had a heart

Откровенно говоря, Юнхо не помнит львиную долю последних суток после того, как позвонил Минги вчера, вылетев из офиса компании. Юнхо молчал, даже «привет» выдавить из себя не смог, Минги беспокойно задавал бесконечно много вопросов, пока Юнхо не ответил всего одним — «приеду?», и после этого все было как в тумане. Он собрал вещи, почти вслепую надергав их с полок гардеробной. Застрял на балконе, держа створку окна ладонью и пытаясь отдышаться, глядя сверху вниз на ночные огни Сеула. Кажется, поел и досмотрел фильм, который не успел досмотреть днем, потому что его айфон начал разрываться от звонков и сообщений. Утром, едва показалось солнце, взял сумку, умылся, причесался, натянул толстовку, кепку и маску, доехал до вокзала, купил билет за наличку. Да, он помнит такси, помнит, как пахло в салоне, как мелькали за стеклом бездушные здания, и как потом мелькали совсем другие картинки, солнцем и небом подернутые, из окна поезда. В забегаловке рядом со станцией пахнет домашней едой, и Юнхо садится за маленький столик, вытянув под ним ноги, заказывает суп дня, но не съедает ни ложки. Так и уходит, оставив тарелку нетронутой, и владелица смотрит ему вслед, качая головой, когда над его головой второй раз, прощаясь, переливаются звоном колокольчики. Через десять минут удается найти человека, согласного подвезти его за край деревни — средних лет сердитого мужчину, который всю дорогу ругается со своей пожилой матерью по телефону, слишком резко дергая машину на поворотах. Дом, в котором теперь живет Минги, стоит у кромки леса, густого и темного, обнесенный высоким забором. Рядом вдоль узкой дороги стоят еще около десятка, но выглядят они заброшенными, нежилыми, половина покрыта гарью, а от части остались одни торчащие черные остовы. Минги говорил, лет десять назад тут случился пожар, и многие восприняли это как знак, уехали поближе к городу, решив не восстанавливать участки. Это понятно — природа красивая, но делать тут нечего. Не то чтобы Юнхо удается долго об этом подумать. В его голове вообще сейчас никакие мысли не держатся, как бы он за них ни цеплялся. — Вот это возьмите, — повторяет раздраженно и громко его водитель, и Юнхо недоуменно смотрит на него, протягивающего ему какой-то пакет, набитый непонятно чем. Он послушно берет его в свободную руку, не занятую сумкой с вещами. — Передайте Минги, да? Не хочу туда заходить. — Ладно, — отзывается Юнхо, делая шаг в сторону и давая ему выехать обратно на дорогу. Он остается один, и тут так тихо, что мысли у него снова становятся очень громкими, и только скрип входной двери их на мгновение глушит. Минги высовывается наружу, а потом видит его и широко улыбается. Юнхо должен бы сделать шаг, потом еще один, но его хватает только на то, чтобы сжать в руках вещи, выдохнуть и беззвучно заплакать. Минги ловит его у кромки забора, крепко обнимая, и тащит внутрь. — Ну-ну, — бормочет Минги, и Юнхо смешно от того, как неестественно ему дается утешение, но все равно плохо так, что рот распахивается в безмолвном крике, и он жмется к плечу Минги, всем телом вздрагивая от глупых, болезненно сильных рыданий, которые он не позволял себе все это время, но они вырвались наружу. — Пойдем в дом, — говорит Минги, когда Юнхо перестает колотить так сильно и получается восстановить дыхание. Трет его спину своей огромной ладонью, вверх-вниз, вверх-вниз, выглядя ужасно неуютно при этом. Юнхо смотрит на его растерянное, испуганное лицо, вытирая глаза, и смеется, спугивая птиц, примостившись на дереве рядом с оградой. Минги прижимает его к себе крепче. Хорошо, что этого никто не видит. *** — Здесь кухня и что-то вроде столовой, — рассказывает Минги, пока Юнхо бесцветной тенью следует за ним по пятам. — Я здесь все перекрасил и оформил под себя, но мебель оставил, восстановил по возможности. За такой антиквариат в Сеуле бы бешеные бабки отвалили, грех разбрасываться. Юнхо кивает, будто ему сейчас и правда есть до этого дело. Вежливости ради останавливается у массивного буфета, занявшего почти всю стену рядом с окном, проводит по блестящему от масла темному дереву пальцем. Доски пола скрипят, когда он переминается с ноги на ногу, не зная, что должен сказать. Отличная работа, Минги, тебе такое всегда здорово удавалось? Я не видел тебя три года, после того, как ты одним днем все бросил и уехал в эту глушь, ты правда хочешь поговорить про мебель? — Выглядит здорово, — в итоге произносит Юнхо неуверенно, но Минги этого хватает, чтобы довольно улыбнуться и махнуть рукой в сторону коридора. — На первом этаже еще три комнаты, — объясняет Минги. — В одной моя спальня, детскую я переоборудовал под гостевую, а третью старые хозяева использовали под кабинет, но он мне не нужен, так что я просто храню там всякое. Лучше не ходи туда без меня, там ужасный беспорядок, шага не ступить, чтобы что-то не упало на голову. Юнхо кивает, оглядываясь, но замечает еще одну, четвертую дверь, обшарпанную и с тремя щеколдами разного размера, прибитыми снаружи. — А это что? — спрашивает он, нахмурившись, и Минги замирает, начиная выглядеть очень неуютно. — Там подвал, — с неохотой говорит он, как будто этого факта достаточно, чтобы оправдать избыточное количество замков. — Туда без меня тоже не ходи. Много крыс, света нет, все ноги переломаешь. — Хорошо, — растерянно соглашается Юнхо, останавливаясь у гостевой спальни. — Мне сюда? — Да, — спешно подтверждает Минги, и Юнхо не может понять, показалось ли ему облегчение в его глазах. — Располагайся, отдыхай с дороги, поговорим обо всем попозже, ты ужасно устал, наверное. Я буду наверху в мастерской, приходи, когда захочешь. — Окей, — отвечает Юнхо, поворачивая дверную ручку. Минги ждет, пока он не зайдет в комнату, но об этом и о других вещах Юнхо подумает потом. *** Кое о чем не думать не получается. Комната не выглядит заброшенной, наоборот — ей явно часто пользуются. Нет пыли на окнах и запаха затхлости, зато есть едва уловимый аромат цветочных духов и забытая кем-то расческа на старомодном трюмо с тремя зеркалами напротив кровати. Постельное чистое, но Юнхо все равно не может избавиться от мысли, что здесь, наверное, спал не один человек до него, потому что Минги, может, и стал отшельником, но, видимо, это не мешало ему наслаждаться чужим обществом. В самом деле, стоило догадаться, иначе зачем еще ему обустраивать целую гостевую. Юнхо не злится на это, но вот то, что за три года Минги ни разу не пригласил его, кроме одного единственного раза, когда только заехал — почему-то царапает изнутри достаточно сильно, чтобы почувствовать раздражение. Юнхо казалось, что Минги ценит свое уединение, и поэтому сам никогда не поднимал эту тему. Это его проблемы, что ему так казалось. Юнхо мелочно выбрасывает расческу в маленькую урну под столиком и открывает окно, чтобы избавиться от навязчивого запаха. Дело не в том, что он ревнует. Минги встречался со многими, когда они еще жили в одном городе, и Юнхо это никогда особо не волновало, пока он его постоянно в своей жизни видел. Минги мог спать с кем угодно, но только к Юнхо он приходил, чтобы залечить свое разбитое сердце. Когда его бабушка попала в аварию, это Юнхо он позвонил, а не своей девушке, чтобы он довез его до госпиталя и был там с ним во время ее операции. Когда он получил свой первый контракт с картинной галереей, это Юнхо сидел с ним в ресторане на крыше небоскреба с вином и креветками, которые им обоим еще были не по карману. Когда Минги вдруг вздумал променять большой город на старый дом в умирающей деревне, это Юнхо он забыл рассказать о своем решении, позвонив ему спустя неделю молчания уже отсюда. Юнхо не удивился — Минги всегда был странным человеком, и понять его порой было сложно, но расстроился, что не узнал об этом раньше. Он не стал бы его отговаривать, но хоть попрощался бы нормально. — Да я не люблю долгих прощаний, — сказал Минги прерывистым, шелестящим голосом на другом конце страны. — Но мы все еще друзья, да? Будем созваниваться. Приедешь ко мне, когда всего станет слишком много. — Конечно, — ответил Юнхо. — Но, наверное, даже раньше. И он правда собирался доехать, но Минги больше не звал, а Юнхо слишком увлекся своей жизнью без него, заполнив ее до предела, лишь бы не думать о том, что без Минги ему это все не особенно и нужно. *** Юнхо заканчивает разбирать