить её. Однако рука у меня всё чаще и чаще дёргалась в направлении пояса.       Де Саль, будучи не глупой женщиной, тоже это замечала. Она замечала, как с каждой нашей стычкой напряжение нарастает; как моя рука всё чаще сжимает рукоять оружия; как я трясусь всё сильнее и кричу всё яростней. Она понимала, что я не такая как другие: я не стану прятаться и меня не удастся заткнуть хотя бы на пару циклов — у меня попросту нет тормозов; её угрозы для меня ничего не значат. Всё, что для меня хоть что-то значило — моя борьба за справедливость, за возможность наконец оказаться с ней на равных.       Поэтому она использовала достаточно грязный, наглый и отвратительный приём — чувства. Стальная леди, как и полагает её репутации цепкого хищника, обратила мой недостаток в своё преимущество. Хотя, наверное, я сама в этом виновата: стоило быть более холодной и держать всё при себе, а не закатывать истерики и толкать речи о справедливости, тем самым вложив ей свои ценности и свои слабости прямо в руки. Однако что уж говорить, если прошлое не поменяешь? Излишняя эмоциональность — лишь мой собственный недостаток. И именно он — не Луиза — погубил меня в итоге, сделав крайне уязвимой и открытой.       Начала Стальная леди с малого. Сначала это было некое принятие: она не совсем со мной соглашалась, но тем не менее не настаивала на своей позиции. Хотя подкупило меня, конечно, не это. Меня подкупило то, что Де Саль вела себя так, словно мы равны: никакой лести, никаких манипуляций, никаких пустых обещаний, никакой попытки контролировать ситуацию — лишь лёгкость и расслабленность, словно мы подруги, словно мы равны. Луиза даже позволяла себе отпустить пару шуток. И, что подкупило меня сильнее всего — она не отметала мою точку зрения так явно. Казалось, что Луиза действительно размышляет, действительно думает и воспринимает мои слова, а не пропускает их мимо ушей словно пустой звук. И это отсутствие конфронтации, эта тишина, заинтересованность во взгляде и приближение ко мне корпусом создавали ощущение того, что мы находимся на переговорах и наконец ведём не односторонний диалог, исход которого Луиза с самого начала спланировала. Создавалось ощущение, словно Луизе интересно меня слушать, словно к моему мнению, моим словам прислушиваются.       Признаться честно, это подкупало намного сильнее всех синкоинов, которые мне могли заплатить за молчание и пьянило сильнее вина. Ощущение заинтересованности собеседницы, ощущение контроля над диалогом, ощущение того, что мы ведём диалог на равных, что меня готовы слышать и слушать — всё это образовало комфортную для меня среду. Я слишком расслабилась, что сделало меня честной и откровенной. Со стороны это выглядело смешно: достаточно было мне дать иллюзию того, что я получила чего хочу — и вот я уже раскрываю все секреты, делюсь планам и вываливаю весь свой внутренний мир на Луизу, давая ей слабые места, на которые можно надавить. И ведь Луизу даже в этом не обвинишь: я ведь сама всё рассказала, сама призналась, сама всё выдала… Вероятно, из меня не очень хорошая оппозиционерка, раз меня так легко обмануть.       Как бы то ни было, стратегия Луизы сработала: общение на равных заставило меня стать более честной. Я спокойно отвечала на все вопросы, даже слишком личные и подозрительные, мол: «Вы такая особенная, агент Каталонес, я хочу узнать Вас поближе». Да, она использовала грязные приёмы прямо как по методичке, а я не заметила… Также я не заметила и того, что болтаю лишнего («Всё в порядке, Вы можете мне доверять») и что без раздумий отвечаю на каверзные вопросы, не замечая подвоха («Здесь нет никакого злого умысла — я просто интересуюсь»), и что начинаю краснеть и теряться от лести («Вы очень интересная личность. Я хочу узнать Вас получше»). Я была в её власти и всё ещё играла по её правилам, не понимая этого из-за сладкой лжи. Какая же я была глупая, потратив своё время и чувства впустую таким образом…       Но мне были не чужды чувства. И эти чувства не что-то абстрактное или платоническое — это было нечто более… Особенное. Я не знаю как так получилось, да и Луиза это вряд ли планировала, но её игра заставила меня чувствовать то, что доселе казалось мне чуждым. Это было не просто удовольствие от общение на равных, не просто интерес, не просто любопытство, не просто попытка собрать информацию для своей оппозиционной деятельности — это было нечто большее. Обычно в книгах это описывают как нечто сокровенное и священное: начинает биться сердце, перехватывает дыхание, бабочки в животе, искра-буря-безумие — и вот, сладкая парочка уже в постели! Кстати, интересный факт: проблемы с дыханием, тахикардия и бабочки в животе — это не про любовь, а про страх. Почему я это упомянула? Потому что в моём случае мне стоило опасаться Стальную леди, как меня и предупреждало моё тело, а не подавать себя ей на блюдечке с голубой каёмочкой.       Но, конечно, зачем мне опасаться Стальную леди? Мы же с ней на равных: она меня с интересом слушает, не перебивая; делает небольшие шаги, чтобы исполнить мои пожелания (стоит ли говорить, что по итогу это ничего не значило и ничего не меняло?). Мы же с ней на равных: она ест со мной во всегда пустой столовой для Совета директоров; прислушивается к моему мнению; даёт мне менее трудные цели для ликвидации; осыпает различными премиями и подарками за хорошую работу; позволяет бездельничать и в целом менее строга ко мне, чем ко всем остальным. В те времена это не казалось странным, а любые «да она же манипулирует тобой» от Тристана казались мне завистью.       Помню, что в те времена мы много и часто конфликтовали по этому поводу: я пыталась убедить Тристана в том, что Луиза — не абсолютное зло и что с ней можно вести диалог на равных, а Тристан пытался убедить меня в том, что меня просто водят за нос. Я конечно же его не слушала — вот же Луиза, которая даёт больше времени на передышку между ликвидациями; вот же Луиза, которая увеличивает премии; вот же Луиза, которая каждую неделю приходит и спрашивает синклитовцев об их самочувствии; вот же Луиза, которая, кажется, действительно слушает нас. Тристан обычно качал головой и начинал свою тираду заново. Так мы и ссорились, при этом каждый конфликт был острее предыдущего и увеличивал пропасть между нами.       Но эти вечные ссоры — это даже не самое худшее. Самое худшее, что я тогда сделала — это рассказала об этом Луизе. И нет, я не пришла к ней и не вывалила всё недовольство — всё было намного, намного хуже.       Однажды, после одной из крупных ссор, я завалилась к ней в кабинет без сил — и да, у меня было на это право. Луиза, словно ждала меня, с улыбкой на меня посмотрела. «Что случилось, Каталонес?»—спросила она меня заботливым голосом. Я почувствовала, как начала успокаиваться: было что-то в её присутствии такое, что заставляло меня чувствовать тепло. Казалось, что я снова оказалась дома, настолько меня успокаивало и её присутствие, и её голос. В ней было что-то такое, что не просто располагало к себе, а что заставляло открыть своё сердце. «Я…»—и я рассказала. Я вела свой эмоциональный рассказ, попутно жестикулируя и расхаживая по кабинету. Она слушала, иногда кивая, иногда сочувственно хмуря брови. Ответная реакция на мои слова подкупала, заставляя быть ещё честнее. Помню, как я даже невольно раскрыла планы Тристана, подставив под удар не только свою оппозиционную деятельность, но и его… Хах, какой же я была глупой. Какой же я была глупой, считая, что участие Луизы настоящее, а не фасад, чтобы я была с ней честна. Какой же я была глупой, полагая, что Луиза действительно слушала меня, а не просто делала вид.       