Выше предела прочности

Johan Jóhannsson — A Model of the Universe       Ливень не смывал запах. Он словно вбивал его в раскаленный бетон взлетной полосы, заставляя тяжелые, сладкие молекулы цитрусового нектара подниматься вверх вместе с паром.       Минхо, застывший на вышке, не сразу осознал масштаб катастрофы. Для него, видевшего сотни вылетов, это сначала показалось просто обмороком от перегрузки. Но когда датчики биометрии в штабе начали сходить с ума, а по закрытой связи донесся рык Хёнджина, капитан Ли похолодел. Он ударил по кнопке экстренного вызова медиков прежде, чем успел подумать.       — Группу эвакуации на полосу! Живо! — выкрикнул он в микрофон, и его голос сорвался.       Когда Феликса укладывали на носилки, он уже не принадлежал себе. Его тело выгибалось в лихорадочном спазме, а пальцы судорожно скребли по брезенту, оставляя глубокие борозды. Сознание Ликса превратилось в рваное полотно: вспышки прожекторов, капли ледяной воды на ресницах и этот невыносимый, сводящий с ума зов полыни, который удалялся с каждым шагом санитаров.       Лазарет встретил их хаосом. Армия Артерии не была готова к такому, привыкнув к тому, что служили только альфы. Омеги требовались в бою, но мало кто подумал о их природе.       — Очистить первое крыло! Всех альф — в третий блок! Живо, я сказал! — орал главный военный врач, прикрывая нос марлевой повязкой, которая ни черта не помогала, и даже его, зрелого альфу, врача, запах сводил с ума.       Феликс слышал этот грохот — топот десятков ног, ругань раненых пилотов, которых экстренно выкатывали из палат прямо на каталках, едва накинув простыни. В воздухе стоял электрический треск паники. Альфы, мимо которых проносили Феликса, вжимались в стены, их зрачки расширялись, заполняя всю радужку. Кто-то глухо рычал, кто-то закрывал лицо руками, борясь с первобытным инстинктом сорваться с места и вцепиться в эти носилки.       Его заперли в изоляторе для инфекционных больных — единственном месте с автономной системой вентиляции и герметичным стеклом. Тяжелая стальная дверь лязгнула, отсекая Феликса от мира, и этот звук прозвучал для него как приговор.       Он лежал на жесткой кушетке, чувствуя себя сломанной деталью истребителя, которую выбросили на свалку, потому что она внезапно начала «фонить». Сквозь мутное бронированное стекло он видел тени медперсонала. Они не заходили внутрь. Они стояли там, за чертой безопасности, и их голоса, усиленные интеркомом, долетали до него искаженными и холодными.       — Посмотрите на показатели... это же аномалия, — шептала медсестра-омега, испуганно поправляя чепец. — Блокаторы просто выжгло. Говорят, на южных базах из-за такого уже половина казарм в декрете. Армия не для этого их набирала.       — Тише ты, — осадил её медбрат, лихорадочно перебирая ампулы в шкафу. — Медицина здесь бессильна, когда природа берет свое. Блокаторы — это пластырь на открытый перелом. Если природа решила, что им пора плодиться, никакие уставы не помогут. Он теперь не пилот, он... проблема. Биологическая угроза.       Феликс зажмурился. Каждое слово впивалось в кожу мелкими иглами. Он чувствовал себя под микроскопом, как подопытное животное, чей цикл стал темой для сплетен «как на базаре». Ему было не просто плохо, ему было унизительно.       В бокс зашел врач в защитном костюме, похожий на космонавта. Он не смотрел Феликсу в глаза. Его движения были механическими, брезгливыми.       — У нас нет спецпрепаратов для подавления истинности, лейтенант, — голос врача из-под маски звучал глухо. — Будем вводить старые седативные. Большими дозами.       — Пожалуйста... — прошептал Феликс, его голос был едва слышен. — Майор... где Майор Хван?       Врач на секунду замер, втыкая иглу в резиновую крышку флакона.       — Майору запрещено приближаться к этому блоку на пушечный выстрел. Спите, Ли. Если вы начнете кричать, нам придется изолировать вас еще глубже.       Холодная жидкость хлынула в вену, неся с собой тяжелое, липкое забытье. Феликс чувствовал, как сознание медленно погружается в мутный кисель. Перед тем как окончательно провалиться в сон, он увидел свое отражение в стекле: бледный, потный, с лихорадочным румянцем на щеках. Больше не «Феникс» и даже не «Веснушка», не гроза весперийцев.       Просто омега, чья истинность стала его клеткой.

***

      Воздух в кабинете Генерала можно было резать ножом, он был пропитан запахом дешевого армейского табака, жженого озона и едва сдерживаемой ярости. Тяжелые капли дождя продолжали бить в панорамное окно, за которым в тумане скрывались очертания взлетной полосы, где еще час назад разыгралась катастрофа.       Генерал мерял кабинет шагами, и каждый его шаг по паркету отдавался в ушах пилотов подобно пушечному выстрелу.       — Технический сбой? — голос Генерала был низким, опасно тихим. Он резко остановился у стола и смахнул на пол стопку бумаг. — Вы хотите сказать, что у одного из лучших пилотов базы «Душа» «физическое недомогание» случилось ровно в тот момент, когда он коснулся шасси бетона? Что за чертовщина творится в небе?!       За длинным столом воцарилась гробовая тишина. Пятеро офицеров, не снимая промокших насквозь летных курток, сидели, низко склонившись над чистыми листами рапортов. Слышно было только, как ручка Джисона нервно царапает бумагу.       Хёнджин сидел прямо напротив Бан Чана. Его пальцы, сжимающие ручку, побелели, а на скулах ходили желваки. Каждая клетка его тела требовала сорваться с места, разнести эту дверь и бежать к изолятору, но он заставил себя остаться на месте, концентрируя внутри тела ярость. Он чувствовал на себе тяжелый, немигающий взгляд Чана.       Бан Чан писал уверенно, размашисто. Он не отводил глаз от Хёнджина, и в этом взгляде не было ни капли сочувствия. Это был взгляд кредитора, который только что выписал чек на сумму, которую Хван никогда не сможет выплатить.       «Я прикрываю твою задницу и его жизнь, Майор, — читалось в его глазах. — Но теперь ты мой должник. До конца этой войны... или твоей жизни».       — Пишите, — рявкнул Генерал, ударив ладонью по столу. — И не дай бог я увижу хоть одно расхождение в показаниях. Если это была ошибка наведения или халатность — я хочу знать имя виновного.       Минхо, сидевший с краю, даже не вздрогнул. Его рапорт был самым кратким. Он методично выводил сухие формулировки:

«Нарушение герметичности кабины… гипоксия… дезориентация»

      Он лгал профессионально, стирая саму возможность упоминания феромонов. Джисон рядом с ним едва дышал, его рука дрожала, но он повторял те же фразы.

«Технический сбой»

«Сбой систем»

      Никто из них не произнес вслух слово «истинность». Это слово было смертным приговором для карьеры Феликса и трибуналом для Хёнджина. В армейских уставах истинность между ведущим и ведомым приравнивалась к диверсии — биологический капкан, делающий пилотов уязвимыми.       Хёнджин наконец опустил взгляд на свой лист. Буквы плыли перед глазами. Он понимал, что сейчас они все — Минхо, Джисон, даже этот высокомерный Чан, плетут одну общую сеть лжи. Они строят баррикаду вокруг Феликса, защищая его от системы.       — Майор Хван, — Генерал внезапно оказался прямо за спиной Хёнджина. — Вы были к лейтенанту Ли ближе всех. В небе и на земле. Что скажете?       Хёнджин медленно поднял голову. В его глазах отражалась холодная сталь, скрывающая бушующее внутри пламя гона.       — Датчики в кабине Ли зашкаливали еще над границей, господин Генерал, — голос Хёнджина звучал на удивление ровно, безэмоционально. — Я полагаю, это накопительный эффект неисправности системы фильтрации. Воздух в кабине был отравлен продуктами горения. Это и вызвало… такую реакцию организма по приземлении.       Бан Чан едва заметно кивнул, подтверждая ложь. Он медленно отложил ручку и придвинул свой рапорт к краю стола. Чертов адвокат дьявола.       — Поддерживаю версию Майора Хвана, — спокойно произнес Чан, не разрывая зрительного контакта с Хёнджином. — Мои системы зафиксировали выброс в секторе Ликса. Это чудо, что он вообще посадил машину, а не задохнулся еще в небе.       Генерал долго смотрел на них обоих, прищурив глаза. Он не был глупцом. Он чувствовал, что от этой группы исходит что-то еще, кроме запаха дождя — густая, липкая тайна, объединившая майоров.       — Заканчивайте, — наконец бросил он и вышел из кабинета, хлопнув дверью так, что подпрыгнули стопки папок на столе.       Хёнджин выдохнул, и это было похоже на стон. Он посмотрел на Бан Чана, ожидая какой-то колкости, но тот лишь молча поднялся. Чан наклонился над столом, сокращая расстояние между ними до минимума, так что Хёнджин почувствовал его холодный, «титановый» запах.       — Радуйся, Хван, — прошептал Чан так, чтобы не слышали остальные. — Сегодня ты сохранил свои погоны. Но запомни этот день. Когда придет время платить — я приду за тобой.       Он развернулся и вышел, оставив Хёнджина один на один с недописанным рапортом и невыносимой тишиной, в которой всё еще звенело имя Феликса.       Коридоры штаба казались бесконечными и враждебными. Тусклые лампы дневного света мигали, отражаясь в начищенном линолеуме, по которому глухо стучали тяжелые армейские ботинки. Едва тяжелая дубовая дверь кабинета Генерала захлопнулась за их спинами, Хёнджин ускорил шаг. Его плечи были напряжены так, словно он всё еще нес на себе вес истребителя.       — Я не знал, — первым нарушил тишину Хёнджин. Его голос, обычно глубокий и властный, сейчас звучал надтреснуто, почти хрипло. — Клянусь, я и представить не мог, что это… что мы истинные.       — Тсс! — Джисон буквально подпрыгнул на месте, затравленно оглядываясь по сторонам. Он вцепился в рукав куртки Майора и дернул его на себя, заставляя прижаться к стене в тени между пролетами. — Майор, ради всего святого, тише! Здесь у стен есть уши, глаза и микрофоны. Вы хотите, чтобы нас прямо здесь к стенке поставили?       Хёнджин остановился, тяжело опершись ладонями о холодную стену. Он опустил голову, и мокрые пряди темных волос закрыли его лицо.       — Нас просто тянуло друг к другу, — прошептал он, и в этом шепоте было столько боли, что Хан невольно ослабил хватку. — Я думал, это просто… химия. Влечение. Кто в здравом уме в наше время рассчитывает встретить истинного? Тем более здесь, на выжженной земле? Мы даже не догадывались, что такая связь вообще возможна в реальности, а не в старых книгах.       Минхо, шедший чуть позади, остановился рядом. Он скрестил руки на груди, прислонившись плечом к косяку закрытой двери склада. Его единственный глаз внимательно изучал Хёнджина — без издевки, но с какой-то фаталистичной мудростью.       — На войне возможно всё, Хван, — хмыкнул Минхо, и в этом звуке не было веселья. — Пули находят цели, самолеты падают, а биология… биология иногда выкидывает такие фокусы, от которых штабные крысы седеют за ночь. Вы столкнулись лбами в кабинетах, переспали... в разгар конфликта. Вы сами сорвали чеку с этой гранаты.       Джисон словно даже не услышал слов Минхо о том, что Майор и Феликс переспали, Вспышка был погружен в свои переживания больше, чем в чужие слова. Омега нервно закусил губу, почти до крови. Его пальцы мелко дрожали, когда он поправлял воротник.       — Я так боюсь за него, — голос Хана дрогнул. — Вы не представляете, каково это. У меня настоящая течка была всего пару раз, еще до того, как я сел на эти проклятые блокаторы ради службы. Это… это как гореть заживо изнутри. А у Ликса истинность. Без нормальных таблеток, под этими их армейскими транквилизаторами… Я никому не пожелаю пережить то, что он сейчас чувствует в этом боксе. Он там совсем один.       Слова Джисона повисли в воздухе тяжелым облаком. Хёнджин зажмурился, чувствуя, как внутри него самого начинает ворочаться зверь, требующий проломить череп любому, кто держит его омегу в клетке.       — Это еще не самое худшее, — внезапно произнес Минхо, и его тон заставил всех замолчать. Он выпрямился и подошел ближе к Хёнджину, понизив голос до едва различимого рокота. — Лучше молитесь, чтобы Генералу или кому повыше не пришла в голову мысль вызвать комиссию. Если они заставят Феликса пройти принудительный анализ на совместимость геномов с каждым альфой на этой базе… тогда мы все в жопе. И ты в первую очередь, Майор. Их не обманешь, анализ покажет сто процентов.       Хёнджин поднял на него взгляд, полный осознания катастрофы.       — Но есть и хорошие новости, если их можно так назвать, — добавил Минхо, и на его лице промелькнула тень усталости. — Я залез в базу данных до того, как техники сняли бортовые самописцы с ваших птичек. Подчистил аудиодорожки.       Хёнджин замер, не дыша.       — Он звал тебя, Хван, — тихо закончил Минхо. — Не «Майора», не «Первого», не «Архангела». Он звал Хёнджина. Если бы это услышали особисты, рапорты о «сбое систем» можно было бы свернуть и подтереть ими обосранные задницы. Теперь там только статика и шум ветра.       Минхо посмотрел на свои руки, будто всё еще чувствовал на них холод клавиш терминала. В этом признании была его окончательная ставка. Он больше не был сторонним наблюдателем. Он стал соучастником.       — Спасибо, — выдохнул Хёнджин, и в этом коротком слове было больше искренности, чем во всех его приказах за последние месяцы.       — Не благодари, Майор, — отрезал Минхо, отворачиваясь. — Я сделал это не ради тебя. А ради того, чтобы небо не потеряло последнего пилота, у которого еще осталось сердце. Но мне чертовски страшно, Хван. Мы все сейчас идем по минному полю, и предохранители уже сняты.