вещи, просто вывалив их все на кресло в углу спальни. Ему бы вздремнуть, выдохнуть, но он ворочается целый час, представляя себе, как могла выглядеть та, чье место он так бесцеремонно занял, а потом сдается, напяливает тапки и сердито глядит на себя в одно из зеркал. Отражение выглядит откровенно погано — глаза красные от слез и опухшие, тени под ними размером с кратеры, волосы спутанные, лежат как попало. Он закрывает один глаз ладонью, высовывая язык, и теперь зеркало над ним будто бы глумится. Будь Юнхо бодрее, наверное, разбил бы его к чертовой матери, купил бы Минги новое. Яркое дневное солнце не щадит его, все недостатки подсвечивая. Он ненавидит себя таким видеть — слабым, изможденным, жалким. Такие его фото, наверное, произвели бы не меньший фурор в соцсетях, чем те, которые слили по всем новостным сайтам вчерашним утром. Раньше его называли Сеульским Принцем, манерами и безупречностью восхищаясь. Теперь смакуют то, как выглядит его шея, мужской ладонью обхваченная. Ничего удивительного, что с ним это случилось. Юнхо почему-то решил, что медиа — его друзья, а такую ошибку в их бизнесе совершать непозволительно. Люди хуже гиен, когда им скучно, а скучно им всегда, и им без разницы, смотреть дораму или на то, как рушатся публично чьи-то жизни. Юнхо просто не думал, что когда-либо окажется по эту сторону, и ему от себя тошно. — Надеюсь, тебе не пришлось выгонять свою девушку только из-за моего приезда, — не удерживается Юнхо от ядовитой ремарки, плохо замаскированной под мягкое участие, когда поднимается на чердак, просторный и залитый солнцем. Здесь пахнет совсем как в квартире Минги, когда он еще снимал апартаменты в Сеуле — краской, реагентами, деревом, мокрыми кистями. Юнхо часто оставался у него на ночь, потому что у Минги дома всегда было уютно, и ему нравилось завтракать с ним вместе, смотреть, как он смеется, случайно проливая кофе на и без того перемазанную скатерть, отправлять его в постель после бессонной ночи, чтобы тихо собраться и уйти на очередной кастинг, подобранный компанией. В этом доме уюта нет, но Юнхо винит в этом три года, что они провели порознь. Хотя Минги и выглядит ровно так же, и на его спину, когда он работает, Юнхо смотрел столько раз, что мог и сам нарисовать бы по памяти. Разве что волосы отпустил и собрал в небрежный хвост, чтобы в глаза не лезли. А так, даже пятна от красок на его руках будто бы на том же месте. Юнхо от этого узнавания лишь неприятнее становится. Минги оборачивается на него, недоуменно нахмурив брови, и отвечает: — У меня нет девушки. Ну да, думает Юнхо, конечно. Он не хочет представлять, о чем еще Минги выбирает ему не рассказывать, и просто садится на пол, прижимаясь к стене спиной, чтобы, как раньше, составить Минги безмолвную компанию, пока солнце не сядет, и он не оторвется, наконец, от холста. *** Его лица касаются холодные мокрые пальцы, проезжаясь по щеке, и Юнхо вздрагивает, просыпаясь. Он не помнит, что ему снилось, но ощущение липкого ужаса сковывает его тело, и паника только становится сильнее, когда он смотрит на Минги и видит стоящего за ним обнаженного человека, обнимающего его со спины. С человеком что-то не так, и Юнхо совершенно не хочется узнавать, что. Инстинкт самосохранения кричит ему, что нужно отвернуться, но он не может. Мышцы накрывает странной тяжестью, и единственное, что продолжает работать — его сердце, болезненно бьющееся о ребра. Он пробует окликнуть Минги, когда видит, как локти человека расходятся в стороны, а руки давят на горло. Не выходит издать ни звука. Минги хрипит, бьется в судорогах, сбивая ногой столик, на котором лежат его материалы, роняя холст. Юнхо рвется, как может, вот только это бессмысленно. Минги обмякает, кулем валясь на пол, и человек смотрит на его тело с какой-то странной растерянностью. А потом оборачивается. *** — Похоже на сонный паралич, — говорит Минги, наливая ему чай. Пахнет травами, мятой и ромашкой, а еще ягодами. Чайник в руках Минги выглядит совсем крошечным, но Юнхо смотрит на его пальцы, вспоминая, как они подрагивали, когда Минги только что умирал на его глазах, и не может отвести взгляда. Когда он пришел в себя, Минги сидел перед ним на коленях и держал за плечи. Его лицо было таким напуганным, но вряд ли больше, чем у Юнхо. Минги сказал, что Юнхо начал истошно кричать во сне и не переставал, а еще очень долго не просыпался. Минги обнял его, а Юнхо был слишком шокирован, чтобы не обнять его в ответ, и вот они сидят на кухне, и Юнхо крутит кружку вокруг своей оси, царапая деревянный стол, и пытается убедить себя, что это все ему привиделось. Минги прямо перед ним, живой, заботливый, как курица-наседка, раздражающе взволнованный. Все в порядке. С ними все в порядке. — Наверное, из-за стресса, — рассеянно отвечает Юнхо, отворачиваясь к окну. Солнце давно зашло, но горит теплый светильник в углу комнаты, с улицы пахнет сыростью и мокрой травой, и дерево под его пальцами — твердое, настоящее, осязаемое. — Тебе просто нужно поспать, — предлагает Минги, не отводя от него внимательного взгляда. Даже слишком внимательного, как будто он знает о Юнхо то, чего он сам не знает, но, наверное, это просто воображение решило разыграться, взбудораженное кошмаром. — Да, — помолчав, выдыхает Юнхо, и отпивает из чашки отвар, терпкий и горький. Вкус застывает на языке, а внутри разливается тепло, и это заземляет его достаточно, чтобы перестать в своей голове метаться и поверить, что он в реальности. — Прости, Минги. — Не надо извиняться, — хмурится тот и протягивается через стол, чтобы сжать ладонь Юнхо успокаивающе. — У тебя было несколько очень тяжелых дней. Завтра будет лучше. Минги врет бессовестно, и поэтому Юнхо ему не верит. *** На его спину что-то давит, неудобно меж лопаток твердым упираясь, и Юнхо сквозь сон тянется рукой назад, задевая пальцами холодное, скользкое, мерзкое. Замирает, переставая дышать, когда оно шевелится, впиваясь в кожу под тонкой тканью футболки пальцами. Ему чудится дыхание около его уха, чудится вес чужого тела рядом, запах могильной грязи. Он закрывает глаза и заставляет себя не думать об этом, и сердце стучит все медленнее, когда его усталый рассудок с присутствием гостя в постели почему-то смиряется. В лицо бьет ветер, когда он, проморгавшись, понимает, что стоит у распахнутого окна на балконе своей сеульской квартиры. Даже отсюда слышны звуки трафика снизу, автомобильные гудки, крики людей. Стекло холодит ладонь, и Юнхо чувствует боль, сковывающую его тело, так сильно, что хочется согнуться, к животу руки прижимая. От нее не отвлекает ни холодный воздух, ни шум города, ни навязчивая трель дверного звонка, который не затыкается ни на секунду, сводя его с ума. Его тошнит, когда он вспоминает, с какими лицами смотрели на него представители компании, когда он подписывал бумаги о расторжении контракта. Люди, которые ехали с ним в лифте. Охранник на рецепшене, с которым Юнхо всегда так дружелюбно здоровался и передавал подарки для его дочки три года подряд на каждый ее день рождения. Теперь на него все так будут смотреть? Это не конец света, но ощущается, как конец жизни — Юнхо все на свою карьеру поставил, почему-то решив, что если он будет достаточно обходительным, приятным и вежливым, никому не захочется разрушить то, что он построил. Он думал, что если будет безопасен и кроток, его славу никто не захочет забрать. Он много чего думал, но не там, где надо, и теперь эти поганые снимки увидят не только незнакомцы, но еще и его родители и родственники, их соседи, его любимая школьная учительница и девушка-кассир из супермаркета, где он каждое утро покупает кофе. И Минги. Минги, которому Юнхо не позволял себя пальцем трогать, даже когда им обоим этого хотелось. От которого он убежал посреди ночи домой, несмотря на шторм, потому что Минги решился его поцеловать, а Юнхо это понравилось. С которым они дружили потом еще долгие годы, которого он держал рядом, но не подпускал слишком близко, издевался над его любовью, потому что знал о ней, но боялся, что она закончится, стоит загореться зеленому свету, и… Минги, который решил за них обоих и перестал быть частью его жизни. К которому он завтра поедет, пристыженный, разбитый и жалкий, чтобы продолжить над ним издеваться. Ветер бьет в лицо, но недостаточно сильно. Юнхо прожил жизнь и потерял ее. Юнхо