В своё оправдание, я думаю, можно сказать, что я была на взводе: мне нужно было кому-то выговориться, мне нужен был слушатель. И Луиза, которая уже какое-то время играла со мной в подружек, идеально подходила под эти критерии. К тому же, дело было не только в методах Луизы, но и в моих чувствах: я чувствовала себя в безопасности рядом с ней. Мне было легко и хорошо в её компании и я чувствовала, что могу быть с ней настоящей, свободной. Рядом с ней я чувствовала себя не только любимой, но и услышанной, и увиденной — моё мнение было важно и являлось чуть ли не главным ориентиром для Луизы в том, какое решение в итоге принять (конечно же, так мне казалось). Рядом с ней я чувствовала себя важной и нужной: она часто обращалась ко мне и делала акцент в наших диалогах на мне. Рядом с ней было интересно, вдохновенно, свободно — я словно находилась рядом с ангелом, настолько её присутствие было усладой и для глаз, и для души.       Так а что там с тем роковым днём? Ну… Я закончила свой рассказ, естественно. Во время того, как я переводила дыхание, она подошла ко мне сзади. «Мне очень жаль, что с тобой произошло нечто подобное, Кат»—начала Луиза сочувственным тоном. Я помню, как тогда вздрогнула от того, что она перешла на "ты", а от сокращённой версии своей фамилии — поплыла—«Понимаю: это очень прискорбно, когда те, о ком ты заботишься, не желают тебя слушать, даже если ты лишь пытаешься уберечь их от ошибок»—её бархатный голос, полный сочувствия и понимания, отдавался у меня в ушах. Одна рука Луизы забралась под рукав моей униформы штурмовика, другая легла на талию. Я покраснела и застыла, не смея двигаться. Там, где были её руки, я чувствовала жар—«Но»—дыхание Луизы опалило мою открытую шею. Я прикусила губу. Её ладонь на моей руке плавно перешла вниз, складывая наши ладони в замок. Я почувствовала, как внизу что-то намокло—«Мы не всегда можем контролировать ситуацию, а уж тем более — других»—пальцы Луизы огладили мою бедренную кость лёгким касанием, после чего остановились там, где было горячее всего—«К твоему счастью, Кат»—средний и безымянный палец Луизы надавили на мой клитор через одежду. Я свела ноги вместе, прокусив губу до крови: сочетание моего сокращённого варианта фамилии и её голос были слишком для меня в тот момент. Казалось, что я была готова достичь оргазма прямо там, лишь от одного прикосновения—«Я всегда на твоей стороне»—словно доказывая свою точку зрения, Луиза надавила ещё раз. Я сжала её ладонь, которая находилась в моей—«И я готова утешить тебя в такой, безусловно, некрасивой ситуации».       После этих слов мы провели ночь вместе. Я помню, как её губы касались моих: они были такие мягкие и бархатные, их было очень приятно касаться. Я помню, как она меня раздела, как трогала мою грудь, кусала её. В тот момент я была очень ошарашена: я не знала, что моя грудь такая чувствительная и что укусы могут быть чем-то сексуальным. Однако моё тело знало и на каждый укус, на каждое прикосновение, на каждый поцелуй реагировало соответственно. Я помню, как сама сняла штаны, чтобы избавиться от чувства тесноты. Я помню, как Луиза тут же вошла во влагалище двумя пальцами, при этом не переставая меня касаться. И эти ощущения — ощущения первого вхождения в меня — я, пожалуй, никогда не забуду. В тот момент я чувствовала себя в раю — настолько мне было хорошо от пальцев внутри меня.       Я помню, как пока одна её рука была занята моим влагалищем, другая трогала и касалась всего моего тела: гладила бёдра, талию, грудь, покусанные плечи. Все её прикосновения посылали импульсы вниз, я не чувствовала ничего, кроме чувства наполненности и удовольствия внизу. Однако, несмотря на моё удовольствие, секс всё ещё был и остаётся совместной деятельностью, поэтому перед тем, как я кончила, Луиза прекратила какое-то либо движение и вышла из меня. Сначала я была недовольна и думала уже сама завершить начатое Луизой, но та перехватила мою руку и положила её себе на обнажённую грудь. Оказывается, что пока я отходила от предоргазменного состояния, она успела раздеться. Несмотря на то что Луиза не произнесла и слова, её желания были мне понятны.       Я перевернула нас набок. Одну руку я положила ей на талию, другую просунула между ног, неуклюже повторяя движение. Я помню, как она тогда застонала и сжала моё плечо — этот высокий, сладостный звук я вряд ли когда-либо буду, хоть и вряд ли кончу от него когда-нибудь вновь… Да, я кончила от стона своей начальницы, и что? Она была… Сексуальной. И вообще, её было приятно касаться. Хотя особенно, конечно, было приятно, когда Луиза касалась меня.       Не буду, пожалуй, описывать и вспоминать о том, что было дальше. Просто скажу, что дальше наша ночь продолжилась и была крайне бурной и горячей. Руки, губы, зубы, ноги, бёдра — к концу ночи мы просто слились воедино. Я уже не различала где руки Луизы, где мои, всё, что я чувствовала — это желание кончить вновь; я была словно собака в течке. Хотя, может быть я единственная кто потеряла голову в жаре своего удовольствия. Как бы то ни было, я запомнила эту страстную ночь навсегда. И, признаться честно, меня всё ещё бросает в дрожь, а внизу становится мокро, когда я думаю об этом.       Утро было неловким, однако у Луси — как я начала тогда называть Луизу — получилось сгладить углы. Её слова согревали меня: «Всё в порядке, Кат. Тебе нужно было расслабиться и выпустить пар — я просто оказалась рядом, чтобы помочь тебе. Это не делает наши отношения каким-то неправильными». Забавно, что она никогда не проводила границ у наших отношений. Вероятно, это было сделано с целью обвинить меня, когда всё рухнет.       Следующий метр после нашей первой совместной ночи прошёл как обычно. А потом ещё один. А потом ещё. И ещё. А потом прошёл километр. Два. Три. Пять. Потом несколько циклов. Наши отношения с того самого рокового момента в первые три-пять циклов не особо поменялись. Да, во время наших встреч Луси одаривала меня поцелуем, пока никто не видит. Да, она могла положить руку мне на бедро. Да, мы раз в несколько метров уединялись в спальне Луси. Да, теперь она позволяла себе большую близость и более смелые слова, но в остальном ничего не менялось. Мы всё также ели вместе, мы всё также обсуждали насущные вопросы, мы всё также коротали метры в отдельном игровом вагоне для директоров — ничего никуда не исчезло. Единственное, что изменилось — то, как я провожу свои ночи и то, каким образом меня касается Луси наедине.       И не сказать что у меня это не вызывало никаких эмоций — вызывало, и ещё какие. Я была самой счастливой девушкой на свете в объятия Луси. Все наши поцелуи, взгляды, прикосновения, ночные разговоры — всё это было так дорого моему сердцу. В те циклы мне казалось, что я наконец стала целостной; наконец нашла тот покой, тот дом, который искала. Рядом с Луси я была собой настоящей. Рядом с Луси я была любима и желанна. Рядом с Луси я могла быть слабой и плаксивой также, как и сильной и холодной — она любила во мне всё. Рядом с Луси я могла говорить всё, что думаю, делать всё, что хочу. Рядом с Луси я была свободна, любима, ценна. Но что ещё важнее, я не была машиной для убийств — я была человеком.       Однако на другом фронте, где был Тристан, шёл конфликт. Он пытался меня вразумить: «Де Саль просто пускает тебе пыль в глаза! Делает вид, что ты такая особенная, а на деле она как не видела в тебе личность, так и не видит! Очнись уже наконец!». Он пытался проводить со мной как можно больше времени, чтобы я не проводила его с Луси; постоянно проводил со мной беседы; пытался вновь и вновь доказать, что ничего не изменилось. Тристан старался, очень сильно старался, сделать хоть что-то, чтобы спасти меня, но я была не в состоянии мыслить здраво. Вместо угнетения я вспоминала лишь о её улыбке, вместо холодного расчёта в глазах — заинтересованность во взгляде, вместо невесомых прикосновений, словно ей было противно меня касаться — чувственные движения во время близости. Я сосредоточивалась лишь на позитивной стороне вопроса и помнила лишь о том, как мне было хорошо рядом с Луси.       