***

      Мир за стеклом изолятора окончательно утратил четкость, превратившись в плывущее марево из неонового света и белых пятен. Феликс лежал на кушетке, чувствуя, как вязкая, ледяная волна седативных препаратов медленно затапливает сознание, превращая его кости в мягкий воск. Горячка течки никуда не ушла, она просто спряталась глубоко под кожу, пульсируя там глухим, мучительным жаром.       В какой-то момент тяжелая герметичная дверь, казалось, бесшумно отворилась. Феликс почувствовал это не кожей, а чем-то глубоко внутри. В стерильный запах спирта и хлорки ворвался он — резкий, родной, сводящий с ума аромат горькой полыни.       — Хёнджин… — выдохнул Феликс, не в силах разомкнуть отяжелевшие веки.       Ему казалось, что Майор здесь. Он видел его силуэт — высокий, статный, окутанный ореолом холодного света. Хёнджин медленно, одним текучим движением, расстегивал пуговицы своего черного кителя. Феликс слышал шорох ткани, видел, как Майор отбрасывает форму в сторону, оставаясь в одной тонкой майке, и делает шаг к кровати. Воздух вокруг стал плотным, вибрирующим от невысказанных слов.       Хёнджин сел на край кушетки, и Феликс почувствовал, как прогнулся матрас. Прохладная ладонь накрыла его горячую руку, переплетая пальцы. Это было настолько реально, что Ликс ощутил каждую мозоль на руке пилота, каждую линию его ладони.       — Тише, Ликс-и, — прозвучал в голове бархатный голос. — Я здесь. Больше никто тебя не тронет.       Феликс судорожно вздохнул, пытаясь уцепиться за это видение, как за спасательный круг. Он хотел притянуть его к себе, зарыться лицом в изгиб шеи, почувствовать ту самую защиту, которую может дать только истинный. Он хотел верить, что Майор пришел за ним в этот ад, наплевав на уставы и пули.       — Майор… — прошептал Феликс, с трудом открывая глаза. — Пожалуйста… не уходи…       Картинка мигнула и рассыпалась колючими искрами.       Вместо высокого силуэта Хвана перед ним сидел невысокий медбрат-омега в помятом белом халате. Вместо нежного касания пальцев — холодная, профессиональная хватка через резину одноразовых перчаток на предплечье. В руках у медбрата был шприц с новой дозой мутного раствора. Никакого запаха полыни только едкий антисептик, от которого тошнило.       — Майор… Майор Хван… где он? — Феликс попытался дернуться, но тело было словно набито свинцом. Его взгляд, затуманенный слезами и лекарствами, метался по пустому, холодному боксу.       Медбрат остановился, на мгновение замирая с иглой над его веной. Он посмотрел на Феликса, не с жалостью, а с какой-то выгоревшей, усталой скорбью человека, который видел слишком много таких историй.       — Спи, лейтенант, — голос медбрата был сухим и бесцветным, как песок. — Твой Майор сейчас занят спасением своей шкуры и своих погон в кабинете Генерала. Он не придет.       Феликс почувствовал, как сердце пропустило удар, а затем забилось быстро и мелко, словно раненая птица.       — Нет… он бы… — Ликс запнулся, чувствуя, как игла пронзает кожу.       — Они все одинаковые, — продолжал медбрат, медленно вводя препарат. — Для альф мы — либо ведомые в небе, либо биологическая потребность на земле. Твой Хван сейчас пишет рапорт о том, что это была «техническая ошибка». Он прячется за бумагами, пока ты здесь заживо сгораешь. Нужен ли ты ему как человек, если из-за тебя его могут вышвырнуть из авиации?       Слова медбрата падали в сознание Феликса тяжелыми каплями яда.       Галлюцинация окончательно растаяла, оставив после себя ледяную пустоту. Феликс смотрел в белый потолок, чувствуя, как новая доза седативного парализует его волю. В голове эхом отдавался голос Хёнджина, но теперь он казался чужим, далеким. Впервые за всё время в груди Феликса зашевелилось жгучее, ядовитое сомнение.       Если истинность — это приговор, то Хёнджин просто пытается избежать наказания. А он, Феликс, остается здесь, один на один со своей природой, запертый в стеклянной клетке, из которой нет выхода. Sleeping At Last — Saturn       В это же время в главном блоке базы «Душа» кабинет Майора Хвана тонул в густом полумраке, прорезаемом лишь тусклым светом настольной лампы. Воздух был тяжелым, сизым от дыма — Хёнджин докуривал вторую подряд сигарету, глядя в окно на пустую взлетную полосу, залитую дождем. Пепел длинным столбиком сорвался на разложенные схемы полетов, но он даже не шелохнулся.       Перед ним лежал планшет, исчерченный тактическими маршрутами, но вместо того чтобы анализировать ошибки боя, рука Хёнджина инстинктивно потянулась к старому кожаному блокноту. Грифель карандаша с тихим скрежетом вонзился в бумагу. Хёнджин рисовал агрессивно, рваными, ломаными линиями. Это были не чертежи — это были глубокие, уродливые трещины, точь-в-точь как те, что изуродовали фонарь кабины истребителя Минхо. Каждое движение карандаша было выплеском той ярости и бессилия, что клокотали у него в груди.       В какой-то момент он слишком сильно надавил на обложку, и из потайного кармана на стол выскользнула старая, потертая по углам фотография.       Хёнджин замер. Сердце пропустило удар, а затем тяжело и глухо забилось в ребра.       С глянцевой бумаги на него смотрел Сынмин. Он улыбался — той самой мягкой, всепоглощающей улыбкой, от которой когда-то в душе Хёнджина наступал штиль. Сынмин на этом снимке казался существом из другого мира: мирного, чистого, не запятнанного керосином и кровью. Феликс никогда так не улыбнется. У Феликса улыбка всегда с привкусом обреченности, всегда на грани надлома.       Совесть вонзилась в горло стальным крюком. Хёнджин чувствовал себя предателем, совершившим двойное преступление. Поддавшись инстинктам с Феликсом, он словно стер Сынмина, осквернил ту священную тишину, которую хранил в себе годами. Но в то же время он предавал Феликса прямо сейчас, сидя в этом безопасном кабинете, пока его омега задыхался в стерильном боксе, брошенный на растерзание медицине и слухам.       — Прости… — сорвалось с губ Хёнджина едва слышным шепотом, адресованным одновременно и мертвому, и живому.       Он дрожащими пальцами подцепил фото и спрятал его в самый дальний, потайной разрез блокнота. Это было похоже на похороны. Он зарывал Сынмина еще глубже в землю, заваливал его камнями своего нового, запретного чувства.       Теперь всё окончательно встало на свои места. Плотину сорвало не из-за стресса и не из-за забытых таблеток. Это был секс. Та близость в кабинете стала детонатором: они сами, своими руками, сорвали чеку с биологической бомбы, которая тикала внутри них с первой встречи. Если бы они не переспали, они могли бы еще месяцами ходить кругами, списывая притяжение на адреналин или что-то подобное. Но природа не терпит недосказанности, она просто забрала своё, не спрашивая разрешения у устава.       При одной мысли о Феликсе в груди Хёнджина что-то сладко и мучительно сжалось. Физическая боль от разлуки становилась невыносимой. Истинность не была романтичной сказкой — это была цепь, которая впивалась в плоть. Его альфа внутри буквально выл, требуя сорвать двери с петель, добежать до изолятора и просто коснуться кожей кожи, чтобы унять этот пожар.       Без истинного альфы течка превращалась для омеги в пытку. Хёнджин знал, что на базе нет нормальных препаратов для таких случаев, только тяжелая химия, которая превращает мозг в кисель. Помочь Феликсу мог только он. Его присутствие, его запах, его защита.       Он поднялся, опрокинув стул, и вцепился в край стола так, что костяшки побелели. Лицо Майора Хвана оставалось маской — ледяной, непоколебимой, достойной Майора с позывным «Архангел». Но внутри него горело черное пламя, и это пламя требовало крови любого, кто встанет между ним и его парой.       — Мне нужно увидеть его, — прорычал он в пустоту кабинета.       Он знал, что это безумие. Он знал, что это может стоить ему всего. Но в эту минуту Майор Хван умер, оставив место лишь истинному альфе, который больше не мог слышать беззвучный крик своего омеги через бетонные стены лазарета.       Ночные коридоры лазарета тонули в стерильном, мертвенно-белом свете, который делал тени неестественно длинными и резкими. Хёнджин двигался по ним бесшумно, словно призрак, ведомый одним лишь инстинктом. Он замер у массивных герметичных дверей заблокированного крыла, за которыми пульсировало то, что было дороже самой жизни.       Прижавшись лбом к холодному металлу, Хёнджин закрыл глаза. Металл не мог полностью сдержать правду. Сквозь едва заметные щели вентиляционных затворов до него долетали отголоски запаха Феликса — теперь не просто цитрусовая свежесть, а густой, липкий аромат спелого мандарина, перемешанный с горьковатой ноткой медицинских препаратов. Его собственная биология ответила мгновенным, сокрушительным ударом. Внутри Хёнджина словно провернули раскаленный клинок; в паху стало невыносимо тяжело, будто в вены залили расплавленный свинец, тянущий к полу, лишающий воли. Пальцы альфы сами собой впились в дверной косяк. С коротким, сухим скрежетом ногти прошлись по краске, сдирая её до самого металла. Хёнджин выдавил из себя хриплый, утробный звук — что-то среднее между стоном и подавленным рычанием.       — Уходи, Хван.       Голос Бан Чана разрезал тишину, как скальпель. Хёнджин не вздрогнул, он был слишком глубоко в своем персональном аду, чтобы вообще чему-то удивляться. Он медленно повернул голову, не отрываясь лбом от двери. Чан стоял в нескольких метрах, в самом сердце тени, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым, но в глазах горел холодный, расчетливый огонь.       — Если тебя застукают здесь медики — рапорты и удаленные самописцы капитана Ли не помогут, — ровно продолжал Чан, делая шаг вперед. — Твой запах на этой двери останется надолго. Он выдаст вас обоих быстрее, чем любой донос. Ты буквально метишь территорию своим возбуждением, Майор.       Хёнджин с трудом отстранился от двери, выпрямляясь. Его взгляд был диким, зрачки расширены настолько, что почти скрыли радужку.       — А ты? — выплюнул он, тяжело дыша. — Что ты здесь забыл, Чан? Почему не спишь и бродишь по базе в такое время? Тоже решил проверить герметичность «капкана»?       Чан не ответил сразу. Он подошел ближе, останавливаясь в той зоне, где чужой альфа уже воспринимается как прямая угроза. Он глубоко вдохнул тяжелый, наэлектризованный воздух коридора и криво усмехнулся.       — Навряд ли вообще кто-то из альф на этой базе сможет уснуть в ближайшие три дня, Хван. Даже я, — Чан перевел взгляд на закрытую дверь. — Даже спрятав твоего лейтенанта в самый герметичный капкан, они не учли одного. Его запах... он расползается по «Душе» подобно искушающему шлейфу дорогого вина, которое запретили трогать под страхом смерти. Он просачивается сквозь бетон, сквозь вентиляцию, сквозь наши собственные барьеры. — Чан снова посмотрел на Хёнджина, и в этом взгляде Майор прочитал нечто новое — холодную решимость игрока, который знает, что козыри теперь у него. — Вся база сейчас — это пороховая бочка, — тихо добавил Бан Чан. — Солдаты ворочаются в казармах, пилоты проверяют оружие. Все чувствуют, что здесь спрятано что-то, принадлежащее им по праву природы. Но принадлежать оно будет тому, кто сохранит холодную голову. А ты свою, кажется, уже потерял. — Чан положил руку на плечо Хёнджина. Хватка была стальной, предупреждающей. — Уходи в свою конуру, Майор. Я прослежу, чтобы здесь никого не было. Пока что я на твоей стороне. Но не потому, что я тебя жалею, — Чан подошел к Хёнджину еще ближе. — Просто я не хочу, чтобы мой будущий должник сгорел раньше, чем я успею предъявить счет.       Хёнджин дернул плечом, сбрасывая руку Чана, но спорить не стал. Он бросил последний, полный немой мольбы взгляд на металлическую дверь и, чеканя шаг, направился к выходу, чувствуя, как взгляд Бан Чана жжет ему спину, словно прицел винтовки. Глава звена «Титан» теперь не просто наблюдал, он начал передвигать фигуры на доске.