перегибается через окно, глядя вниз, и ему почему-то не страшно. Дверной звонок снова начинает трещать, царапая по его разгоряченному стыдом и виной разуму. А он точно связывался с Минги? Почему он не помнит, о чем они говорили? Входная дверь содрогается от удара. Кто-то кричит. Юнхо делает глубокий вдох, и дает своему телу под тяжестью перевеситься вниз и совсем соскользнуть с оконной рамы. Ему не страшно, но дискомфортно — от падения кровь давит в виски, тело напрягается полностью, готовясь к столкновению. Все происходит так быстро — он вытягивает руки, зачем-то пытаясь за что-то зацепиться, сбивает костяшки в кровь о торчащие из стены кондиционеры. Ему кажется, что все кончится через секунды, и он не успевает даже осознать, что наделал. От удара о землю из него вышибает дух, больно так, что он кричал бы, не будь у него сломана шея. Остается потерпеть всего немного — но боль не уходит, становится только острее, а перед глазами ничего, кроме темноты и дергающихся ярких вспышек, нет. Это неправильно, думает он вдруг, прорываясь сквозь шок, этого не было. Упади он с такой высоты, от него вообще ничего бы не осталось, кроме пятен на асфальте и забрызганной кровью и мозгами одежды. Юнхо — трус во многом, особенно в важных вещах, но себя он не стыдится, он не стал бы этого делать, он об этом даже не думал. Если уж на то пошло, он больше злится, чем себя ненавидит, так почему он здесь? Почему он не может проснуться? Зрение возвращается к нему, и прямо над его лицом проявляется чужое, которое кажется ему до нервной дрожи знакомым. Большие, широко распахнутые глаза. Детские черты лица. Любопытный, но холодный взгляд. Человек утыкается пальцем в его щеку с низким гортанным смешком, и давит, пока не прорывает плоть насквозь, язык Юнхо ногтем задевая. К крови во рту присоединяется едкий привкус земли. И Юнхо все еще больно, но к этому примешивается кое-что еще, от чего он себя чувствует совсем дурно. Ему это нравится. *** — Я уезжаю, — решительно сообщает Юнхо, заходя на кухню и швыряя на пол свою сумку. Минги замирает и оборачивается на него, переставая помешивать омлет, который пахнет так вкусно, что собственные слова вдруг кажутся Юнхо бредовыми. Солнце только начинает вставать, рассеянными лучами освещая темную кухню, и все, что он пережил этой ночью, на мгновение отступает, но возвращается, холодом сковывая его легкие. — Ты не можешь, — отвечает Минги. Лицо у него становится странно упертое, взгляд — пустой и обиженный. — Ты только приехал. Мы не виделись три года. Юнхо кажется, что им снова по пятнадцать, и он уехал домой со своим напарником по теннису, забыв написать, а Минги прождал его у школы почти до ночи. Тогда Минги не разговаривал с ним две недели, пока Юнхо не притащился к его дому с магнитофоном и орущей из него песней про дружбу. Сейчас он смотрит на него не менее оскорбленно, сжимая в руке лопатку, и Юнхо становится от этого ужасно неуютно. — С этим домом что-то не так, — оправдывается Юнхо, хотя, вроде как, и не должен. — Минги, со мной никогда такого не было. Это жутко. Мне это не нравится. Минги поджимает губы и снимает сковородку с плиты, раздраженно шагая с ней к мусорному ведру. — Погоди, ты что?.. — не верит своим глазам Юнхо, но машинально бросается вперед, хватая его запястье и не давая выбросить еду. — Ты чего творишь? — Ну ты же уезжаешь, — бормочет Минги сердито, глядя на него исподлобья. — Значит не так уж это и нужно. — Ты меня не слышишь, — злится Юнхо, сжимая его запястье сильнее. — Я опять не мог проснуться. Я умер во сне, Минги. Это было слишком… Ощущалось совсем как… Он замолкает, растерянно осознавая, что даже слов подобрать, чтобы объяснить, насколько этот кошмар был неправильным, не может. Его пальцы расслабляются, и Минги от неожиданности опускает руку, задевая бедро Юнхо раскаленным краем сковородки. — Черт! — восклицает Минги, тут же роняя ее на пол. Юнхо сжимает зубы, сдерживая крик, и просто смотрит на подпаленную ткань брюк, чувствуя, как расплывается острая, настоящая боль по обожженной коже. Минги подрывается в сторону, к холодильнику, доставая из него спрей от ожогов, и застывает напротив, не зная, что делать дальше. — Дай сюда, — не выдерживает Юнхо, и сдергивает вниз штаны, садясь на стул и встряхивая спрей, прежде чем выдавить пену на рану. Это все так нелепо, что у него уже ни злиться, ни бояться сил не остается, и он просто откидывается на спинку, вывернув голову к потолку и медленно выдыхая. — Юнхо, прости, я… — виновато произносит Минги, зарываясь ладонью в отросшие волосы на затылке. А когда продолжает, то Юнхо чудится в его голосе непривычная твердость. — Я все исправлю. Не уезжай. Юнхо даже ответить не успевает, как Минги выскальзывает в коридор, а потом он слышит, как одна за другой щелкают щеколды. Хлопок двери, приглушенный звук шагов по лестнице — и тишина. Минги возвращается через полчаса, бледный и промокший, но ничего не говорит, молча поднимая с пола сковородку, собирая вывалившуюся из нее еду салфетками в мусор и начиная готовить заново. Юнхо остается на завтрак, на обед и на ужин. Ночью ему ничего не снится. *** На следующий день Юнхо кажется, что он готов зайти в свои соцсети и увидеть, что о нем говорят люди. Проблема в том, что сделать он этого не может — связи нет, а на вопрос об интернете Минги неопределенно пожимает плечами и отвечает: — Ловит только на крыше, мы считай как в овраге, сеть не добивает. Я могу показать, как туда залезть, если хочешь. Юнхо забирается по наружной лестнице наверх, устраиваясь на козырьке над чердаком. Минги вырубил сверху окно, чтобы в мастерской было больше света, и отсюда Юнхо видит через стекло его спину, прямую и неподвижную, летающие над холстом руки. Черепица быстро нагревается от солнца, и Юнхо тихо ругается на себя, что нацепил шорты, а не брюки, потому что кожу обжигает, когда он соприкасается голыми ногами с поверхностью, но сделать с этим уже ничего не получится. Ловит даже здесь очень условно. Когда Юнхо обновляет свой твиттер, чтобы изучить новостную ленту, с трудом прогружается даже текст, что уж говорить о фото, и он не может не думать, сидел ли здесь так же Минги, пытаясь понять, что у него случилось. Хватило ли ему терпения дождаться, когда откроются фото. Видел ли он их? Что он о них подумал? Минги свои отношения от него никогда не скрывал, а вот Юнхо оберегал эту часть своей жизни от него так ревностно, что любой счел бы его девой Марией, хранящей верность одному только Богу. Конечно, таким он не был — просто решал свои проблемы не теми способами, к которым обычно прибегали люди, когда им становилось одиноко. Юнхо ходил в закрытые клубы, к проверенным хостам, из тех, где ты оставляешь телефон на входе и теряешь карьеру, если хоть словом обмолвишься о том, что там происходит, за пределами вечеринок. Это конкретное место считалось предельно безопасным, его посещало много випов, и скандал после слива сейчас точно поднимется значительный, но Юнхо от этого не горячо и не холодно — его карьера всяко уже уничтожена. Хотя ему сложно не задаваться вопросом, почему именно на него пал выбор нарушителя. Это кажется ужасно несправедливым, ведь он никому ничего плохого не сделал. «Тайная жизнь небожителей». «Порочные забавы Чона Юнхо: что скрывалось за его невинной улыбкой?» «Ночь удовольствий ценой многообещающей карьеры: эксклюзивный комментарий от представителей компании». Под каждой статьей такие бурные обсуждения, что Юнхо окончательно перестает воспринимать происходящее реальным, пролистывая тред за тредом. Собственное имя ощущается незнакомым, мнения людей, даже высказанные в грубой форме — логичными, обоснованными. Конечно, с публичностью приходит ответственность. Конечно, Чону Юнхо стоило больше думать о своем имидже и о том, какой удар этот скандал нанесет по его фанатам. Половина из них — школьники, как он мог себе позволить сделать то, что сделал, да еще и попасться? Отвратительно. Недальновидно. Глупо. Как он вообще умудрился стать таким востребованным актером со столь низким уровнем сознательности? Постойте, возражают другие, конечно, это шок, но он не нарушил ни одного закона. Более того, сам стал жертвой преступления — неужели мы будем игнорировать факт нарушения неприкосновенности частной жизни? Это было закрытое мероприятие, не то чтобы Юнхо занимался этим