Эта идеализация Стальной леди сыграла и со мной, и с Тристаном злую шутку. С Тристаном не в том смысле, что Луси как-то его ранила, а в том, что он просто перестал со мной общаться. Я до сих пор помню его разочарованный взгляд и слова: «Ты такая же, как и все остальные». Это разочарование ранило сильнее любого клинка. Было больно оказаться лишь частью стада. Было больно от того, что мне отказал мой единственный друг и сообщник. Было больно от того, что вся наша дружба, все наши планы, все наши взгляды, наше доверие и связь — всё это ничего не стоило. Было больно от разочарования Тристана во мне: мы же были неделимым дуэтом! Мы же всегда друг за друга, и в огонь и в воду! В тот момент мне впервые с той роковой ночи подумалось: а правильно ли я поступаю?       В тот метр после окончания нашей дружбы с Тристаном, я пошла к Луси за утешением. Конечно же, она мне его дала. Я помню, как мы поцеловались, как бельё было отброшено куда-то на пол, как наши губы и руки вновь соединились. Но в этом для меня уже не было прежней страсти, прежнего удовольствия. В ту ночь я еле кончила: все мои мысли занимали слова Тристана. «Ты такая же, как и все остальные»— такая же безвольная, как и все синклитовцы ты тогда имел в виду? Ты тогда имел в виду, что мои идеалы ничего не стоили, раз я променяла их на сладострастие? Ты тогда имел в виду, что моя борьба не имела значение, раз я променяла её на разговоры с Луси, которые были ни чем иным как сбором информации о нашей оппозиционной деятельности? Ты тогда имел в виду, что мои речи о справедливости не имели значения, раз они так быстро забылись, стоило Луси сделать вид, что мы на равных? Ты тогда имел в виду, что мои идеалы не имели значения, раз я променяла их на выгодную для Организации ложь как только Луси дала мне почувствовать себя особенной?       Мне никак не давали покое эти вопросы. Луси, видевшая это, задавала вопросы. Я отвечала односложно и пыталась всячески обойти эту тему стороной. Однако в итоге, после очередного перефразированного «что случилось» я не выдержала и выдала всё, как есть. Луси нахмурилась и прижала меня к своей груди в качестве утешения. Но в этом действии, как и в нашей ночной страсти, больше не было никакого удовольствия, наоборот — я ощущала себя грязной. Мерзко. Было мерзко вспоминать о нашей совместной ночи, мерзко чувствовать пульсацию укусов на своих плечах, мерзко ощущать под голым телом мягкую ткань кровати, мерзко чувствовать засохшие естественные жидкости на бёдрах. Мерзко. Какая же я мерзкая. Это просто отвратительно — казалось, что меня могло вырвать прямо там.       Да, конечно, секс — это часть романтических отношений, но в тот момент мне это казалось чем-то низменным и грязным: я чувствовала себя животным в течке, которому лишь бы войти в чью-то дырку. Мне было противно от воспоминаний о нашей ночи: хотелось не то что помыться — снять с себя кожу и надеть чужую, не запятнанную этим грехом. Мне было противно чувствовать пульсацию и липкость в разных частях тела — я тёрлась о простыни и впивалась ногтями в кожу, надеясь избавиться от этого ощущения. Меня тошнило кждый раз когда я смотрела на спящее лицо Луси: казалось, что я никогда не смогу отмыться от грязи, даже если я сама подставлялась под ласки и вполне охотно касалась её в ответ.       В темноте и тишине спальни Луси эти мысли казались уж слишком осязаемыми. По началу я не обращала на них внимание, но они всё нарастали, нарастали и нарастали, пока не стали единственным, что крутилось в меня в голове. Тогда я как впилась ногтями в своё запястье настолько сильно, что пустила кровь. В моей голове, помимо стыда и отвращения, начали крутиться другие мысли — такие, какие бы выставили в этой ситуации виновной никого иного, как меня саму и которые Луизе только на руку: как я могла так думать о Луси? Как я могла так думать о той, кто так заботился обо мне, с кем мне было так хорошо? Как я могла быть такой неблагодарной? Как я могла не любить Луси, которая так старается для меня? Как я могла не любить Луси, если Тристан сам виноват в том, что он узколобый кретин? Как я могла не любить Луси, если все слова Тристана на её счёт — клевета? Из-за таких вопросов ненависть с Луси перешла на ненависть к себе за то, что вообще сомневалась в ней. В конце концов, она же моя любовь, разве она может мне лгать?       В те циклы я часто смотрела на Тристана. И каждый раз, когда он бросал свой разочарованный взгляд в ответ, мне хотелось чуть ли не скрежетать зубами от отчаяния. Видеть, как мой единственный друг отвернулся от меня, было невыносимо. «Ты такая же, как и все остальные»— эта фраза то и дело всплывала у меня в голове. Такая же как и все, да? Отчего-то было горько это слышать.       Тристан — мой лучший друг и верный напарник, был во мне разочарован до глубины души. Тот самый Тристан, который принимал меня любой до Луси. Тот самый Тристан, который мирился с моим взрывным характером и научился извлекать из него выгоду для нас обоих. Тот самый Тристан, с которым мы по ночам шептали на ухо друг другу наши планы по реформированию Организации. Тот самый Тристан, с которым мы всегда были неразлучным дуэтом. Тот самый Тристан, который был рядом тогда, когда не было никого. Тот самый Тристан, который никогда мне не врал. Тот самый Тристан, который был для меня опорой, который был для меня роднее и дороже всех богатств мультивселенной. Тот самый Тристан, который был моим первым другом. Тот самый Тристан, который всегда умел поддержать диалог и у которого всегда было пару десятков историий. Тот самый Тристан, которому, в отличии от Луси, не потребовалось около пяти конфликтов, чтобы наконец принять мою точку зрения.       Придя к последнему выводу, я начала подозревать что-то неладное во всём происходящем. С одной стороны у меня был разочарованный во мне Тристан, который всегда был мне верным другом, а с другой — Луси, которая… Которая что? Придавалась страсти со мной а постели? Делала вид, что слушает? Ела со мной в столовой? Целовала на прощание? Проводила реформы, которые не особо-то и улучшают наше положение в долгосрочной перспективе?       Именно в этот момент мне начало казаться, что меня водят за нос. Но узнать это я могла только у двух существ. Первый — Тристан — отказался со мной разговаривать. Единственное, что он мне выдал — это полное яда: «может быть когда перестанешь кувыркаться со Стальной леди в постели, тогда и поймёшь». Злиться я на Тристана не стала из-за такого грубого заявления: его разочарование тушило любой мой гнев.       Вторым существом была Луси. Разговор у нас с ней состоялся вечером. Сначала я просто задавала вопросы по поводу Тристана. Потом я перешла к рассуждениям о точки зрения Тристана. Я помню, как Луси тогда пыталась закрыть тему, однако я была настойчива. Моя настойчивость привела к первому крупному конфликту после того, как мы начали сближаться. Тогда я впервые увидела, как в глаза Луси опять появился тот самый холодный расчёт, а её голос из нежных и тёплых лучей превратился в зимнюю метель. И в тот самый момент я наконец вспомнила: передо мною не Луси, а Луиза Де Саль — моя начальница, которую называют Дьяволом. Я вновь увидела в ней не Луси, а холодную расчётливую хищницу. Я вновь почувствовала себя неопытным новичком в сфере оппозиции, который поджимает хвост после выговора начальства. Я вновь почувствовала себя такой же маленькой, как и в тот цикл, когда она впервые заговорила со мной по поводу моей оппозиционной деятельности.       