***

      Рассвет над базой выдался серым и душным. Хёнджин не спал ни минуты. Тяжесть внизу живота и саднящее чувство в груди стали настолько невыносимыми, что он отправился в общие душевые в самый ранний час, надеясь, что ледяная вода поможет заглушить зов крови.       В душевой стоял густой пар. Хёнджин стоял под тугой струей, упершись лбом в холодный кафель. Он пытался смыть с себя всё: собственный запах полыни, ставший опасно острым, остатки сна, которого не было, и липкое чувство страха за Феликса.       Когда он стоял в раздевалке, натягивая на ноги форменные брюки, и застегивая тяжелый армейский ремень с широкой пряжкой, тишину кафельного зала нарушили голоса. В раздевалку вошли двое. Это были альфы из техслужб. Они громко и зло хохотали, хлепая друг друга по широким плечам.       — Видал, как того новенького пилота с полосы уносили? — пробасил один, перекрывая шум воды в душевой за стенкой, где домывался «Глаз». — Я думал, у меня ширинку разорвет прямо там. Весь аэродром провонял этим сладким дерьмом.       — О да, — отозвался второй с придыханием. — Натянуть бы этого омежку на штурвал... Представляешь, как он извивается под тобой в течке? Таким, как он, одного альфы точно мало будет. Надо было его всей толпой в казарме «полечить», чтобы знал, как прием блокаторов пропускать.       Хёнджин замер. Он затягивал ремень, кожаный хомут сжал мышечные бока до боли, но кажется альфа совсем не чувствовал этого, продолжая затягивать и сжимать пальцы на ремне до побеления костяшек.       — Слышал я про одного такого, — продолжал первый, заходясь сальным смешком. — У знакомого омега потек, так его три дня из кровати выпустить не могли, пока голос не сорвал. А этот — пилот, спортивный, видел как на нем форма сидит?... У него там, небось, всё узко, горячо... Эх, я бы его отодрал так, что он про свои полеты забыл бы навсегда.       В следующую секунду мир для Хёнджина перестал существовать. Сознание затопило багровым маревом. Это не был Майор Хван, элитный, ледяной пилот и образец выдержки. Это был «Архангел», которого боялись не только весперийцы, но и свои. Это был зверь, чей дом осквернили, чьего истинного только что изнасиловали словами.       Он сорвался с места прежде, чем альфы успели среагировать. Первый удар пришелся говорившему прямо в челюсть — сухой, костоломный звук эхом отразился от стен. Альфа отлетел к стене, заливая кафель и деревянную скамью кровью, но Хёнджин уже навис над ним. Он не бил красиво, он рвал. Его движения были пугающе быстрыми, дикими.       — Закрой. Свою. Пасть! — прорычал он, и этот звук был больше похож на хрип хищника.       Второй попытался вмешаться, но Хёнджин, даже не глядя, ударил его локтем в солнечное сплетение, заставляя того согнуться пополам. Он схватил первого за горло, прижимая к стене. В глазах Хвана полыхало нечто такое, от чего у опытных солдат похолодели внутренности.       — Майор! Осади! — резкий окрик и стальная хватка на плечах заставили его на долю секунды замереть.       Минхо возник словно из ниоткуда. Он обхватил Хёнджина сзади, прижимаясь еще влажной грудью к голой спине майора, буквально отрывая его от окровавленного противника.       — Пусти! Я убью его! — Хёнджин рванулся, и Минхо пришлось приложить все силы, чтобы удержать этого разъяренного атланта.       — Хван, приди в себя! — Минхо развернул его к себе, встряхивая за плечи. — Ты еще в штабе морду набей всем, кто на него посмотрел! Хочешь, чтобы нас всех завтра расстреляли?!       Минхо заглянул в лицо Хёнджина и на мгновение замер от шока. Глаза Майора изменились: радужка потемнела, становясь почти угольно-черной, а зрачок вытянулся — верный признак того, что альфа вошел в состояние гона из-за близости течного истинного. Это была биологическая метка, которую невозможно скрыть.       Вокруг начали собираться другие люди, привлеченные шумом. Они смотрели на Хёнджина с опаской, но, к счастью, никто не понимал истинной причины. На базе сейчас у всех альф «рвало башню» от фонящих феромонов Феликса; агрессия Хвана выглядела просто как крайнее проявление общего безумия.       — У него нервный срыв! Перегрузка после боя! — крикнул Минхо толпе, не выпуская Хёнджина. — Пошли вон отсюда, пока я вам всем выговоры не впаял!       Минхо буквально вытащил Хёнджина из раздевалки в пустой коридор, толкая его к стене.       — Посмотри на себя, — прошипел Минхо, тяжело дыша и поправляя полотенце на бедрах. — Ты светишься, как прожектор. Твои глаза... если кто-то из медиков увидит их так близко, никакие сказки про «сбой систем» не спасут. Ты понимаешь, что ты сейчас сделал? Ты подтвердил каждое их грязное слово своей реакцией.       Хёнджин медленно осел по стене, закрывая лицо руками. Его трясло от остаточного адреналина.       — Они... они говорили о нем так... — голос Хёнджина дрожал от ненависти.       — Они всегда будут так говорить, пока он омега на войне, — отрезал Минхо, глядя на него с мрачным сочувствием. — Твоя задача — не кулаками махать, а сделать так, чтобы он выжил. Умойся ледяной водой. Приведи глаза в порядок и вообще штаны надень, боже, Хван... Через час собрание в штабе. И если ты там сорвешься — я сам тебя пристрелю, чтобы не мучился.       Минхо бросил на него последний взгляд, полный тревоги, и ушел обратно в раздевалку, оставив Хёнджина одного в холодном коридоре базы, где запах полыни медленно оседал вместе с паром, смешиваясь с запахом чужой крови на его кулаках.