публично. Тревожный симптом для нашего общества. Пожалуйста, не распространяйте эти фотографии. — Ха, — не выдерживает Юнхо, и с трудом справляется с порывом швырнуть телефон прочь. Он не знает, на что он надеялся. Солнце печет голову, кусает за плечи через ткань футболки. Он бросает взгляд вниз, на Минги, не ожидая, что тот перестал рисовать и разглядывает его в ответ, вывернув вверх голову. Юнхо морщится, демонстративно выключая экран телефона, под одобрительную улыбку Минги. Хватит с него этого парада лицемерия. Он спускается вниз, чуть не промахиваясь ногой мимо ступеньки посередине лестницы, и это пугает его куда больше осуждения от незнакомцев в интернете. Дом встречает его приятной прохладой и полумраком, несмотря на распахнутые везде шторы. Юнхо идет в свою комнату, выуживая из кучи вещей на кресле потрепанную книгу, которую он не мог дочитать уже год из-за загруженного расписания. Собирается подняться к Минги в мастерскую, но останавливается в коридоре, когда ему чудится, что он слышит скрежет за одной из дверей. Крысы, врет он себе. Смеющиеся, скулящие, огромные крысы. *** Дни идут своим чередом — Юнхо отсыпается, без происшествий и снов, читает сначала свою книгу, потом одолженные у Минги, загорает на крыше, раз уж ему больше не нужна белоснежная кожа и одобрение поехавших на стандартах красоты незнакомцев. На его щеках проступают веснушки, и Минги часто застревает на них взглядом, когда они сидят за столом вместе. Готовит всегда Минги — у него это хотя бы получается. Один раз Юнхо проснулся раньше, решил его удивить, пожарив яичницу, и это у него, конечно, получилось, но он рассек себе палец, когда резал овощи, и залил своей кровью и их тарелки, и слишком хорошо впитывающее дерево кухонной столешницы. — Как ты жил один, и почему ты не умер? — ворчливо спрашивает Минги, перебинтовывая рану. Юнхо пожимает плечами, но позволяет себе бесстыдно пялиться на то, как Минги разрывает бинт зубами, а потом протянуть к нему руку и пальцем стряхнуть с его нижней губы остатки белых ниток. Ему не нравится, как дергается от него Минги, когда он это делает, каким тяжелым, темным становится в этот момент его взгляд. Жара становится сильнее с каждым днем, и хоть кошмары его больше не беспокоят, Юнхо все равно просыпается весь мокрый — в его комнате ужасно душно, даже если он закрывает плотные шторы днем и оставляет окно открытым. Иногда он ворочается полночи, пытаясь заснуть, потому что за стеной, в комнате Минги, ему чудятся какие-то звуки, но он никогда о них не спрашивает, как и о том, что Минги начинает выглядеть болезненно бледным и изможденным — совсем как Юнхо, когда только сюда приехал. Юнхо почему-то чувствует себя виноватым, хотя он и не просил Минги ни о чем, но молчит, продолжая наслаждаться своим затянувшимся отпуском. Гостей у Минги и правда случается много — несколько раз на неделе к нему приезжают из деревни, передать продукты и другие нужные вещи. Юнхо встречает их у ворот, забирая пакеты и передавая деньги, и старается не думать о том, почему они так странно на него смотрят. Раз в месяц, как успевает узнать Юнхо, до дома Минги добирается специальная грузовая машина — так он передает законченные работы своему агенту, чтобы та реализовала их на аукционе или передала напрямую заказчику. Минги работает много, никогда не сидит без дела, и хотя бы за это на него Юнхо перестает злиться, потому что, наверное, Минги и правда забывал звонить, а не делал это нарочно, не желая ни слышать Юнхо, ни знать его. Они ведут себя так, словно этих трех лет не было, и Юнхо это сначала нравится, а потом начинает сжирать изнутри, пока ничего, кроме его жалкого самовлюбленного эго и не остается. Он забывает накидывать полотенце, выходя из душа, и Минги нарочно на него не смотрит, продолжая заниматься ужином. Он трогает себя ночами, не запрещая себе громких стонов, и Минги нарочно начинает задерживаться в мастерской, но сжимает на своей чашке пальцы, когда Юнхо слизывает с кончика ножа остатки сливочного масла и довольно урчит, зажмурившись. Юнхо кусает губы, и Юнхо таскает его футболки, которые вечно с одного плеча падают, и Юнхо перестает поддевать под них шорты, на кресле на крыльце лениво разваливаясь, вытянув вперед свои длинные ноги, и он делает столько всего, что на месте Минги уже давно себя выгнал бы. Но Минги терпит — нарочно, не иначе, и все равно относится к нему с лаской, заботой и равнодушием. Будто Юнхо — ребенок, которому нельзя потворствовать, самонадеянный и глупый. Грязный, нелепый, чаще потешный, чем по-настоящему раздражающий. Существо за подвальной дверью смеется над ним все громче. *** Юнхо сидит на постели Минги, обхватив колени ладонями. Он смотрит на пол пристыженно, чувствуя, как расплывается на ушах краска, безжалостно спускаясь до шеи, с каждым резким словом, направленным в его адрес. Минги отчитывает его грубо и яростно, и от того обиднее, что справедливо. Минги приютил его, когда весь остальной мир отказался, поддерживал, кормил, вытирал сопли, а чем отплатил ему Юнхо? — Как тебе в голову вообще пришло, что это хорошая идея, Юно? — возмущается Минги, кивая на его полностью обнаженное тело. Юнхо краснеет только сильнее, скрещивая ноги и сводя вместе руки, чтобы прикрыться. — Тебе нравится делать мне больно? Или ты просто хочешь вспомнить, как это — быть шлюхой? Юнхо вздрагивает, как от пощечины, вскидывает вверх голову, ошарашенно на Минги уставившись. Тот никогда таких слов не использовал, и уж точно не по отношению к Юнхо, но все встает на свои места, если представить, что фото Минги и правда видел. Ему не страшно Юнхо трогать, ему тошно, раз уж он узнал, что Юнхо на самом деле нравится. Минги так зол, так сердит на него, что Юнхо не по себе становится, а по позвоночнику поднимаются ледяные мурашки. — Моей любви тебе всегда было мало, я знаю, — обманчиво ласковым, учтивым тоном мурлычет Минги, наклоняясь к его лицу ближе. Шепчет на ухо, тихо и жестоко. — И я всегда знал, как ты любишь трахаться. Ты считал, наверное, я не в курсе, как часто ты раздвигаешь перед незнакомцами ноги. Приходил ко мне, строил из себя невинность, а у самого бедра дрожали от того, как хорошо тебя выдрали. Прятал следы под одеждой, такой аккуратный, такой скучный, такой застегнутый. Хранил свои затраханные фото в запароленной моим днем рождения папке — так хотел, чтобы я нашел? Хотел, чтобы узнал, кто ты? Я знал всегда, Юно, даже когда ты оттолкнул меня после нашего первого поцелуя. Тебе хотелось языком в мой рот залезть, и ты почти это сделал, возбудился и перепугался. Что я не такой, как ты. Как думаешь, я такой, как ты? — Нет, — оскорбленно выдыхает Юнхо. Конечно, нет. Минги смеется, отстраняясь, и Юнхо начинает злиться. Какого черта он ему читает лекции о морали, кто ему дал право осуждать, когда он сам далеко не целомудренная монашка? Юнхо щурится, цедит ядовито, не сдерживаясь. — Ты еще хуже. — Что? — выгибает бровь Минги, и взгляд у него становится такой пронзительный, что Юнхо стоило бы заткнуться, но он не может, слишком долго не давал этим словам выйти наружу, даже думать об этом боялся, кроме вечеров, когда бутылки вина для одного ему оказывалось слишком мало. — Ты меня бросил, — шипит Юнхо, забывая о том, что его тело и лицо всегда должны выглядеть красивыми. Ему не до этого сейчас, и пусть он будет уродливым, какая разница, если Минги о нем и так ничего хорошего не думает. — Когда уехал в Сеул без меня. Когда полгода на звонки не отвечал. Когда переносил встречи — зачем, если ты все равно сдался? Что я тебе сделал тогда, чтобы вычеркнуть меня из жизни? Что я тебе сделал сейчас? — Ты серьезно? — спрашивает Минги, имея наглость выглядеть ошеломленным. — А что, я должен был, как собака, сидеть у твоих ног и ждать, когда тебе хватит смелости меня погладить? Ты сам сказал, что после школы наши пути разойдутся, вот я и помог тебе немного. Я злился, Юнхо, я не хотел тебя видеть. — Тогда? — Юнхо прижимает колени к груди, игнорируя, как стучит от боли сердце. — Всегда, — выдыхает Минги, вдруг с нескрываемой злостью пихая его и роняя на кровать. Он раздвигает коленом Юнхо ноги, нависая над ним всем телом, и в этот раз Юнхо не собирается прикрываться — пусть смотрит. — Так чего ты все еще здесь? — улыбается Юнхо так отвратительно, как может, и видит тот момент, когда внутри Минги