В ту ночь я лежала без сна на своей огромной кровати. В голове был бардак: разочарование Тристана накладывалось на поведение Луси. И если с первым всё понятно — я, по его мнению, предала наши идеалы — то вот с Луси… С Луси меня мучил вопрос: какая она — настоящая? Настоящая ли та, кого я ласково называю Луси? Или настоящая она — Луиза Де Саль, кого в Синклите прозвали Стальной леди? Настоящая ли та, кто целует меня и разделает со мной трапезу? Или настоящая Луси — это хороший манипулятор, который всё время водил меня за нос и собирал обо мне информацию, которую я так бездумно разбрасывала? Настоящая ли та, кто меня слушала с упоением, кто ласкала меня и кто потом расчёсывала мне волосы? Или настоящая Луси — это Стальная леди, которая тёрла руки до красноты, лишь бы смыть с себя прикосновения к моему телу? Настоящая ли та, для кого я была кем-то большим, чем оружием; кто видел во мне личность? Или настоящая Луси — это та, для кого я не более чем часть безликого стада?       Эти мысли сводили меня с ума. Мне не хотелось верить, что Луси — это не моя партнёрша, а манипулятор. Мне не хотелось верить, что наши отношения для неё ничего не значили; что не было никаких «Луси и Кат» — были лишь «начальница Луиза и её подчинённая Каталонес». Мне не хотелось верить, что меня, такую умную и рациональную, смогли одурачить лишь парой фраз, страстными касаниями и взглядами, брошенными "невзначай". Мне не хотелось верить, что Луси — это просто до невозможности идеализированный образ Луизы Де Саль, который я создала сама. Мне не хотелось верить, что меня водили за нос все эти циклы, практически не скрывая этого. Мне не хотелось верить, что лишь из-за желаний своего глупого сердца я предала всё, что строилось циклами!       А ведь мы с Тристаном друг другу клялись, что «нет ничего важнее двух вещей: нашей дружбы и нашей деятельности против Организации». Я помню, как мы с улыбкой всегда повторяли эту фразу… Хах, а ведь он соблюдал это правило, а я… А я поддалась как только пальцы Луизы забрались туда, где раньше не бывал никто. Я поддалась на эти лживые слова, на фальшивый интерес и касания через силу. Я поддалась очарованию Стальной леди и предала все наши идеалы — всё, что мы вместе собирали по кирпичикам все эти циклы!       Я поддалась и начала помнить лишь о страсти и любви, забыв свою борьбу, забыв о том, что действительно важно. Я помнила лишь о будоражащих нервы чувствах — не о своих идеях, не о нашей с Тристаном деятельности за правду, за справедливость. Я помнила лишь о поцелуях за углом и обедах вместе — не о Тристане, не о нашей оппозиционной деятельности. Я помнила лишь о подчинении в кровати — не о яростном сопротивлении, не о том, как я много циклов назад скандалила со Стальной леди, которая заставляет всех синклитовцев дрожать.       Я была такой глупой… Как я могла повестись на очевидную ложь и манипуляцию со стороны Де Саль? Как я могла променять нашу с Тристаном дружбу и свои идеалы на неё? Как я могла поставить чёртову Стальную леди выше нас? Это не укладывалось в моей голове. Я злилась и на себя, и на Луизу. Хотя нет, злилась я только на себя — а вот Луизу я возненавидела. Это произошло так внезапно и резко, что я чуть не упала с кровати, запутавшись в одеяле. Эта ненависть… Она заставляла меня дрожать и задерживать дыхание. Моё зрение расплывалось по краям, а я сама полностью пропотела в своей тонкой пижаме. Чувство, которое я испытывала было внешне похоже на страсть, только вот вместо тепла между бёдер меня била дрожь от ненависти. Это чувство обжигало мои внутренности, переворачивало все чувства, все воспоминания — там, где было нечто сокровенное и страстное осталась лишь похоть и грязь, а от когда-то цветущих чувств осталось лишь выжженное поле.       Какая же Стальная леди всё-таки сука! Она же просто… Она же просто игралась с моими чувствами! Для неё всё это никогда не имело значение, а я… Я ведь действительно чувствовала, я ведь действительно жила этим! Я жила нашими встречами, нашими разговорами, нашими поцелуями, нашей любовью… Точнее, моей любовью… Я жила и верила, что это всё по-настоящему… Но, конечно, для Стальной леди не имеют значения чувства того, кого она считает лишь оружием, даже не человеком. Я жила любовью и верила в неё, верила в нас, в меня и Луизу, а не лишь в себя. Я жила этими чувствами, этой страстью, этой романтикой — я откинула всё, лишь бы раствориться в этих приятных чувствах, в этих незабываемых будоражащих сознание ощущениях.       Утром я была на взводе. Весь день ходила мрачная, грубила коллегам и проводила в спортзале больше времени, чем проводят там обычно. Я была очень, очень зла. Но тем не менее я не могла ничего с этим поделать — ссор из избы не выносят. Да и кому я могу об этом рассказать? Меня не просто засмеют, назвав дамой лёгкого поведения — мне банально никто не поверит. Конечно, я талантлива и хорошо выполняю свою работу, но кто в здравом уме поверит, что такая холодная и расчётливая Стальная леди решит начать романтический отношения с рядовой сотрудницей? И кто в здравом уме мне почувствует, если такой исход был очевиден? Поэтому я пыталась подавить свою ненависть до вечера, направляя её не внутрь себя, а на предметы вокруг. В тот день я даже сломала пару тренажёров — настолько я была не в себе.       Наконец настало время вечера. Я пошла в уже знакомый мне вагон к Стальной леди. Она встретила меня с улыбкой, жестом показав место, где я могу присесть. Во взгляде была теплота, а в улыбке — что-то нежное, что граничило с заботой. Я подавила желание рассмеяться. Да как она смеет вести себя так, словно ничего не произошло?! Как она смеет вести себя так, словно я всё ещё наивная дурочка, верящая в её "любовь"?! Как она смеет продолжать свою игру после вчерашнего?! Как она смеет вести себя как заботливая и любящая партнёрша, когда она отняла у меня всё, что было мне дорого?! Как она смеет делать вид, что ей действительно не плевать на эти формальности, если всё, что её когда-либо волновало — информация об оппозиции, которую я могу ей предоставить?! Нет, я конечно понимала, что в её глазах не была кем-то равным, но считать меня чёртовой подстилкой, которая ради "любви" готова простить такое предательство и дальше давать себя использовать?!       Такая наглость вывела меня из себя. Я решила не любезничать и выдать всё как есть. Я кричала, размахивала руками, опрокидывала мебель и была готова даже достать оружие — настолько я была зла на Луизу за её обман. Сначала она была удивлена такому всплеску эмоций, но очень быстро это удивление сменилось раздражением — невесело, когда любимые игрушки ломаются, да, мадам Де Саль? Я помню, как она пыталась меня перебить своим холодным властным голосом, который обычно заставляет синклитовцев замолчать и боязливо сжаться, но я не просто не из робкого десятка — у меня напрочь отсутствуют тормоза. Поэтому попытки Де Саль меня перебить и взять разговор под свой контроль были для меня ничем иным как писком комара под ухом: раздражало так сильно, что хотелось прибить. Забавное, кстати говоря, сравнение, да и Стальной леди подходит: комары тоже пьют кровь и даже иногда приносят болячки, как и Де Саль — просто от её укусов не остаётся внешних следов. Не считая, конечно, частных случаев…       Но что-то я отвлеклась. Возвращаюсь к скандалу с Де Саль. Как я и говорила, меня вывело из себя поведение Луизы и я взбесилась: предметы полетели на пол; кофе пролилось; мои волосы выбились из прилизанного пучка от того, как часто я сжимала локоны между пальцев; мои крики и шаги из одной стороны комнаты в другую эхом отлетали от стен. Финальный аккорд в этой пьесе — попытка ударить Стальную леди. Я взяла её за воротник, притянула к себе и подняла руку, сжатую в кулак. Кожа перчатки заскрипела под стать скрежету моих зуб.       