***

      Зал совещаний штаба был погружен в холодную полутень. Длинный стол из темного дерева казался бесконечным, а над ним, словно гильотины, нависали тяжелые лампы. Воздух здесь был стерильным, лишенным всяких запахов, что только усиливало ощущение нереальности происходящего.       Генерал сидел во главе стола, скрестив массивные руки. Его лицо, высеченное из гранита десятилетиями войн, не выражало ничего, кроме ледяной сосредоточенности. По обе стороны от него расположились звенья «Архангела» и «Титана». Хёнджин сидел по левую руку, его кулаки, ссаженные в утренней драке, были спрятаны под столом. Напротив него, прямой и безупречный, застыл Бан Чан.       — Я ознакомился с вашими сказками о «технических сбоях», — начал Генерал, и его голос, низкий и хриплый, заставил Джисона вжать голову в плечи. — Красиво написано. Согласованно. Почти убедительно. — Он медленно перевел взгляд на представителей медицинской службы базы — двух офицеров в белоснежных кителях, которые выглядели здесь как инородные тела. — Докладывайте.       Старший медик откашлялся, поправляя очки. Его пальцы заметно дрожали, когда он перелистывал отчет по состоянию старшего лейтенанта Ли Феликса.       — Состояние лейтенанта Ли стабилизировано тяжелыми седативными средствами. Гормональный фон критический, но... мы наблюдаем атипичную реакцию. Обычные блокаторы не справляются. Это указывает на то, что...       — Мне плевать, какие гормоны у него в крови, — перебил его Генерал, и этот звук был подобен удару хлыста. — Пока он может держать штурвал и наводить ракеты, он — боевая единица. Если вы считаете, что это стресс, дайте ему хоть тройную дозу своих транквилизаторов, заприте в барокамере, сделайте что угодно, но приведите его в рабочее состояние. Если это халатность и он просто забыл выпить таблетки, я лично впаяю ему дисциплинарный выговор. Но лейтенант Ли вернется в строй. Мы не в том положении, чтобы разбрасываться пилотами его уровня из-за «биологии».       Второй медик, более молодой и дерзкий, решился вставить слово:       — Господин Генерал, при всем уважении... интенсивность выброса феромонов и то, как отреагировали датчики... есть вероятность, что мы имеем дело с фактом истинности. Если лейтенант нашел свою пару на базе, его организм будет стремиться к контакту, игнорируя любые препараты. Это создаст угрозу...       Генерал медленно повернул к нему голову. Хёнджин почувствовал, как в легких закончился кислород. Секунды тишины тянулись как вечность.       — Истинность? — Генерал почти ласково улыбнулся, но от этой улыбки у Минхо дернулся его единственный глаз. — У нас фронт трещит по швам, весперийцы подтягивают резервы к границе с Артерией, а вы предлагаете мне играть в судьбу? Искать «половинки» по казармам? Устраивать лейтенанту Ли свидания под луной? — Он внезапно ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули планшеты. — Слушайте меня внимательно. Ли — пилот. Это его единственная функция на этой войне. Меня не волнует его биология, меня не волнует то, что он омега, его течки или его предназначение, пока он выполняет задачи. Но... — Генерал обвел присутствующих тяжелым взглядом, задержавшись на Хёнджине на долю секунды дольше, чем следовало. — Если это повторится в небе. Если эта ваша «природа» поставит под угрозу хоть один истребитель или выполнение миссии — под трибунал пойдут оба. И лейтенант, и его истинный. — Генерал наклонился вперед, его глаза сузились. — И поверьте мне, если этот альфа существует и он находится в этом зале или на этой базе, я найду его своими руками. И тогда его смерть будет долгой, потому что он поставил свой инстинкт выше долга перед страной. Свободны.       Хёнджин поднялся вместе со всеми отдав честь, но вместе с этим чувствуя, как внутри всё заледенело. Он видел, как Бан Чан спокойно собирает свои бумаги. Он видел, как Минхо незаметно вытирает пот со лба.       Слова Генерала были ясны: им дали шанс, но этот шанс был петлей на шее. Система не собиралась их разлучать прямо сейчас, она собиралась использовать их до последнего вздоха, наблюдая и выжидая малейшей ошибки.       Выходя из зала, Хёнджин почувствовал на себе взгляд Бан Чана. Тот не улыбался. Он лишь едва заметно кивнул, словно подтверждая:       «Игра официально началась. И ставки теперь — ваши жизни».       Хёнджин стиснул зубы. Два дня. У него было всего два дня, чтобы понять, как быть альфой для Феликса и при этом оставаться невидимым для правосудия Генерала.