что-то ломается. — Хороший вопрос, — говорит тот, а потом сжимает руки на шее Юнхо, сдавливая с силой. — Это и правда пора заканчивать. Тебе же такое нравится, да? Юнхо не может ответить — хрипит издевательски, хотя становится только больнее, и не от того, что он умирает. Минги смотрит на него с такой ненавистью, какой он не заслуживает, сдавливая его горло сильнее. Воздуха не хватает. Руки Юнхо взлетают вверх, когда он пытается оттолкнуть Минги от себя. Это неправильно. Минги бы никогда такого не сделал. Минги бы никогда не сказал и половины того, что с его языка слетело. Юнхо никогда не забрался бы в его кровать голый, потому что он — плохой человек, но не настолько, и это приводит его в чувство, хоть он и дергается уже, пуча глаза и открывая рот в беззвучном крике. Получилось. Минги отпускает его, когда Юнхо перестает шевелиться, но он во сне, и поэтому до конца умереть не может. — Выходи, — хрипло шепчет Юнхо, смотря Минги за спину. — Я знаю, что ты здесь. — Откуда? — спрашивает незнакомый голос, раздаваясь сразу отовсюду. Минги недоуменно озирается, но Юнхо не обращает на него больше никакого внимания. Он — не его Минги. — Это не высшая математика, — отвечает Юнхо, приподнимаясь на локтях над постелью. Шею саднит, а легкие разрывает адской болью, но они приглушаются, когда из коридора показывается уже знакомое ему бледное лицо, нахмурившееся и недоуменное. — Ты все портишь, — разочарованно тянет человек, нехотя заходя в комнату. Раньше Юнхо не удавалось разглядеть его достаточно, но сейчас он видит, что лет ему едва ли больше, чем им обоим. Голос его звучит странно — мелодично и отстраненно, и есть странная картавость, из-за которой он кажется почти милым. Юнхо таким не проведешь, как ни старайся. — Кто ты? — спрашивает Юнхо, и человек закатывает глаза, скрещивая на груди руки. — Скучно, — фыркает он. — Я друг Минги. — А он знает об этом? — смеется Юнхо, и обижает этим странное существо достаточно, чтобы оно хлопнуло в ладоши, и все декорации вокруг них исчезли, оставляя только черноту, землей пахнущую. — Конечно, — злится человек. — А вот ты кто? — Ты знаешь, кто я, — закатывает глаза Юнхо. Ему бы бояться, но его только окатывает азартом от того, что его план сработал. Все эти дни он провоцировал не Минги, а это. То, с чем Минги общался в подвале. — Минги обо мне рассказывал. Много, наверное. Ревнуешь? — Ха, — фыркает человек, исчезая и появляясь у Юнхо за спиной. — Еще чего. Ты — плохой, я — хороший. Зачем ревновать. — Но тебя он не целовал, верно? — продолжает давить Юнхо, проверяя свои догадки. — Ему и не надо, — напевает человек весело, но бьет его по пояснице до хруста, смеется звонко, когда Юнхо выгибается, матерясь от боли. — Он здесь, со мной. Не с тобой. — Значит, ревнуешь, — выдыхает Юнхо. Он ждет нового удара, но ничего не происходит, и когда он оборачивается, то видит, что красивое лицо человека искажается от растерянности, как будто он впервые об этом по-настоящему задумывается. Юнхо кашляет, сплевывая кровь в густой мрак, липнущий к его телу, и усмехается. — Я никуда не уеду. Пальцы впиваются в его шею, расцарапывая затылок, но Юнхо смеется, шипит — это все, что ты можешь? Человек вскрывает его ребра, плюет в его сердце, злится так потешно, что Юнхо продолжает хохотать, пока он не вырывает его гортань, заливая темноту кровью. — Посмотрим, — раздраженно говорит человек. Юнхо просыпается. *** — Я был на твоей выставке, — вдруг признается Юнхо, и рука Минги застывает над полотном, сжимая кисть. Уже почти вечер, и скоро ему придется закругляться, но он пытается успеть, сколько сможет — будто забыл уже, как останавливаться. Юнхо провел полдня в его мастерской сегодня, но молчал все время, читая, просто присутствуя рядом. Сначала Минги был напряжен, слишком привык к тому, что Юнхо его вечно провоцирует, но постепенно расслабился, когда понял, что ничего такого Юнхо сегодня делать не собирается. — На какой? — спрашивает Минги, помолчав, и возвращается к работе, пусть и с меньшим сосредоточением, чем раньше. — На всех, — отвечает Юнхо честно, даже не пытаясь отшутиться. Он не ждет реакции Минги, возвращаясь к своей книге, но чувствует себя хоть немного, но лучше. *** — Мы через дорогу, на переходе, скоро будем, — раздается в телефоне мамин голос, раздраженный и взвинченный. — Твой отец перепутал ветки метро. Что? Ты мне клялся, что точно знаешь, куда мы едем! Прости, Юнхо, не знаю, почему ведусь на его ре-… Звук визжащих тормозов слышно и в динамике, и снаружи, как и крик его матери. Юнхо вскакивает из-за столика, расталкивая столпившихся у выхода людей, выбегает из кафе, леденяя, когда видит ее тело, прижатое к столбу дымящимся разбитым фургоном. Из-под вывернутого колеса торчит чья-то нога. Его брат сидит на асфальте, булькая кровью, а в его шее торчит огромный осколок стекла. Юнхо теряет родителей и брата, они умирают у него на глазах. Он пытается зажать рану на шее брата до приезда скорой, но кровь все равно хлещет сквозь его пальцы, и смотрит он на него с таким разочарованием и ужасом, что когда Юнхо просыпается, его глаза насквозь мокрые. Ему весь день мерещится, что руки у него до локтей багровые, но он заваривает Минги чай, приносит ему наверх, пылесосит полы во всем доме, кроме спальни Минги и кабинета, моет окна. Запах земли пробивается даже сквозь спиртовую отдушку чистящего средства. *** Минги косит траву у крыльца небольшой ручной газонокосилкой, пока Юнхо сидит на крыльце и наблюдает за ним в лучах закатного солнца. Он почему-то думает о том, как все могло бы сложиться, будь они оба чуть-чуть попроще — не такие замороченные. Не такие поломанные. Это мог бы быть их дом, один на двоих. На пальце Юнхо красовалось бы простенькое изящное кольцо. На пальце Минги тоже. Они не были бы обвенчаны по закону, не в этой стране, но обещаний друг другу было бы более чем достаточно. На праздники к ним приезжали бы их семьи. Минги готовил бы на всех вкусные стейки. Минги красивый — золотистая кожа, блестящая от жары, массивные плечи, торчащие из-под лямок белой майки. Изящные черты лица, глаза, вечно будто нахмуренные, мягкие губы, персиковые и, наверное, сладкие. Штаны висят на бедрах, восхитительно широких, торчит пояс боксеров. Минги мог и сам стать бы актером, если бы захотел, но он выбрал уединение, оставив софиты своему лучшему другу, а потом бросив его там одного под ними. Трещина в Минги размером с Юнхо лишь одна из многих, но самая глубокая. — Ты знаешь, когда умерла моя собака? — спрашивает Юнхо, потому что желание поговорить царапает его изнутри, ноет, но ничего хорошего он припомнить не может. — Нет, — растерянно отзывается Минги, оборачиваясь на него. Машинка гудит, пуская дрожь по его рукам. — Я тоже, — отвечает Юнхо, сводя колени. Солнце светит в глаза, еще не спустившись за кромку леса. Все кажется таким нереальным, но он уже успел к этому здесь привыкнуть. Юнхо прячет нижнюю часть лица за ладонью, медленно выдыхая. — Я приехал домой на праздники, открыл дверь, думал, он бросится на меня, как всегда. Но он все не приходил, и я спросил брата, где Лаки. Оказалось, он умер, и они звонили мне, чтобы сказать, а у меня была премьера дорамы, каждый день — мероприятия, вообще не до этого. Не перезванивал. Похоронили без меня. — Юно… — расстроенно тянет Минги, но Юнхо отмахивается от его сочувствия, головой мотает. — Я вернулся в Сеул, и так хотел поехать к тебе. Но тебя не было. Эти слова застревают в тишине между ними, каменным грузом ко дну прибивая все мечты о нормальности. Минги не говорит ему “прости”, потому что Минги не умеет и не любит врать. Юнхо не говорит ему “все в порядке, я понимаю”, потому что, на самом деле, он не понимает. Минги красивый, и Минги талантливый, и Минги — все, чего Юнхо когда-либо от жизни хотелось, но он понял это слишком поздно, и места ему уже не найдется. Юнхо любит Минги, но этого никогда не было достаточно. Минги не останавливает его, когда он встает и уходит обратно в дом. *** Нос забивает гарью, и Юнхо моргает, пытаясь разглядеть слезящимися глазами хоть что-нибудь в царящем в комнате полумраке. Дыма много — слишком много, и страх заставляет его вскочить с кровати, схватив футболку, валяющуюся на полу, и прикрыв ей лицо. В коридоре не видно вообще ничего, кроме мерцающего впереди зарева, и Юнхо смотрит на лестницу, полыхающую