Выше предела прочности

Hildur Guðnadóttir — Ascent       Медблок встретил Феликса оглушительной, стерильной белизной. Воздух здесь был перенасыщен запахом кварцевых ламп и едкого антисептика, который после двух недель в «Титанах» стал казаться Ликсу запахом самой смерти. Каждое посещение этого кабинета было для него испытанием: нужно было не просто держать лицо, а скрывать саму свою суть, которую измученный организм отчаянно пытался выплеснуть наружу.       Феликс сел на край кушетки, чувствуя, как мелко дрожат колени от хронического недосыпа. Под глазами залегли глубокие тени, а кожа приобрела нездоровый, почти пергаментный оттенок.       — Раздевайся до пояса, Ликс.       Голос Ёсана был привычно ровным, лишенным лишних эмоций. Он не поднимал взгляда от экрана терминала, заполняя карту, но Феликс знал: от этого омеги не укроется ни одна деталь. Ёсан был подобен прецизионному инструменту — холодному, точному и невероятно острому.       Феликс медленно расстегнул летную куртку, а затем снял майку. Когда ткань скользнула по плечам, он невольно сжался. Ёсан подошел ближе, и его взгляд, обычно бесстрастный, на секунду замер на ключицах Феликса. Там, на бледной коже, виднелись «улики» — уже пожелтевшие, пожухлые следы, оставленные Хёнджином в их последнюю встречу. Ниже, на плечах и ребрах, цвели такие же посеревшие тени.       Ёсан прикоснулся к его коже холодными пальцами. Феликс вздрогнул, но не отстранился.       — Эти гематомы не от перегрузок в кабине, — констатировал Ёсан, обходя кушетку. — И не от тренировок на плацу.       — Я просто... неудачно столкнулся с оборудованием в ангаре, — глухо отозвался Феликс, глядя в пол.       — Конечно, — Ёсан достал вакуумную пробирку и жгут. — В ангаре №7, полагаю? Там очень «тесно».       Феликс вскинул голову, столкнувшись с внимательным, почти пронизывающим взглядом медбрата. В этом взгляде не было осуждения — только странная, горькая солидарность.       — Давай руку. — Ёсан затянул жгут на локте Феликса и точным движением ввел иглу. Глядя, как темная венозная кровь медленно заполняет прозрачный пластик, он заговорил снова, и его голос стал на полтона тише. — Блокаторы плохо ложатся на твой фон, Ликс. Твой организм на пределе. Знаешь, почему? Потому что твой альфа слишком сильный. Он буквально пробивает любую химическую защиту, которую мы в тебя вкалываем. Твои рецепторы кричат о нем, а ты пытаешься заткнуть им рот таблетками. Это война внутри тебя, и химия в ней проигрывает биологии.       Феликс почувствовал, как к горлу подкатил ком.       — Я не могу иначе. Ты же знаешь правила, Ёсан. Если кто-то заметит... если Генерал узнает...       Ёсан молча отсоединил пробирку и прижал ватку к сгибу локтя. Затем он отошел к шкафу, достал систему для капельницы и небольшой пакет с витаминным комплексом.       — Ложись, — скомандовал он. — Тебе нужно восстановить электролиты, иначе ты просто упадешь в обморок прямо за штурвалом. А нам это не нужно. — Когда игла капельницы вошла в вену, а живительная прохлада начала медленно растекаться по телу, Ёсан сел на табурет рядом с кушеткой. Он на мгновение опустил плечи, теряя свою безупречную профессиональную осанку. — Здесь стены имеют уши, лейтенант Ли. Камеры, микрофоны, датчики движения... Артерия хочет знать о нас всё. Но мой кабинет — это «глухая зона».       Феликс повернул голову, глядя на него с надеждой и страхом.       — Я не спрашиваю, кто он, — продолжал Ёсан, глядя в окно, за которым кружил серый пепел от сжигаемого топлива. — Мне достаточно видеть твои глаза. Я сам знаю, каково это, когда твой мир, всё твое будущее и само право дышать зависит от того, вернется ли сегодня конкретный истребитель с вылета. Каково это, стоять у окна медблока и считать силуэты на горизонте, боясь не досчитаться одного.       В этих словах было столько скрытой боли, что Феликс мгновенно понял, Ёсан не просто сочувствует. Он живет в таком же аду. Где-то там, среди сотен пилотов базы, был тот, ради кого этот холодный медбрат научился взламывать системы слежения и подделывать отчеты.       — Ты тоже... — начал Феликс, но Ёсан прервал его коротким жестом.       — Мы омеги в мире, который построен для альф, Ликс. Мы здесь либо инструменты, либо трофеи. Чтобы остаться людьми, нам приходится строить свои собственные, невидимые стены. — Ёсан встал и поправил скорость подачи раствора в системе. Его взгляд снова стал профессионально-холодным, но рука на секунду задержалась на ладони Феликса, сжав её в коротком, поддерживающем жесте. — Поспи. У тебя есть сорок минут, пока идет капельница. Это единственное время на этой базе, когда ты можешь не быть боевой единицей. Просто Феликсом, который ждет своего альфу.       Феликс закрыл глаза, чувствуя, как под веками начинают жечь слезы облегчения. В этом стерильном кабинете, под монотонный стук капель, он впервые за две недели почувствовал себя в безопасности. Он нашел союзника там, где меньше всего ожидал — в человеке, который знал цену тишины в мире, где каждый вдох был под контролем.

***

Ludovico Einaudi — Experience (Slowed + Reverb)       Две с половиной недели разлуки в стенах одной базы превратились в извращенную пытку. Они были так близко, что могли слышать гул двигателей друг друга при взлете, но так далеко, что любая случайная встреча в коридоре превращалась в акт самосожжения.       Их свидания стали походить на вылазки диверсантов. Местами их встреч были заброшенные архивы, где воздух был тяжелым от вековой пыли и запаха старой, разлагающейся бумаги, или тесные подсобки столовой, пропахшие хлоркой и паром. В этих серых бетонных мешках не было места романтике, там царило голое, первобытное отчаяние.       В архиве, среди бесконечных стеллажей с личными делами погибших пилотов, они сталкивались так, словно шли в последний лобовой таран. Хёнджин вжимал Феликса в холодный металл полок, сминая его губы в исступленном поцелуе. Это была не просто страсть — это была попытка забрать себе как можно больше жизни, пока их снова не развели по разным отсекам. Они занимались любовью отчаянно, до хрипоты, которую приходилось гасить, кусая друг другу плечи. Хёнджин сжимал бедра Феликса так сильно, словно хотел оставить на нем несмываемые клейма, которые омега потом, пряча взгляд, будет показывать Ёсану в медблоке.       А потом, когда шторм чувств затихал, они просто сидели на холодном полу, прижавшись спина к спине. В этой тишине, нарушаемой лишь гулом вентиляции, они восстанавливали связь. Феликс нащупывал ладонь Хёнджина и сжимал её так крепко, что костяшки белели. Майор откидывал голову назад, утыкаясь носом в голую шею омеги, в укромное место за ухом, и жадно вдыхал его запах, который теперь казался ему единственным чистым кислородом на этой пропитанной керосином базе.       — Еще немного, малыш, — хрипло шептал Хёнджин, и его голос вибрировал в позвоночнике Феликса. — Потерпи. Я уже почти сорвал эту цепь. Я выгрызу тебя из «Титанов», чего бы мне это ни стоило.       Феликс лишь закрывал глаза, боясь, что если он заговорит, то расплачется. Он просто дышал — синхронно с ним, чувствуя, как тепло альфы медленно впитывается в его уставшие мышцы.       Но самыми тяжелыми были общие брифинги в главном зале.       