Собрав в кулак всю свою ненависть, разбитое сердце и разочарование от неоправданных ожиданий, я приготовилась ударить. Этот удар должен был стать болезненным для Стальной леди, может даже выбить зубы. В этом ударе я хотела передать ей всё то разочарование, всю ту боль, все те потери, которые мне доставила её "любовь". Я хотела передать ей то самое горькое чувство от осознания того, что разрушалось всё, что она так отчаянно хотела сохранить, что она строила с таким терпением, что она лелеяла. Я хотела передать ей то самое чувство потерянности от осознания того, что все её старания ничего не стоили, что все её усилия в итоге привели к разрушению, что от неё ничего не зависело. Но больше всего я желала подарить ей то ощущение безнадёжности, которое я почувствовала, когда наши отношения оказались лишь игрой. Я хочу, чтобы она почувствовала ту же потерянность, которую почувствовала я, когда любовь, в которую я вкладывала всю себя и ради которой я отказалась даже от лучшего друга, оказалась не более чем манипуляцией.       И вот, когда я, ослеплённая гневом, готовилась выбить этой суке зубы, она открыла рот и своим холодным твёрдым голосом произнесла: «Тебя никто насильно сюда не затаскивал».       Я замерла. А ведь действительно, меня никто не принуждал — я сама из раза в раз возвращалась в эту постель. Я сама из раза в раз шла к Луизе. Я сама из раза в раз выбирала её, эту манипулятивную сволочь вместо своего дорогого друга. Я сама из раза в раз предавала свои взгляды, забывала о своих планах, теряла бдительность и голову просто от одного нахождения с ней в одном пространстве. Я сама из раза в раз возвращалась к ней, чувствуя себя такой особенной, мол: «меня, из всех тысячи синклитовцев, услышали, именно меня!». Я сама из раза в раз возвращалась к ней; к чувствами, которые она у меня вызывала. Я сама из раза в раз возвращалась к сладким поцелуям, к тёплым касаниям, к любви, которая заполняла пустоту в груди.       Я сама из раза в раз возвращалась, желая, чтобы меня слушали с упоением, чтобы мне говорили лестные, но пустые слова и гладили по тыльной стороне ладони кончиками пальцев. Я сама из раза в раз возвращалась, желая найти любовь и покой, который я потеряла с того момента, как мне пришлось убить своих родителей. Я сама из раза в раз возвращалась, предавая свои идеалы и цели, о которых я так громко и безапелляционно кричала на весь Синклит. Я сама из раза в раз возвращалась, предавая свою личность, предавая Тристана, предавая нашу деятельность, наши планы ради сиюминутного удовольствия.       Я сама из раза в раз возвращалась, желая найти в Стальной леди стабильность, любовь и безопасность… Ха-ха-ха, ну разве это не забавно пытаться найти в Стальной леди то, чего не найти ни в одном уголке Синклита, ни в одном существе, ни в одном мёртвом мире, ни на одном задании? Разве это не забавно — пытаться найти в своей начальнице то, что не может позволить себе ни один синклитовец? Разве это не забавно — пытаться найти утешение в том, что является причиной страданий? Разве это не забавно — пытаться найти стабильность, если за пределами времени её попросту не существует, несмотря на свод правил и кучу протоколов?       Я сама из раза в раз велась на эту иллюзию: я сама себе придумала эту любовь, эту стабильность, это место, где я счастлива. Я сама из раза в раз велась на построенную собой же иллюзию, выдавая желаемое за действительное. Я сама из раза в раз выбирала красивую, но на деле лживую любовную историю с Де Саль вместо вполне реальных, но тяжёлых рассуждений о несправедливости Организации. Я сама из раза в раз выбирала верить в нашу вечную любовь, хотя Луиза никогда не называла наши отношения любовью — она даже никогда не называла меня подругой. Я была Каталонес, я была агентом, я была Кат — никогда не "любовь моя", никогда не Лайечкой, никогда даже не Лайетаной — лишь фамилией, лишь очередным агентом. И разве это обращение не говорит громче любых слов? Разве милая улыбка, тёплый взгляд и страстные касания могли говорить громче, чем короткое и лаконичное, но тем не менее всё ещё формальное "Кат"?       Это был идиотизм. Было глупо растворятся в своих чувствах настолько сильно. Было глупо видеть любовь там, где была лишь похоть и попытка привязать меня к себе, чтобы я не думала убегать в случае чего, помня о нашей любовной истории. Было глупо искать спасение в объятиях Стальной леди в целом: она всегда была такой — холодной и расчётливой. Её отношение не поменялось бы по отношению к одной из тысячи рядовых сотрудниц на ровном месте. Она бы не захотела просто так ходить со мной на свидание, дарить короткие поцелуи в губы, пока никто не видит, бросать короткие взгляды и делить со мной один смузи — я же всего лишь винтик, я же всего лишь агент. Всё, что она делала до этого момента было лишь игрой… И это до сих пор кажется мне странным. Как можно было с такой любовью относиться к той, кто был для тебя не более чем мусором под ногами? Как можно было любить так страстно, если я для Стальной леди лишь рядовая сотрудница, чью волю ей нужно было сломить, чтобы я оставила свои оппозиционные идеи? Как можно было слушать с упоением и смотреть на меня, как на свой мир, если для Стальной леди я была лишь источником информации — кем-то, чей язык можно было развязать парой лестных слов?       Если честно, это противоречие всё ещё не даёт мне покоя. И не давало покоя тогда, когда Луиза показала своё истинное отношение ко мне. Поэтому вместо яростного удара по носу я просто… Просто застыла, всё ещё сидя на её животе с сжатой в кулак ладонью. В сложившейся ситуации я действительно сама была виновата в том, что попалась на заботливо подготовленную Луизой ловушку, но тогда… «Тогда что это было?» «Ты о чём?»—в холодных глазах Де Саль мелькнул интерес, а расчёт сменился задумчивостью — я видела по её взгляду, как у неё крутятся шестерёнки в голове, пытаясь просчитать мои следующий шаги. «Что было между нами, если не любовь?»       Луиза замерла. Её холодный взгляд смягчился, любой расчёт и пренебрежение исчезли: я словно вновь смотрела на ту самую Луси, в которую глубоко и бесповоротно влюбилась. Я словно вновь смотрела на ту, кто меня любит: те самые острые черты лица, которые всегда смягчались, когда мы встречались взглядами; тот самый блеск в бирюзовых радужках, когда мы смотрели друг другу в глаза; та самая любовь, которая витала в воздухе просто от одного её присутствия. Я словно вновь оказалась километром ранее на том самом месте, где мы лежали в постели под одеялами, рассказывая друг другу истории, держась за руки под одеялом. Я словно вновь услышала смех, почувствовала тёплое прикосновение к своей щеке, услышала под ухом ровное сердцебиение своей любви. Я словно вновь была там — в том месте, где были лишь я и она, где существовали только мы, где было только наше здесь и сейчас, где не существовало ничего за пределами наших сцепленных рук и слившихся губ. Они, кстати говоря, всегда были у неё на вкус как сладкое вино. «Что было между, Луси?»—я спросила ещё раз. Де Саль продолжала молчать, смотря на меня напряжённым и в какой-то степени отчаянным взглядом: она словно не хотела ничего говорить, но хотела, чтобы я поняла. К сожалению для неё, я не умею читать мысли других существ — да и свои я иногда не могу—«Что было между нами, когда мы делили один коктейль? Что было между нами, когда мы вместе ужинали? Что было между нами, когда ты слушала меня с таким упоением? Что было между нами, когда ты смотрела на меня с теплотой? Что было между нами, когда ты держала меня за руку? Что было между нами, когда мы целовались в твоей постели? Что было между нами, Луси?! Что это, если не любовь?!»       Я чувствовала, что с минуты на минуту я лопну от отчаяния. Да, Луиза обозначила свою позицию в этом вопросе, но глупая сентиментальная я всё ещё цеплялась за наши фиктивные отношения. Я цеплялась за прошлое, цеплялась за её заминку, цеплялась за её сдержанность, пытаясь убедить себя, что здесь была любовь. Я цеплялась за все её прикосновения, за все её слова, за все пустые обещания — за что угодно, лишь бы доказать себе, что я была не единственной, в чьём сердце дыра после прямого доказательства настоящего отношения Стальной леди ко мне. Я цеплялась за совместные метры, за разговоры, за подарки и горячие обсуждения насущных вопросов — за что угодно, лишь бы доказать себе, что не всё так однозначно.       