***

      Дневной свет пробивался сквозь узкое окно в коридоре, но в самом боксе изолятора царили вечные сумерки. Воздух здесь казался тяжелым от запаха озона и антисептиков, сквозь которые едва ощутимо пробивался наконец-то угасающий аромат мандарина.       Джисон прошел через двойной шлюз, предварительно его проверили, чтобы не дай бог к течному омеге не прошел альфа. Когда он вошел, Ликс лежал на кушетке, бледный, с темными кругами под глазами. Его пальцы нервно перебирали край казенного одеяла.       — Эй, Ликс-и... — тихо позвал Джисон, присаживаясь на край стула.       Феликс медленно повернул голову. В его взгляде не было прежнего огня только изматывающая усталость и отголоски того бреда, в котором он провел последние часы.       — Джисон-а... — голос Феликса был сухим, как пергамент. — Что... что сказал Генерал? Меня спишут?       — Нет, — Джисон ободряюще улыбнулся и накрыл ладонь друга своей. — Старик в ярости, но он прагматик. Он сказал, что ты слишком ценный пилот, чтобы разбрасываться тобой из-за «биологии». Тебе дали три дня на восстановление. Но... Ликс, они ищут истинного. Генерал пообещал трибунал тому альфе, который «испортил» одного из лучших пилотов базы.       Феликс закрыл глаза, и по его щеке скатилась одинокая слеза.       — Джисон, мы... — он запнулся, голос сорвался на шепот. — Между мной и Майором… это случилось. Там, в кабинете. И теперь я не знаю, была ли это хорошая идея. Столько проблем. Я подставил его. Подставил тебя, капитана Ли, всё звено. Может, лучше бы мы так и остались просто командиром и подчиненным?       Джисон резко выпрямился и пересел на край кушетки, его глаза заблестели от возмущения.       — Никогда так не говори, слышишь? Больше никогда! — он сжал пальцы Феликса крепче. — Какая к черту «плохая идея»? Ликс, это истинность. Это не ошибка в расчетах и не сбой в навигации. Это то, что распределили там, сверху, — Джисон неопределенно махнул рукой в потолок. — Чтобы вы нашли друг друга даже посреди этого ада, в самом эпицентре войны.       Феликс смотрел на него широко открытыми глазами, ловя каждое слово.       — Понимаешь? — продолжал Джисон, его голос дрожал от искренности. — Вы двое… вы на сто процентов подходите друг другу. Такие пары создаются небом, а небо не может ошибаться. Это не может быть плохо. Это единственное чистое, что осталось в этом мире из копоти и железа. Теперь вам просто нужно держаться вместе, чего бы это ни стоило. А мы... мы поможем. Мы с «Глазом» прикроем.       Феликс шмыгнул носом, и в его груди словно лопнул какой-то ледяной затор. Он потянулся вперед и впервые сам, по собственной воле, крепко обнял Джисона, утыкаясь лицом в его плечо. От Хана пахло скупым сладким омежьим запахом, теплом и чем-то надежным.       — Спасибо, — прошептал Феликс в воротник его формы. — Спасибо, что ты рядом… мой лучший друг.       Джисон замер. Его сердце на мгновение перестало биться, а затем застучало быстро и радостно. Он медленно поднял руки и обнял Феликса в ответ, прижимая его к себе так бережно, словно тот был сделан из тончайшего фарфора.       — Ты... ты назвал меня лучшим другом? — Джисон отстранился на сантиметр, заглядывая в заплаканные глаза Ликса, где длинные черные ресницы слиплись между собой, делая лицо Ли совсем уж кукольным. — Знаешь, я даже мечтать о таком не мог. У меня никогда не было по-настоящему лучших друзей. В этой войне все сами за себя, все боятся привязаться, потому что завтра кто-то может не вернуться. А ты...       — Ты — лучший, — повторил Феликс, и на его губах впервые появилась слабая, но настоящая улыбка.       