Когда Майор Хван стоял перед строем пилотов, затянутый в безупречную форму, с лицом, высеченным из ледяного гранита, он казался Феликсу чужим богом войны. Хёнджин жестко отчитывал звено за ошибки в маневрах, его голос звенел сталью, не щадя никого. Но в середине своей речи, делая короткую паузу, он неизбежно переводил взгляд на Феликса, стоявшего во втором ряду «Титанов».       Это длилось всего долю секунды — время, за которое электронный затвор камеры успевает зафиксировать кадр. Но в этом коротком визуальном контакте происходил целый взрыв. Глаза Хёнджина на мгновение вспыхивали темным, почти безумным огнем. В них читалось обещание:       «Если ты не вернешься из сегодняшнего патруля, я сожгу этот мир дотла. Я подниму в воздух все истребители и не оставлю камня на камне ни в Весперии, ни даже в Артерии».       Феликс ловил этот взгляд, и его собственное сердце делало кульбит, ударяясь о ребра. Он выпрямлял спину, впитывая эту ярость как топливо. Этот немой диалог взглядов был их единственной легальной связью на свету, их общим паролем, который давал силы возвращаться на землю каждый раз, когда небо пыталось их забрать.       Они вязли друг в друге всё глубже, и истинность, подпитываемая постоянной опасностью, превращалась в нечто большее, чем биологическая связь — она становилась их единственной религией в мире, где боги давно замолчали.

***

      Кабинет Майора Хвана был пропитан запахом крепкого кофе, холодного металла и табака. Хёнджин стоял у окна, заложив руки за спину, и его силуэт на фоне серого неба казался высеченным из камня. Когда в дверь коротко постучали и на пороге показался Джисон, Хёнджин даже не обернулся, но напряжение, исходившее от него, можно было потрогать руками.       — Вызывали, Майор? — Джисон зашел с привычной беспечностью, хотя внутри у него всё сжалось. Вызов «на ковер» в такое время редко сулил что-то хорошее.       Хёнджин медленно развернулся. В его руках был небольшой, небрежно завернутый в грубую желтоватую бумагу сверток. Джисон заметил, как пальцы Майора нервно сжали края бумаги, прежде чем он протянул его пилоту.       — Передай это старшему лейтенанту Ли, — голос Хёнджина был сухим и официальным, но в глубине зрачков плескалось плохо скрытое отчаяние. — Лично. Чтобы никто не видел.       Джисон принял сверток, и до его носа долетел слабый, почти забытый в условиях войны аромат ванили и домашней выпечки. Сахарное печенье.       — Ого, — Вспышка округлил глаза, прижимая сверток к груди. — Майор, это же дефицит! Слушайте, а вы через свои связи у повара чизкейк выпросить не могли? Ну, для лучшего качества выполнения заданий?       Хёнджин не ответил шуткой. Он посмотрел на Хана таким ледяным, пронизывающим взглядом, что у того мгновенно пропало желание паясничать. Этот взгляд говорил яснее любых слов:       «Не наглей, Вспышка. Я рискую репутацией ради этого клочка бумаги и крошек сахара».       — Понял, принял, исправился, — буркнул Джисон, пряча сверток во внутренний карман куртки. Он не удержался от тяжелого вздоха, в котором смешались ирония и настоящая, белая зависть. — Эх, всё-таки круто, наверное, быть омегой Майора. О тебе заботятся больше, чем о боезапасе базы.       Джисон уже развернулся к выходу, когда суровый голос Хёнджина окликнул его у самой двери:       — Хан.       Джисон замер. Майор смотрел на него всё так же строго, но в складке между бровей появилось что-то человеческое, почти уязвимое. Это была не просто просьба командира, это была благодарность за то, что Джисон — единственный, кому Хёнджин мог доверить самое ценное. Феликса.       — Я постараюсь найти тебе чизкейк, — Хёнджин едва заметно передернул плечами. — Но губу сильно не раскатывай. Если не получится, получишь порцию сахарного печенья как дополнение к ужину.       Лицо Джисона моментально просияло. Он расплылся в широкой улыбке, отсалютовав Майору двумя пальцами.       — Ах, что за мужчина, наш Майор Хван! — протянул он с восторгом. — Знаете, если бы я не любил омег больше, чем альф... я бы тоже нашел себе Майора. Ну или хотя бы Капитана.       Он подмигнул, намекая на их вечные перепалки с Глазом, которые уже давно вышли за рамки простого товарищества, и быстро выскользнул за дверь, пока Хёнджин не передумал.       В столовой во время обеда Джисон разыграл целый спектакль. Он протиснулся мимо стола «Титанов», громко жалуясь Минхо на качество сегодняшнего супа. В какой-то момент, поравнявшись с Феликсом, он «случайно» задел локтем поднос соседа, и его палочки с громким звоном полетели на бетонный пол.       — Ой, черт! Корявый я сегодня, — запричитал Джисон, наклоняясь.       В этот момент его рука нырнула в карман Феликса, сидевшего с краю, и быстро втиснула туда сверток. Всё произошло за долю секунды. Когда Джисон выпрямился, потирая затылок, в его глазах Феликс увидел короткую, ободряющую искру. Феликс дождался, пока друг отойдет, и осторожно опустил руку в карман. Пальцы нащупали шуршащую бумагу. Сердце забилось где-то в горле. Сделав вид, что поправляет форму, он нащупал внутри печенье и крошечный, жесткий клочок бумаги.       Он развернул его под столом, пряча в ладони. Там не было слов любви или обещаний. Там была всего одна цифра, выведенная знакомым, острым и твердым почерком Хёнджина:

«3»

      Три дня. Пятьдесят четыре часа до того, как этот ад закончится. Феликс сжал записку в кулаке, чувствуя, как по телу разливается живое, пульсирующее тепло. Это печенье, этот риск Хана и эта короткая цифра значили для него больше, чем все приказы Генерала. «Архангелы» помнили о нем. Его альфа ждал его. И эти три дня он теперь не просто проживет — он их выдержит.

***

Hans Zimmer — Mountains (из Интерстеллара)       Небо над Артерией было затянуто серой хворью облаков, но для Хёнджина оно превратилось в личную арену для экзорцизма. Каждый день он запрыгивал в кабину своего истребителя с таким остервенением, словно это был не самолет, а живой хищник, которого он намеревался обуздать или сдохнуть вместе с ним.       В эти две недели Майор Хван перестал летать. Он начал охотиться.       — Архангел, ты выходишь из вектора прикрытия. Вернись в строй, — голос Глаза в шлемофоне звучал спокойно, но за этой дисциплинированностью скрывалось нарастающее беспокойство.       Хёнджин не ответил. Он выжал форсаж, и перегрузка вдавила его в кресло, выбивая воздух из легких. Ему это было нужно — эта тупая физическая боль, которая на мгновение заглушала зудящую пустоту внутри. Перед глазами стоял не прицел, а лицо Феликса: бледное, измученное, в окружении чужих людей в черной форме. Ярость от собственного бессилия, от того, что его омега заперт в бетонной клетке под надзором Бан Чана, требовала выхода. И Хёнджин нашел его в уничтожении.       — Вижу две цели на десять часов, — прорычал Хёнджин, резко закладывая вираж так круто, что плоскости истребителя жалобно завыли от напряжения. — Иду на сближение.       — Майор Хван, это самоубийство, их ведет ведущий ас Весперии! — выкрикнул Джисон, чья обычно беспечная «Вспышка» сейчас едва поспевала за безумным маневром командира. — Ты подставляешь брюхо под огонь!       — Прикрой меня, Вспышка, или проваливай с частоты, — отрезал Хёнджин.       