сверху, смотрит на языки огня, сжирающие дверь в мастерскую Минги, и ему становится плохо. Он знает — нужно выйти наружу. Позвонить спасателям. Когда они сюда доберутся, будет уже поздно, и дом сгорит полностью, а Юнхо не может вспомнить, спускался ли Минги вниз или опять остался на чердаке, боясь того, что из его комнаты услышит. Минги, наверное, там — в эпицентре пожара. Потерял сознание от угарного газа. Пламя доедает его тело, пока он валяется на полу безжизненной кучей. Голова кружится, воздуха не хватает. Жар добивает до первого этажа. Неужели вот так Юнхо его потеряет? Это глупо, но он выбегает из дома, огибает угол, вцепляется в приставную лестницу. Забирается по ней наверх так быстро, что сводит лодыжки от перенапряжения. Лезет по крыше, добираясь до окна, почерневшего и раскаленного. Бьет по нему кулаком, с третьего раза разбивая вдребезги. Ему в лицо бьют клубы черного дыма, и он видит очертания человеческого тела внизу, охваченного пламенем. Юнхо воет, и воет, и воет, и не двигается с места, пока крыша под ним не проваливается. И просыпается. *** Сны становятся только изощреннее и больнее — существо перебирает его страхи, будто картотеку листает, беспощадно воплощая их в реальность. Юнхо идет спать каждый раз, готовясь к войне, но терпит, потому что Минги перестает выглядеть изможденным, на его лицо возвращаются краски. В подвале он проводит не меньше времени, чем в мастерской, но Юнхо продолжает делать вид, что этого не замечает. Они много говорят, когда остаются вдвоем — о прошлом, о настоящем, о будущем. Но никогда так, чтобы это по-настоящему имело значение. *** Юнхо вздрагивает, когда его подбородка касаются тонкие пальцы, длинными ногтями в натянутую кожу упираясь. Смотрит вверх на красивую женщину, обтянутую кожей, тяжело дыша. Мужчина, стоящий позади него, сильнее разводит его ноги, толкаясь все яростнее, обхватывает его шею, надавливая на горло. Юнхо это почти нравится, но он все еще не чувствует, что умирает, и нет лучшего способа испортить ему вечер, чем пожалеть его. — Смотри, — шепчет женщина, улыбаясь издевательски, а потом отпускает его, делая шаг в сторону. Лицо Минги напротив залито слезами, рот растянут кляпом. То, что делают с ним, не похоже на детские забавы — Юнхо видит, что ему больно. Видит, что ему страшно. Он рвется вперед, но мужчина, смеясь, удерживает его за бедра, входя с каждым разом все глубже. Душит так, что в глазах темнеть начинает, и обычно Юнхо этому радуется, но сейчас все ощущается ужасно неправильным. Глаза Минги закатываются, когда он обмякает, падая на пол, но тело его продолжает сотрясаться от резких толчков, как будто бы его мучителям все равно, что он потерял сознание. — Мразь, — шипит Юнхо, разъяренный и растерянный. — С ним так нельзя. Картинка дергается и виновато чернеет, растворяясь во мраке. *** За окном — чуть позже полудня, и Юнхо сидит за кухонным столом, с ногами на стул забравшись. Дождь, яростный и безжалостный, молотит по дому снаружи, прячет солнце за темными облаками, изредка освещая кухню вспышками молний. Гром пробирает до костей раскатами, и Юнхо, может, и хотел бы чувствовать себя в безопасности в четырех стенах, но в этом доме ему не рады. — Я думаю, — говорит Минги, отказываясь встречаться с ним взглядом, — тебе пора уезжать. Юнхо смотрит на него, виноватого и поникшего, и ему хочется рассмеяться. — Хорошая попытка, — улыбается он, смазывая с чашки капли расплескавшегося чая. — У тебя получается все лучше. — О чем ты? — спрашивает Минги, нахмурившись. Еще одна вспышка озаряет комнату, и Юнхо накрывает паникой, потому что он вдруг не может вспомнить, как он здесь оказался. Существо изводило его ночь за ночью, наводило жути, било по уязвимым точкам, и разве это не то, что происходит сейчас? Юнхо вообще спит или бодрствует? — Если это шутка, Минги, то несмешная, — говорит Юнхо. Он ждет, что Минги вскочит, воткнет нож ему под ребрами. Начнет биться в судорогах, падая на пол. Покроет его ядом, разойдется в ругательствах. Но Минги просто смотрит на него с сожалением, молчит, и, кажется, это как раз наяву происходит. — Я не шучу, — подтверждает Минги. — Уезжай. Сон не кончается. *** Фары моргают на повороте, когда знакомый Юнхо автомобиль выруливает на их улицу. Сердитый мужчина не выходит из машины, шторм разыгрался нешуточный — ждет, когда Юнхо покажется из-за ворот и заберет у него товар. Хватит и того, что он в такую погоду сюда доехал — и правда, хватит. Юнхо дергает дверцу со стороны пассажирского сидения и забирается внутрь, весь мокрый и продрогший. — Довезите меня до станции, — просит он, трет ремень, зажатый между пальцев, смотрит выжидающе. Он не взял ничего, выскочил под дождь в чем был, а Минги даже не стал его останавливать. Выглядит он, наверное, странно. — Подождите секунду, — бурчит мужчина растерянно, а потом натягивает на голову капюшон куртки, выбираясь из машины вместе с пакетами. Он оставляет их за калиткой, а потом садится обратно, недовольно хлопая дверью. — Это будет стоит денег. — У меня куча денег, — честно отвечает ему Юнхо, пристегиваясь, и, кажется, мужчину это устраивает. Они отъезжают достаточно далеко, когда он говорит: — Это плохой дом, — сжимая пальцы на руле. Дождь плотной стеной скрывает дорогу, поэтому едут они медленно, не торопятся. — Вы еще долго там продержались. — Минги дольше, — отзывается Юнхо, грея руки об торчащую сбоку печку. Одежда мокрая, и этого, откровенно, мало, чтобы чувствовать себя нормально. Ноги трясутся, коленки от холода бледные. — Ну, он особый случай, — неуверенно отвечает мужчина, и Юнхо это кажется достаточно странным, чтобы отвлечься от того, каким несчастным он себя чувствует, и прислушаться. — Другие больше недели не выдерживали. — Другие? — переспрашивает Юнхо, хоть и догадывается, что ответ ему не понравится. — До вас к нему много кто приезжал, — объясняет мужчина как будто с неохотой, но деваться из машины ему всяко некуда. — Женщины, мужчины. Не подумайте, это не мое дело, с кем он и чего, мы достаточно далеко от цивилизации, чтобы это никого не волновало. Юнхо почти ждет, что он скажет, что эти другие из дома и не возвращались больше. Как и он — не вернется, ведь никто не собирается везти его на станцию. Разве что, в лес, под камешек, чтобы не болтал, не раскрывал местные тайны. Минги много ему платит, наверное — вот и работает круглыми сутками, до истощения себя доводя. Зачем-то же ему нужны все эти деньги. Интересно, закрыта ли изнутри машина? — Каждый раз одно и то же, — вздыхает мужчина. — Привожу их сюда, радостных и предвкушающих, а через неделю прыгают ко мне в машину перепуганные и измотанные. И не скажешь ведь ничего, все равно не поверят. Без обид. Минги, вроде, хороший парень, но он там намертво застрял. Даже жалко. — Я не понимаю, — растерянно говорит Юнхо. — Вы же там сами были, — удивленно отзывается мужчина. — Знаете, что этот дом с людьми делает. — Вы думаете, дело в доме? — спрашивает Юнхо, просто чтобы убедиться в своих догадках. — Там… никто не жил, до пожаров, — объясняет мужчина, чувствуя себя явно очень неуютно. — Мать прошлого владельца умерла, а сын не стал заезжать. У него хорошая работа была в городе, семья, зачем ему эта глушь. Странности начались почти сразу — никому из соседей не было покоя. Будто что-то ими питалось. Поэтому никто туда и не вернулся. — А потом приехал Минги, — заканчивает за него Юнхо. — Да, — подтверждает мужчина, и в его голосе Юнхо мерещится жалость. — И оно было очень голодным. *** Юнхо идет вдоль дороги, не обращая внимания ни на ливень, заливающий ему лицо, ни на всполохи молний над темными кронами деревьев. Под ногами воды так много, что его кроссовки уже насквозь мокрые. Каждый шаг по скользкой грязи дается с трудом. Это не имеет значения. Мужчина пытался остановить его, убеждал уехать, из сердитого становясь вдруг почти отчаявшимся. Будто чувствовал, что в этот раз все и правда может плохо закончиться, если Юнхо вернется. Из предыдущих же никто не возвращался. Будто ему было стыдно, что он столько раз промолчал, но недостаточно, чтобы отвезти Юнхо назад. — Прости, парень, но я этого делать не буду, — сказал он, и Юнхо поджал губы со смешком и попросил его остановить машину. Дверь хлопнула так тихо, что звук потерялся за шумом бушующего вокруг шторма. Фары светили ему