Они сидели в обнимку на узкой кушетке. Феликса то и дело пробивала крупная дрожь — тело все еще реагировало на течку электрическими разрядами боли и желания. Каждый раз, когда Ликс вздрагивал, Джисон начинал медленно и ритмично гладить его ладонью по лопаткам, успокаивая, делясь своим спокойствием.       — Дыши, Ликс-и, — шептал Джисон. — Просто дыши. Мы справимся. Все вместе. Всем нашим дружным звеном.       В этом стерильном, холодном боксе, под прицелом камер и датчиков, два омеги создали свой маленький мир, где истинность была не проклятием, а единственным смыслом продолжать борьбу. Джисон чувствовал, что теперь он не просто ведомый — он защитник той искры, что загорелась между Хваном и Феликсом. И он был готов сгореть сам, лишь бы не дать этой искре погаснуть.

***

2WEI — Survivor       Утро третьего дня принесло с собой неестественную, звенящую тишину. Дождь наконец прекратился, оставив после себя лишь низкое свинцовое небо и лужи, в которых отражались серые бетонные коробки штаба. Хёнджин стоял в своем кабинете, застегнутый на все пуговицы кителя. Его лицо было мертвенно-бледным, но взгляд оставался твердым, он ждал возвращения Феликса. Он уже продумал, как встретит его у ворот лазарета, как незаметно коснется пальцами его запястья, чтобы проверить пульс, как взглядом пообещает, что всё позади.       В дверь коротко постучали. Адъютант Генерала вошел, не дожидаясь ответа, и молча положил на стол папку с красной печатью «К исполнению».       Хёнджин взял лист. Едва его глаза пробежали по первым строчкам, воздух в легких словно превратился в раскаленный песок.

«...лейтенант Ли Феликс переходит к звену Майора Бана сроком на один месяц... Майору Хвану запрещен любой контакт...»

      Слова расплывались, превращаясь в черные пятна. «Стабилизация психологического состояния». «Необходимость». Канцелярская ложь, за которой скрывался изощренный садизм Генерала. Он не стал их арестовывать, он решил их ампутировать друг от друга. Живьем. Без анестезии.       Хёнджин почувствовал, как в глазах стремительно темнеет. Это не было обмороком — это была ярость, настолько густая, что она физически застилала зрение. Он скомкал приказ в кулаке, и звук рвущейся бумаги показался ему громче пушечного выстрела.       — Перевод? — прорычал он, глядя в пустоту перед собой. — К Бану?       Он развернулся к окну, выходящему на сторону ангаров. Его пальцы впились в подоконник так, что старое дерево жалобно хрустнуло.       Внизу, на залитом холодным светом бетоне, разыгрывался финал его кошмара. Истребитель Феликса, его «Феникс», стоял с открытым капотом. Чанбин, обычно такой спокойный и флегматичный, сейчас работал быстро и сосредоточенно. В его руке был пульверизатор. Струя густой черной краски с шипением ложилась поверх золотистого знака «Архангелов» на борту машины, перекрывая его хищным, угловатым гербом «Титанов». Серийный номер менялся прямо на глазах.       Это было похоже на клеймление. У Хёнджина сводило челюсть от осознания: его омегу, его ведомого, его душу только что переписали на чужое имя.       А чуть поодаль, прислонившись к стальной опоре ангара, стоял Бан Чан. Он был в своей отглаженной форме, безупречный, как всегда. Чан не смотрел на самолет. Он смотрел прямо вверх — туда, где за стеклом второго этажа главного корпуса застыл Хёнджин.       Их взгляды встретились. Между ними было добрых полсотни метров, но Хёнджин почти физически почувствовал этот ледяной, торжествующий холод, исходящий от Бана. Чан не улыбался. Его победа не нуждалась в дешевых эмоциях.       Медленно, с убийственной неспешностью, Бан Чан поднял руку. Его пальцы коснулись козырька фуражки в безупречном воинском салюте. Это не было знаком уважения между офицерами. Это был вызов. Объявление войны. Салют стервятника, который только что забрал добычу из-под носа у раненого льва.