Я так сильно хотела верить в эту любовь; так сильно хотела верить, что не потратила время впустую в её объятиях; так хотела верить, что Тристан был не прав и что разрыв отношений с ним того стоил, но… Но это всё не работало, когда я пыталась вплести свои жалкие попытки спасти себя в суровую действительность. Это всё не работало, когда рядом с моей любовью было невысказанное, но вполне очевидное «ты сама виновата». Это всё не работало, когда горечь во рту была слишком сильной, чтобы можно было её игнорировать; когда давление в груди мешало дышать. Это всё не работало, когда моё сердце неизбежно шло трещинам. И можно подумать, что я драматизирую, раз готова сломать своей партнёрше череп из-за пары слов, но мы говорим о Стальной леди. В её случае слова «Тебя насильно никто сюда не затаскивал» ощущаются как вполне очевидный отказ от этой… Этой игры. «Между нами была только похоть»—сказала Луиза холодно, но не совсем уверенно. Я вздрогнула. «Ч-что..?»—я не могла тогда в это поверить. Ну какое «между нами была только похоть»?! У нас же были свидания, долгие поцелуи за углом, разговоры по несколько метров, нежные взгляды, тёплые касания — всё, что было у парочек. Почему она говорит об этом так небрежно?! Почему она выбирает такие пренебрежительные и уничижительные формулировки?! Этого же не может быть на самом деле — существа не ведут себя таким образом, когда им интересен лишь секс! «Между нами была только похоть»—твёрдо и уверенно повторила Луиза, словно ставя точку в наших отношениях—«Мне было интересно лишь твоё тело. Все встречи, разговоры и прикосновения за пределами постели — лишь формальность, чтобы ты осталась рядом»—я опустила свою руку, которую занесла над лицом Де Саль. Она безвольно упала вниз: горящая во мне ярость сошла на нет, словно на меня вылили ведро холодной воды. «Ты же всегда была такой сентиментальной»—продолжила Стальная леди с чем-то вроде насмешки. Её взгляд стал расформированным, словно она предалась каким-то воспоминаниям—«Тебе нужно было, чтобы всё было романтично, сладко: совместные приёмы пищи, долгие разговоры, взгляды, неформальные встречи — тебе нужны были доказательства моей любви. Тебе нужно было стать центром моего мира, тебе нужен был кто-то, кто мог бы подпитывать твоё итак раздутое эго».       Я встала с живота Луизы и попятилась назад. То, что она начинала говорить было неприятно слышать: я хотела услышать от неё объяснения, а не обвинения. Да, возможно здесь действительно была лишь похоть, но причём тут моя жадность, если именно Луиза давала мне то, о чём сейчас с таким отвращением ко мне говорит? Разве не она предлагала и давала мне всё это? Я ведь никогда ничего не просила, даже если моё сердце желало того, что Де Саль мне давала. «Я воспользовалась этим»—я вздрогнула от удовлетворения в её голосе. Обвинения Луизы казались мне беспочвенными, но при этом я не могла сказать ей об этом, словно мне сдавили горло. Не то чтобы мне хотелось продолжать слушать эти бреди — просто её отвращение было обжигающим: казалось, я могу сгореть заживо от неприязни в её голосе—«И не думай, что ты можешь кричать и топать ножкой, рассуждая о несправедливости и о том, что я тебя использовала. Разве можно что-то с меня требовать, если я никогда ничего не обещала?»—Стальная леди встала. Прямая спина, открытая, но при этом возвышающаяся поза, холодный расчётливый взгляд, острые черты лица — я словно вновь ничем не примечательная сотрудница Синклита, которой грозная Луиза Де Саль делает выговор, ярко намекая, что я должна прекратить свою оппозиционную деятельность, пока это не вышло мне боком—«Теперь же я не нуждаюсь в Вашей компании — я получила то, что мне было нужно»—я сделала шаг назад, затаив дыхание—«Уходите, агент Каталонес».       После этих слов мир словно застыл. Казалось, что остановилось не только моё дыхание, но и сам поезд — ничего не двигалось, ничего не дышало, ничего не существовало за пределами этого вагона, ничего не существовало за пределами этого Дьявола передо мной. Я застыла на месте, не зная куда себя деть: её слова ударили по больному — туда, где я доселе не подозревала, что может болеть. Дыхание перехватило, мои кулаки разжались, а стоять я продолжила только благодаря силы воли. Я чувствовала себя потерянной и использованной: я так сильно и отчаянно любила, вкладывала всю себя в наши отношения, отказалась от всего, что было мне дорогого и в итоге получила это?! Это было не просто несправедливо — немыслимо! Верней нет, не просто немыслимо — низко, чертовски низко!       И ладно бы всё оставалось на платоническом уровне, ладно бы она лишь манипулировала мной, ладно бы она проводила где-то границы, но нет, она воспользовалась мной по полной. Она взяла всё, что я ей предлагала и даже больше: моя правда, мои цели, мои желания, мои мечты, мои планы, моя оппозиционная деятельность, мои потери, мои чувства, моя душа, моё тело, моё сердце — Луиза взяла всё, что могла взять. И ей, возможно, не надо было брать всё, но она взяла и продолжала брать благодаря неустановленным границам, о которых мы не говорили и из-за которых создалось ощущение, что их нет вовсе; что мы наконец достигли той самой полной идиллии.       Вероятно, это перекладывание ответственности звучит инфантильно, но кто ещё виновен, если не Стальная леди? Она никогда не устанавливала границ, поэтому я никогда не считала нужным их соблюдать. Она никогда не называла наши отношения "любовью", но для меня действия говорили громче слов. Она никогда не менялась, но её маленькие бессмысленные действия казались мне уже огромными изменениями по сравнению с нежеланием менять устоявшийся строй Организации. Она никогда не афишировала наши отношения, но я считала это лишь условностью. Она никогда не высказывалась ни "за", ни "против" моих оппозиционных взглядов, но я воспринимала её молчание как знак согласие. Она никогда не сокращала расстояние до конца, но я воспринимала это просто как часть её — она же Стальная леди, для неё держаться чуть дальше это часть её образа.       Она никогда не… Хм, как занимательно: каждое своё размышление я начинаю с этой фразы. Она никогда не… Это значит, что она никогда чего-то не делала. А если человек никогда ничего не делал, то как его можно винить за то, что он продолжает этого не делать? Конечно, Луизе стоило сразу указать границы наших отношений, чего она никогда не делала, но разве я была лучше, полагая, что раз не запрещено, то разрешено? Разве я лучше, полагаясь на свои доводы, а не на то, что Луиза сама мне сказала? Разве я лучше, доверяясь своим фантазиям и выдумкам, вместо того, чтобы расспросить саму Луизу? Разве я лучше, разве я чище, решив не просто принять участие в игре Де Саль, но и не видя ни одного предупреждения? Разве тот факт, что я была слепа и сама додумала выгодную для себя реальность делает меня жертвой? Луиза же ничего не обещала — как я могу с неё что-то требовать?       Я не могла от неё ничего требовать: не было никаких обещаний, никаких договоров, никаких клятв, никаких слов о вечной любви — ничего не было. Я просто как дура развесила уши и повелась на очевидную ложь. А Луиза… Нет, она не виновата — не так, как я. Она ничего не обещала, ничего не предлагала — я сама всё додумала, я сама отдавала ей всё, даже если меня никогда об этом не просили. Не было никаких обещаний, никаких чётких ограничений, никаких подтверждений или опровержений.       