в спину еще долго, пока Юнхо шел до поворота, а потом погасли. Время тянется долго и пролетает мгновенно. Юнхо думает только о прилипшей к телу одежде, стекающей по волосам воде, холоде, сковывающим его ноги до коленей. О том, как много лет назад шел так же по их родному городу ночью, в сильный дождь, и плакал. Думал — что, если он больше никогда не сможет с Минги общаться после того, что они сделали? Поцелуй, невинный и детский, значил слишком много. Взгляды, которые Минги на него бросал, стали слишком весомыми. Юнхо не мог удержать в своих руках столько любви, особенно — от Минги, и ему было страшно, что Минги поймет это тоже. Юнхо так не хотел, чтобы что-то менялось, но миру было все равно, и изменилось все. Он испугался и ранил Минги. Разучился пускать его близко. Пытался вспомнить, как говорить с ним о важном, но так и не смог, и убежать в этот раз пришлось Минги — прямо в логово голодного, ревнивого чудовища. Оно может сожрать Юнхо полностью, но Минги он обязан вытащить. Он так многим ему обязан. *** В доме темно и тихо. Посуда стоит там, где они ее оставили, а дверь в подвал распахнута, чернотой из проема сверкая. Юнхо бросает мокрые кроссовки снаружи, но все равно оставляет влажные следы на досках, когда шагает по ним босыми ступнями. Минги нигде не видно, но не нужно быть детективом, чтобы понять, куда он делся. Юнхо казалось, что с обратной стороны дверь будет испещрена царапинами, но поверхность нетронутая, только краска от сырости вся облупилась. Все три щеколды выдраны из стены с мясом, болтаются в воздухе. Из темноты несет землей, плесенью, смертью, и к горлу подкатывает тошнота, но Юнхо запрещает себе о плохом думать. Первый шаг дается очень просто — ни страха, ни предвкушения, только холодная решимость дойти до конца. Существо это чувствует. — Вернулся, — раздается в голове Юнхо его удивленный голос. — Да, — соглашается Юнхо. — Почему? — растерянно спрашивает существо, и Юнхо закатывает глаза от фантасмагоричности всего происходящего. — Какая тебе разница? — фыркает он, и чернота отзывается тревожным крысиным писком. Воздух становится все более густым и влажным, с каждой следующей ступенькой. Существо молчит, и Юнхо вздыхает, качая головой. — Ты мне скажи. Ты же так много знаешь о людях. — Ты его любишь, — уверенно отвечает существо. Добавляет, подумав. — Я тоже. — Тогда зачем издеваешься? — не выдерживает Юнхо и злится. Он поскальзывается, с трудом удерживая равновесие. Ладонь скользит по стене, пачкаясь в холодной, темной слизи. — Я не хочу! — неожиданно разъяренно восклицает существо, и гул отдается в ушах острой болью. — Он сам. Я просил. — Людей? — едко тянет Юнхо, продолжая отвлекать его. Чем дальше, тем тяжелее становится спускаться — слизь, смешанная с грязью покрывает все густым слоем. — Уйти! — взрывается существо, и Юнхо замирает, когда слышит не в своей голове, а впереди, его громкие рыдания. — Что ты с ним сделал? — тихо спрашивает Юнхо. Внутри все холодеет, но он, как может, гонит в сторону мысли, что впереди его не ждет уже ничего, кроме мертвого тела Минги. Может, уже очень давно мертвого — Юнхо ни разу не видел, чтобы Минги выходил за пределы участка. Страх сменяется гневом, и он продирается вперед, держась рукой за влажную, скользкую стену. — Я найду тебя и разорву на части. Если с ним что-то случилось… Ты будешь мучаться сильнее любой своей жертвы. Я тебе обещаю. Рыдания обрываются, и резко становится очень тихо. — Они не все мучались, — спокойно признается существо. — Я питаюсь сильными эмоциями, не только кошмарами. Ты мне просто не нравился. Ранил его. Так сильно его ранил. Подвал тянется вперед куда дальше, чем казалось возможным снаружи. Стены сужаются. На них зелеными вспышками начинают мерцать созвездия мицеллия, который оплетает стены, разрастаясь все дальше с каждым его шагом. — Но я все понял. Тебя понял. Ты так многого боишься, — продолжает существо. — Но вернулся. Забери его, Юнхо. Ты должен забрать его. Света становится больше, и Юнхо поворачивает налево, следуя за ним. Он видит Минги, сидящего на корточках на скользкой земле. Он прячет голову за руками, но — дышит. Перед ним в стене торчит пронзенное грибницей тело, измазанное фосфором. Оно кажется почти нетронутым — Юнхо узнает и этот аккуратный нос, и длинные спутавшиеся светлые волосы, и изгиб плечей. Существо выглядит так, будто сейчас откроет глаза и вылезет наружу, но Юнхо чувствует по запаху гниения, что для него это уже давно невозможно. Оболочка, может, и сохранилась, но внутренности давно пожраны грибами. — Что ты здесь делаешь? — испуганно спрашивает Минги, вскинув голову вверх. — Забираю тебя, — мягко отвечает Юнхо и тянет его за плечо вверх, тянет из подвала, бросая последний взгляд на существо, навечно застрявшее здесь, в одиночестве. *** Юнхо нужно так много ему сказать. О том, что любит. О том, что сожалеет. О том, что уйдет, если Минги его прогонит, но останется навсегда, если Минги этого не сделает. Слова липнут к горлу, и, как всегда, застревают там. Его пальцы сжимают запястье Минги слишком крепко. Россыпи грибных глаз смотрят на них, пробирающихся к лестнице, с печалью и сочувствием. — Минги, я… — вылетает у Юнхо, когда у подножия лестницы он, вздрогнув, поворачивается к Минги, почти решаясь, но видит его пустой взгляд, его застывшее лицо, и его затапливает вязким отчаянием. — Давай поднимемся. Дождь все еще идет, стал только сильнее. На кухне до сих пор горит теплый светильник. Иллюзия уюта кажется неестественной, неправильной после темного подвала с его спертым воздухом и влажными стенами. Черная слизь, столкнувшись с сухим воздухом, растворяется, превращаясь в воду. Юнхо не знает, что делает, но ведет Минги за собой, открывает входную дверь. — Дай мне минуту, — просит он смущенно. — Кроссовки… И тебе тоже бы обуться. Минги смотрит на свои босые ноги, мокрые насквозь штаны, от которых пахнет землей и сыростью. Поднимает голову на Юнхо, но молчит, не двигаясь с места. — Минги, мы уходим, — настойчиво повторяет Юнхо. — Прямо сейчас. Тебе надо уходить. — Нет, — вдруг мотает Минги головой. — Он хочет, чтобы ты ушел, — как может мягко отвечает Юнхо, трогает его за запястье, чувствуя смутную вину от краснеющих следов на коже от его пальцев. — Твои ботинки у двери, просто… — Нет, Юнхо, — повторяет Минги с нажимом, упрямый и упертый. Он всегда был такой, никогда не отступал, если во что-то верил, но сейчас от этого одни неприятности, потому что Юнхо и сам не понимает, что это все для них значит, но ему нужно, чтобы Минги был счастлив, а как он будет счастлив, если опять свою жизнь на чужие нужды положит? — Почему? — спрашивает Юнхо почти в отчаянии. — Ты же знаешь, что это неправильно. Он знает, что это неправильно. Тебе здесь плохо, я… — Юнхо, мне плохо везде, — признается Минги так горько, что у Юнхо сердце на осколки разбивается, но он отказывается сдаваться. — И это моя вина, — соглашается он, не обращая внимания на то, как Минги трясет головой в отрицании, обнимает себя руками, закрываясь от него. — Но я исправлю, я все исправлю, Минги, дай мне шанс, и… — Нет, Юнхо, — это звучит, как пощечина. Но следующие его слова еще хуже, потому что вырываются из него будто против воли, как бы он ни хотел их сдержать. — Я остаюсь, потому что я ему нужен. Юнхо замирает. Минги не говорит “а тебе — нет”, но это читается в его взгляде, несчастном и растерянном — жестокий, но справедливый вердикт всей их жизни, и Юнхо сам виноват, что до такого дошло, он сам делал все, чтобы Минги так думал, чтобы мог от него отлипнуть, получить свободу. Юнхо думал, что так будет лучше, но Минги не умеет отступать. Минги не умеет для себя жить. Минги счастлив, только когда делает кого-то счастливым, а Юнхо отказывался от этого так долго, что он ему уже не поверит. — Ты можешь уйти, — тихо говорит Минги. Он выглядит ужасно маленьким, ужасно потерянным. Что тут исправлять, если Минги его все равно уже от себя отрезал? Кем надо быть, чтобы между тобой и голодной требовательной душой, заросшей грибами в подвале, выбрали не тебя? — Я справлюсь. У меня есть деньги. Я зову сюда людей, я им плачу, ему будет, чем питаться. Мы нормально жили, Юнхо. Это работает. Я найду способ, чтобы это работало еще лучше. Меня это не гнетет и не пугает, я просто… Не хотел, чтобы плохо было тебе. Он не говорит “убирайся, ты делаешь только хуже”, но ему и не нужно. Юнхо заканчивает и эту фразу за него в своей голове, это меньшее, что он может сделать. — Ладно, — отвечает Юнхо, принимая решение, как бы больно от него не было. Уйти он и правда может. *** Господин Кан улыбается ему так, что тошно от одного этого становится. В кабинете никого, кроме них, секретарь принес документы и ушел, долгим, отвратительно понимающим взглядом Юнхо смеряя. Таймер запустился, когда Юнхо зашел в лифт, стерильный и пустой, хотя, наверное, даже раньше, когда на предложение господина Кана во время их телефонного звонка согласился. Сеул не стал другим за время его отсутствия. Нужно потрясение куда более сильное, чем фото с закрытой секс-вечеринки, чтобы этот город сдвинулся с места, и Юнхо не так глуп, чтобы верить, что его одного хоть когда-то будет для перемен достаточно. Есть правила, и есть цена, которую платишь, если не повезло запачкаться. Юнхо сделал свой выбор, и ему жить с ним, но кроме работы, у него все равно ничего больше и нет теперь. Нельзя потерять душу, если оставил ее в маленьком доме рядом с глухим лесом в качестве залога. Об этом господину Кану знать совсем необязательно — таким, как он, нравится, когда жертва трепыхается. — Копию договора я выслал вашему агенту, господин Чон, — отстраненно и вежливо сообщает господин Кан. — Это будет сложная работа, но мы восстановим вашу репутацию. Прошло время, и на фоне новых скандалов, ваш — все равно что детский лепет. Все забудется, сотрется. У нашей компании — лучший штат пиарщиков в Корее. Придется поработать, но для вашей карьеры еще точно не все потеряно. Господин Кан подзывает его к себе, согнув пальцы, улыбается еще холоднее. Юнхо не хочет этого делать, но все равно подходит, с каждым шагом ненавидя себя все больше. — Даже жаль, что правда о ваших предпочтениях не вскрылась раньше, — сетует господин Кан, разворачивая к нему кресло. Разводит свои обтянутые дорогими брюками колени, не теряя прилипшей к лицу усмешки. — Столько людей в индустрии были бы счастливы вами воспользоваться. Такие возможности. Он кивает вниз, и Юнхо садится на пол, натертый до блеска. Штаны натягиваются на коленях. Сердце колотится отвращением. — Откройте рот, господин Чон, — просит господин Кан, а потом притягивает его за волосы к своему паху. Юнхо хочется кричать, но он послушно размыкает губы, послушно прижимает язык вниз, послушно позволяет использовать себя, хотя все внутри горит от того, какой знакомой тяжестью чужой член проникает до его горла. Он знал, на что шел, но не знал, что ему это все равно будет нравиться. С ним что-то не так, и от грубых толчков по его телу все равно ползет возбуждение, смешанное с презрением. Господин Кан не затыкается, обливает его грязью, довольный своей властью, дергает его голову. Господин Кан думает, что у него все схвачено, раз Юнхо разрешает ему с собой это делать. Господин Кан ужасно ошибается. У Юнхо нет гордости, но есть отчаяние, и себя он ненавидит достаточно, чтобы испортить себе жизнь окончательно. Господин Кан вжимает его лицо в себя, не давая отстраниться, кончает в его глотку, и Юнхо кашляет и давится, но не обращает на это внимания. — Хороший мальчик, — мурлычет господин Кан. Юнхо улыбается про себя, а потом с силой смыкает зубы. Кровь заполняет его рот, сопровождаемая криками, и это ему нравится куда больше. Он отстраняется, и его всего обдает багровыми брызгами — из раны хлещет так, что все вокруг заливает, и Юнхо смотрит завороженно, сложив на коленях руки. — Почему? — расстраивается господин Кан, теряя всю свою холодность. Его лицо искажается недоумением и теперь снова напоминает детское. — Больно, Юнхо. Мы так не договаривались. Юнхо сплевывает кровь, пожимая плечами, и смеется. — Не рассказывай Минги об этом, — просит он, щекой прилипая к коленке Есана, смотрит на него, как щенок, мило и просяще. — Конечно, не буду, — краснеет Есан, от чего Юнхо смеется только громче. Кабинет вокруг них растворяется в черноте, и Есан вскакивает на ноги, взбудоражено обходя Юнхо по кругу. — Ты и правда так сделал бы, да? Не потому, что мы во сне? — Ага, — подтверждает Юнхо. Он относится к их снам очень серьезно. Отдается самоотверженно. Проживает каждую секунду, забывая о том, что это все далеко от реальности. Сердце все еще стучит от адреналина, но видеть Есана довольным и сытым ему нравится. Он начинает понимать, почему Минги не смог его оставить — Есан благодарен им так, как ни один человек не смог бы. Искренне. Неприкрыто. А еще не осуждает — просто не умеет, и Юнхо не нужно чувствовать стыд за то, какой он на самом деле. Юнхо просыпается, открывает глаза, прижимая Минги к себе ближе. Воздух в спальне Минги такой же спертый, как и в гостевой — дожди идут все чаще, и влажность такая, что дышать почти нечем. За окном еще темно, и Минги спит крепко, вцепившись в его руку. Его тепло рядом кажется куда более нереальным чем то, что только что случилось с ним в кошмаре. Но они это исправят. Для одного тут все равно было слишком много работы. *** Юнхо знает Минги со средней школы, уже столько лет, что скоро на руках перестанет хватать пальцев. Он знает, какими песнями Минги заслушивался в пятнадцать, когда втайне мечтал о том, чтобы стать айдолом. Знает, какой формы родимое пятно на его спине и сколько раз Минги дергал докторов, чтобы проверить, не опасно ли оно. Юнхо помнит по именам всех его теть, дядь и кузенов и каждый год поздравляет со всеми праздниками его родителей. Но есть Минги, с которым он еще не знаком, и есть вещи, которые они с этим Минги делают друг с другом впервые. Юнхо чувствует себя школьником, смущенным и нервным, даже когда Минги просто приобнимает его, спускаясь пальцами до поясницы, так чего говорить о чем-то большем? Первый раз Юнхо его целует спустя неделю, как решает в этом доме с ними остаться. Он сидит на крыше в лучах закатного солнца, крутит в руках телефон и не решается позвонить маме, хотя разговор он задолжал ей уже давно. Он до сих пор не знает, что ей сказать. Она растила его хорошим человеком, а не тем, кто на всю страну ее опозорит, Хоть Минги и говорит, что ей, скорее всего, все равно на фото, но она точно о нем ужасно беспокоится. Сначала за краем крыши показывается макушка Минги, потом — его сощуренные глаза, а потом он забирается к нему полностью, садится рядом, пихая в плечо. — Ты не звонишь, — отмечает очевидный факт Минги, и Юнхо вздыхает, снимая телефон с блокировки, опять начиная буравить взглядом контакт матери. Минги вдруг выхватывает его и нажимает на вызов. Юнхо в панике пытается вернуть телефон себе, но Минги такой широкий и упертый, что это совершенно бессмысленно. — Алло, госпожа Чон? Это Минги, добрый вечер, — спокойно здоровается он, потом на что-то, сказанное ей, согласно хмыкает. — Да, он рядом. Понимаете, дело в том, что ему очень стыдно. Я пытался объяснить, что вы не такой человек, что волнуетесь за него. Но решил удостовериться. Вы же не собираетесь осуждать его? Минги слушает ее ответ, серьезно кивая. — Славно, — улыбается он, а потом протягивает телефон Юнхо. — Держи. Под конец разговора Юнхо уже плачет, не скрываясь. Минги держит руку на его плече. Юнхо не знает, куда девать свою благодарность, и просто смотрит на него, такого тихого и тактичного, влажными от слез глазами, и не выдерживает, резко подаваясь вперед и обхватывая его шею ладонью. Целует целомудренно, отчаянно. Плачет сильнее, когда Минги ему отвечает. Юнхо первый раз говорит ему, что любит, когда они завтракают, и Минги проливает на себя кофе. Юнхо помогает вытереть стол, смеясь, и где-то между шутками просто произносит: «боже, я люблю тебя», а Минги, замерев, отвечает — «ты и так знаешь, но я тебя тоже». Они впервые спят в одной кровати, и в эту ночь Есан не приходит в его сны, давая им пространство. Они ничего не делают, просто лежат рядом, но Юнхо все равно не может сомкнуть глаз половину ночи, потому что его слишком переполняет эмоциями, которые он запрещал себе так долго. Ему бесконечно страшно, что это — не по-настоящему. Что не продлится долго. Что он все испортит. Так и не научится чувствовать, не разрушая все вокруг себя. Юнхо может уйти, но каждый день и каждую ночь он выбирает остаться. Он нужен Минги. Он нужен Есану. Они делают его счастливым. И Юнхо впервые верит, что счастья он заслуживает.