И я действительно думала, что это и есть свобода, что это и есть идиллия, когда отношения выстраиваются с помощью чувств, а не слов. Я действительно думала, что настоящие отношения именно такие: чувственные, немногословные — такие, где растворяешься в партнёре и вашей любви, забывая о таких вещах как разговоры. Я действительно думала, что слова не обязательны в таких отношениях, какие были у нас. И в этом всём я забыла, что такие высокие чувства могут быть только у меня, что только я могу считать нас чем-то большим, чем ночным развлечением. Я забыла, что моё видение вещей — это лишь моё видение вещей, а не истина в последней инстанции. Я забыла, что могу ошибаться в своих суждениях. Я забыла, что отсутствие ответа — это не согласие. Я забыла, что мысли других существ мне не подвластны. Вероятно, я действительно слишком зациклена на себе, раз моё видение наших с Луизой отношений стало в моей голове истинным положением вещей.       Как итог, я просто дала собой воспользоваться и выставила себя дурой. И в этом нет ничьей вины, кроме моей. Я была неосторожна, эгоистична и эмоциональна: мне стоило смотреть на всё с холодной головой, а не поддаваться чувствам, совершенно забыв все причины, по которым я так ненавижу Стальную леди. Мне стоило сразу провести границу, стоило не отдаваться чувствам, совершенно забыв о своей деятельности. Мне стоило не позволять ей многого и самой не лезть — тогда бы я не была такой лёгкой мишенью. Или, как минимум, мы были бы в расчёте: воспользовались друг другом и ни у кого не осталось бы никаких долгов.       За пределами всех этих "стоило" у нас, конечно, нет никаких долгов друг перед другом, просто потому что Луиза мне ничего не обещала, но я всё равно чувствую эту жгучую обиду, эту несправедливость, эту боль, словно меня обманули, даже если на деле не было никаких обязательств. И я даже не знаю кого в этом винить: Де Саль, которая специально оставила себе пространство для манёвра, чтобы использовать, а потом, когда она заберёт у меня всё, она могла сказать что «не было никаких обещаний», или себя, чей разум был затуманен чем-то таким глупым как любовь. Одно я знаю точно — я начала ненавидеть Де Саль ещё сильнее с того дня. И, может быть, себя.       Помню, как, выйдя из ненавистного вагона, я долго сидела на своей кровати, размышляя. Мне было больно от того, что наша любовь оказалась лишь холодным расчётом и что меня обманули таким жестоким образом. Сказать, что Луиза упала в моих глазах — значит сказать ничего. Но сильнее всего упала я в своих собственных — это же надо было догадаться крутить романы со Стальной леди не из корыстных побуждений, а из чего-то такого глупого, как любовь, и действительно верить, что между нами было что-то большее, чем похоть и сбор информации! Надо же было догадаться позволить чувствам взять вверх над разумом и отказаться от всего ради врага! Это же надо было догадаться быть преданной, словно собака, по отношению к той, кто при любом удобном случае пнёт меня по почкам, чтобы я не тёрлась под ногами! И, как вишенка на торте, надо же было догадаться обижаться и чувствовать себя обманутой, когда обмана со стороны Луизы по сути то и не было. Я просто сама себе всё придумала, а потом сама и обиделась.       Да, я действительно тогда была глупа. И, хоть я и восстановила свои отношения с Тристаном и вернулась обратно к своей оппозиционной деятельности, эта ошибка всегда меня преследовала. Она преследовала меня во снах, где мы с Луизой были настоящей парой, где я действительно была любима, где наши отношения не были лишь спектаклем. Эта ошибка преследовала меня в дружбе с Тристаном, когда он молчал и неловко отводил взгляд, не желая со мной разговаривать на некоторые темы из-за боязни утечки информации или из-за чувства неловкости. Эта ошибка вспоминалась всякий раз, когда мой взгляд встречался со взглядом Стальной леди: он был холоден и ничего не отражал — такой, каким я его запомнила в нашу первую встречу. Эта ошибка вспоминалась всякий раз, когда я размышляла о своей оппозиционной деятельности.       Эта ошибка вспоминалась всякий раз, когда речь заходила о доверии. Помню, что каждый раз, когда мы касались этой темы, Тристан отводил взгляд. Он ничего не говорил, но эта тишина говорила намного громче слов, была намного острее любых ножей. В этой оглушающей неуютной тишине я слышала очевидное: «если ты готова променять меня на врага просто из-за того, что твои чувства взяли вверх, как я могу тебе доверять?». И он всегда был прав в этих суждениях — как мне можно доверять, если достаточно сделать вид, что любишь меня до гроба, как я тут же готова выкинуть все свои принципы и расстелиться под ногами ковриком? Как мне можно доверять, если пары лестных слов достаточно, чтобы эмоции взяли вверх над разумом? Как мне можно доверять, если показушного участия и романтичной романтики вполне достаточно, чтобы я переметнулась на другую сторону?       А самое-то мерзкое — это с циклами только усугубилось. И я говорю не про дружбу с Тристаном, которая стала до невозможности напряжённой и которая держалась лишь на старых воспоминаниях перед тем, как Тристана забрали в подвалы, а о том самом секретом задании. Да, я говорю о Стелле и… Вальдхаре. В тот раз я опять предала своих друзей, свои идеалы, свою борьбу и их доверие, убив.       В тот цикл я была не в себе: голова кружилась, в глазах — троилось, звуки были слишком громкими, а мысли слишком неуловимыми и громкими для моей больной головы. Я помню, как шаталась из стороны в сторону, словно пьяная, как лица и вагоны размывались перед моим взором, а мысли крутились вокруг событий, которые произошли много циклов назад. Именно в таком состоянии, когда я была крайне не в себе, мне дали задание. И я его выполнила.       Я выстрелила сначала в неё, потом… Потом в него. Я до сих пор помню всё до мельчайших подробностей с того метра. Я помню, как холодное оружие настолько правильно лежало в моей руке, что это заставляло череп пульсировать от очевидного диссонанса. Я помню, как в бункере было душно, а также пахло металлом и сыростью — так, как и должно пахнуть подземное убежище, где работает кучу фильтров одновременно. Я помню пару цветных костюмов в углу, помню сундуки в углу, помню компьютер, где можно было управлять бункером. Я помню ферму слизней, которых разводила Стелла, я помню кухню, я помню лабораторию, я помню стерильный и слишком белый медпункт, который пах спиртом. Я помню даже обстановку за пределами бункера: едкий воздух, ни одной живой души и вечная тень, которая легла на город.       Я помню тайную комнату, где расположился Вальдхар. Там всегда были бутылки, пустые консервы, доска с небрежным рисунком, который словно делал маленький ребёнок, и обгоревший медведь, который уж слишком ему нравился. В той комнате всегда пахло консервированными помидорами и вином — это место ощущалось родным и знакомым: там мы распивали алкоголь, делились историями, там с завидной регулярностью был Лололошка и жили мы с Вальдхаром. В том тайном и одном из многих помещений в бункере было слишком много воспоминаний, слишком много эмоций — я помню всё до последнего миллиметра. Та комната, без преувеличения, была самым близким местом к дому, которое у меня было за последние циклы. Там я не была штурмовиком, не была очередным винтиком в безжалостной машине Организации, не была агентом, чьи взгляды ничего не стоят, не была Лайетаной Каталонес — я была просто Лайей, я была человеком.       Та секретная комната в бункере — это не просто комната, это особенное для меня место. Там было всё, что было мне дорогого: друзья, воспоминания, мистер О'Флафферти и даже чёртов томатный суп — я любила в этом месте всё, это был мой дом. Но, думаю, не стоит напоминать, что я сделала со своим прошлым таким домом, да..? Что тогда, когда я убила своих родителей, что сейчас, когда я убила друга и коллегу, я так или иначе уничтожила свой дом.       Сожалею ли я об этом? Да. Сожалею. Ничто в этой вселенной и за её пределами не сможет описать мою скорбь по этому поводу. Ничто не сможет описать вину и сожаление, которые с каждым днём всё нарастают: я не могу есть, я не могу спать, я не могу спокойно ходит по Синклиту, не думая о них. Эти два существа — это не просто какие-то незнакомецы, лица которых я забуду через пару километров, это кто-то больший, кто-то важный. Они важны для меня, они любимы мной — и я не могу отделаться от ощущения грязи на собственных руках, на собственной душе, на собственном сердце. Они были мне дороги, а в особенности Вальдхар — и я думаю о них, о нём больше, чем должна. Я сожалею об этом сильнее, чем должна. Вина тянет меня вниз намного сильнее, чем должна. Я чувствую себя грязной от этого греха на душе намного сильнее, чем мне положено.       Я так сожалею, но мне вновь некого в этом винить, кроме себя. Мне некого винить в том, что я предала друзей ради сиюминутной хотелки. Мне некого винить в том, что я опять повелась на красивые слова Де Саль. Мне некого винить в своей потере, в своём сожалении, в очередных разорванных отношения, в очередном предательство. Мне некого винить в этом грехе, кроме себя самой. Ни отвязка, ни Стальная леди, ни излишняя качка поезда — ничто не является оправданием, никто не является ответственным лицом за это преступление, кроме меня самой. Я вновь оказалась беспринципной, слабохарактерной и ненадёжной, готовой за пустые обещания и свои собственные выдумки предать друзей. Я вновь оказалась подлой, ненадёжной и эгоистичной, ставя свои хотелки выше здравого смысла; выше доверия, которое так просто не заработаешь.       Я вновь наступила на эти грабли. Я вновь поверила Луизе и пошла убивать дорогих мне существ. Я вновь выкинула всю свою борьбу, все свои ценности, все свои взгляды в мусорку ради чего-то, чего мне бы никогда на самом деле не дали. Я вновь прогнулась, вновь показала, что ничем не лучше рядового штурмовика, что я такой же винтик как и все, что моя так называемая борьба ничего не стоила — я просто накидывала на себя пуха. Мои взгляды, мои цели — это никогда не имело значения, как только эмоции затуманивали мои суждения. Мои взгляды и цели в целом ничего не стоили, раз их так легко сломить; раз меня так легко сломить.       Вот я и вернулась к тому, откуда пришла — я во всём виновата. И это даже не самоуничижение, не низкая самооценка или ещё что-то — просто факт. Я виновата в том, что поддалась чувствам и предпочла тогда Луизу, навсегда подорвав доверие Тристана. Я виновата в том, что убила Вальдхара ради чего-то эфемерного и совершенно неважного в данном цикле, лишив Лололошку и себя друга. Я виновата в том, что из раза в раз возвращалась к Луизе и рассказывала ей всё, ставя под угрозу и себя, и всю оппозицию. Я виновата в том, что оказалась настолько слабохарактерна, что отказалась от своего мнения, от своих взглядов и так легко стала очередным покорным рабом Организации. Я виновата в том, что действительно поверила в то, что такая холодная и неприступная Стальная леди оттает из-за меня, такой особенной принцессы. Я виновата в том, что не была хорошей подругой не для Вальдхара, не для Лололошки, а потом и вовсе убила одного из них из-за своего эгоизма.       Я виновата в том, что и в этот цикл, и в тот я выбрасывала своё мнение в мусорку и прогибалась вновь и вновь. Я виновата в том, что из раза в раз забывала о своей борьбе и своих целях… Вероятно, это делает меня плохой подругой. И оппозиционеркой. И существом. И… И просто пустышкой, я полагаю. Просто… Просто если бы у меня действительно было мнение и оно действительно чего-то бы стоило, то оно бы так легко не забылось, верно? Если бы у меня действительно были какие-то взгляды, то я бы не отказалась от них как только на горизонте появилась Луиза со своими сказками о любви, верно? Если бы у меня действительно были какие-то цели, какие-то грандиозные планы и стремления, я бы не была такой покорной и податливой в руках Де Саль, верно? Если бы я не была той самой пустышкой, тем самым бесхарактерным винтиком, коих я всегда презирала, то Вальхар остался бы жив, а Тристан не гнил бы в подвале, верно?       Верно. Всё было бы по-другому, если бы моё сопротивление действительно чего-то стоило. Всё было бы по-другому, если бы мои слова не были просто красивыми лозунгами, за которыми скрывался лишь очередной бесхребетный трусливый винтик. Всё было по-другому, если бы я всегда руководствовалась разумом: не было бы подорванного доверия, не было бы бессмысленных свиданий, не было бы страсти без любви под простынями, не было бы разговоров, которые были скрытым допросом, не было бы чувства, что меня обманули. Всё было бы по-другому, если бы я была более преданной и имела бы более прочные взгляды: не было бы повторной отвязки, не было бы согласия с заданием Стальной леди, не было бы убитых друзей, не было бы разрушенной дружбы и вечной вины. Ничего бы из этих ужасов не произошло бы, если бы я не была такой доверчивой, наивной, глупой и эмоциональной.       Я такая… Глупая. И ветреная. И такая падкая на чужую любовь. Верней, на иллюзию этой любви — настоящей любви я всегда причиняла боль, то убивая, то подрывая доверие, то совершая непростительный проступок. Я всегда причиняла боль тем, кто любил меня больше всего… Хотя, что можно ожидать от винтика чёртовой Организации? Таким пустышкам, как я, незнакома любовь, незнакомо доверие, незнакома дружба — им ничего незнакомо, потому что они не полноценные личности, а лишь оружие. Таким сволочам как я, которые даже хуже робо-псов, незнакомы нежные чувства, незнакома преданность другим, незнакомы близкие отношения — им ничего не знакомо, потому что они лишь бездушные машины для убийств. У них нет чувств, нет сердца, нет любви — есть только слепая преданность Организации и игровой вагон, где можно впустую потратить пару метров. И у меня, как оказалось, их тоже нет, учитывая с какой лёгкостью я отказалась от всех, кроме Луизы.       Но, пожалуй, самое эгоистичное во всём этом — вина. Я сама во всём виновата, я сама довела всё до этой точки, я сама всё разрушила, но тем не менее это не мешает мне плакаться. Это, честно говоря, удивляет — я лишь машина, разве я могу плакать? Разве я, жалкая пародия на человека, могу плакать? Разве я могу сожалеть? Чувствовать вину? Разве я, часть безликого стада, могу ощущать нечто подобное? Это же прерогатива других существ — не штурмовиком без личности, а настоящих, реальных существ. Чувствовать — это их прерогатива. Я же должна быть обделена таким чувствами, но…       Но я всё равно плачу. Мне всё равно больно. Я всё равно испытываю негативные эмоции. Я всё равно плачу и чувствую удушающую вину, даже если виновата я сама. Я всё равно сожалею, даже если мои собственные действия привели меня к тому дну, где я сейчас. Я всё равно скучаю по Тристану, Вальдхару и Лололошке, даже если в нашем разрыве виновато моё предательство. Я всё равно плачу, когда чувствую запах вина. Я всё равно чувствую вину, когда смотрю на мармелад. Я всё равно грущу, когда смотрю на драконий фрукт. Я всё равно тоскую, когда вижу шарф в клеточку в толпе. Я всё равно сожалею и чувствуя себя глубоко виноватой, даже если мне стоило заранее думать о последствиях. Я всё равно хочу вернуть время вспять и не дать себе выстрелить, даже если я лишь бездушный послушный винтик системы. Я всё равно плачу, скучаю, сожалею, скорблю, хотя я всего лишь послушный винтик, безликая машина для убийств, оружие, часть стада — кто угодно, но не человек. Я не человек, поэтому я не способна любить, доверять, сожалеть, быть счастливой, плакать, чувствовать вину, быть преданной, гореть какой-то идеей, иметь мнение, отдельное от Организации — я безвольна и хороша только в слепом следовании чужим капризам. Однако я плачу и сожалею, как это сделал бы человек.       Интересно, почему так?