Он вошел в зону поражения ПВО противника с холодным безразличием смертника. Его стиль пилотирования стал рваным, непредсказуемым и пугающе агрессивным. Он больше не придерживался тактики «ударил-ушел». Он вгрызался в строй врага, навязывая ближний маневренный бой там, где любой другой пилот предпочел бы дистанционный запуск ракет.       Истребитель Хёнджина крутился в небе черной молнией. Он проходил в считанных метрах от весперийских крепостей, заставляя их пилотов паниковать и совершать ошибки. В каждом захвате цели, в каждом нажатии на гашетку Хёнджин выплескивал всё то, что копилось в нем по ночам в пустой спальне: страх за Ликса, ненависть к системе и жажду обладания.       — Хёнджин, отставить! — голос Минхо теперь звенел сталью. — Ты ведешь себя как гребаный камикадзе! Что блять с тобой?! Ты нам нужен живым, а не героем на доске памяти. Уходи на вертикаль, сейчас же!       Майор тяжело дышал, его лицо под маской было залито потом, а глаза горели темным, нездоровым огнем. Он видел, как одна из вражеских машин вспыхнула собственным огнем из огнепушек и начала разваливаться в воздухе. В этот момент он почувствовал мимолетное, почти оргазмическое облегчение, словно с каждой сбитой «каракатицей» или «крепостью» он становился на шаг ближе к тому, чтобы пробить стену, отделяющую его от Феликса.       — Цель уничтожена, — сухо бросил он, игнорируя предупреждающий писк системы о перегреве двигателей. — Возвращаюсь в квадрат.       — Ты сумасшедший, Майор, — выдохнул Джисон в эфир, его голос дрожал от адреналина и страха за товарища. — Даже я так не рискую. Что ты творишь, Майор Хван?       Хёнджин не ответил. Он выровнял машину, глядя на приборы, которые показывали критические нагрузки на планер. Он знал, что творит. Он превращал свою тоску в оружие. Если он не мог коснуться Феликса, он будет касаться смерти — до тех пор, пока судьба не вернет ему его единственную причину оставаться на этой земле. Он мешал лед с огнем в себе, создавая немыслемую химию, выбивающую кислород из всех, кто видел это.       На базе Чанбин, осматривая его истребитель после посадки, будет в ужасе качать головой, видя обгоревшую обшивку и сорванные заклепки. А ведь он только восстановил его после предыдущего боя! Но Хёнджин будет проходить мимо техников с лицом, лишенным эмоций, неся в себе эту ядовитую смесь льда и пламя, которая делала его самым опасным пилотом Артерии и самым несчастным человеком в этом небе.       Небо над Артерией в тот день напоминало грязное полотно, заляпанное мазутом облаков. В блоке «Титанов» висело то самое гнетущее затишье, которое бывает перед большой кровью. Феликс сидел в кабине своего истребителя, проверяя системы, и его движения были пугающе выверенными. В этом звене он стал настоящим «Фениксом», холодным и расчетливым пилотом, чье присутствие в эфире ограничивалось короткими техническими подтверждениями.       — Феникс, проверка связи, — прозвучал в шлемофоне глубокий голос Майора Бана.       — Слышу вас четко, Титан. Системы в норме, — ответил Феликс. В его голосе не было ни тени тех эмоций, что сжигали его по ночам. Только лед.       Внезапно вой сирены разорвал липкое ожидание. Разведка сработала поздно: весперийцы совершили дерзкий налет, пробив один из секторов прикрытия. «Титанов» подняли по тревоге с еще несколькими звеньями базы «Душа». В небе разверзлась настоящая мясорубка. Вспышки ракет, трассирующие очереди и обломки металла превратили пространство в хаос. Феликс летал в паре с Чонхо, прикрывая хвост Майора Бана. Он видел мир сквозь сетку прицела, и всё, что его волновало — это выполнение приказа. До того момента, пока в эфире не раздался сдавленный вскрик.       — Я подбит! Левый двигатель в огне, потеря давления в первой гидросистеме! — голос Чонхо, обычно спокойный, сорвался на высокую ноту.       Феликс резко крутанул головой в фонаре своего истребителя. Истребитель Чонхо окутался шлейфом густого черного дыма. Один из весперийских перехватчиков уже заходил ему в хвост, готовясь добить раненого «Ворона». В груди Феликса что-то оборвалось. Весь холод мгновенно испарился, сменившись ледяным ужасом за товарища.       — Чонхо, держись! Уходи вправо, я сниму его! — выкрикнул Феликс, закладывая вираж на грани срыва в штопор.       Он выжал форсаж, игнорируя предупреждающий писк перегрузок. Его истребитель рванулся наперерез врагу. Феликс нажал на гашетку, и поток огня из авиапушки располосовал крыло весперийской крепости. Враг ушел вниз, разрываясь в взрыве над водой, но Чонхо всё еще был в смертельной ловушке.       — Титан, я беру Ворона под крыло, — быстро проговорил Феликс, подлетая к поврежденной машине так близко, что видел через фонарь кабины напряженное лицо Чонхо. — Веду его на базу.       — Принято, Феникс. Прикрывай его любой ценой, я свяжу остальных, — скомандовал Бан Чан.       Это был путь на «честном слове». Истребитель Чонхо трясло, он терял высоту, изрыгая искры. Феликс шел впритирку, буквально закрывая своим телом изрешеченный бок товарища. Каждая секунда казалась вечностью. Феликс видел, как из фюзеляжа Чонхо вытекает топливо, как клинит закрылки.       — Ликс... я не вытяну, — прохрипел Ворон, борясь с управлением.       — Вытянешь! Смотри на меня, Чонхо! Не на приборы, на мои закрылки! Повторяй за мной, — голос Феликса вибрировал от напряжения, но в нем была такая неистовая воля к жизни, что младший лейтенант невольно подчинился. Они шли над самой кромкой облаков, отбиваясь от редких атак. Феликс чувствовал, как пот заливает глаза под шлемом, как немеют руки от напряжения. Когда впереди показалась бетонная полоса базы, он почувствовал, что готов сам подхватить самолет альфы, если тот откажет в последний момент.       — Выпускай шасси аварийно. Сейчас! — скомандовал Феликс.       Самолет Чонхо тяжело ударился о бетон, высекая снопы искр из-за заклинившего колеса, и, проехав юзом через всю полосу, наконец замер, окутанный облаком пены от пожарных расчетов. Феликс зашел на посадку следом. Бетон взлетной полосы дрожал от рева двигателей, а в воздухе висела едкая гарь, перемешанная с запахом пожарной пены.       Хёнджин и Джисон вылетели на техническую площадку задолго до того, как диспетчер разрешил выход. Нарушение всех регламентов безопасности было последним, о чем они думали. Хан метался у края зоны, едва сдерживая порыв броситься прямо под колеса едущих машин, а Хёнджин... Хёнджин замер у металлических перил ограждения.       Его пальцы впились в холодное железо с такой силой, что костяшки побелели, а металл, казалось, вот-вот прогнется. Лицо Майора Хвана превратилось в маску из мертвого бетона — ни один мускул не дрогнул, пока он смотрел, как пожарные расчеты заливают пеной изрешеченное крыло Чонхо. Внутри него в этот момент выгорала целая вселенная. Каждая секунда ожидания, пока фонарь кабины «Феникса» оставался закрытым, стоила ему нескольких лет жизни.       Наконец, фонарь откинулся.       Феликс неуклюже, с трудом перебрасывая затекшие ноги, спрыгнул с крыла на бетон. Его движения были рваными от адреналинового отката. Когда он сорвал с головы шлем, его волосы, пропитанные потом, прилипли ко лбу, а лицо было бледным, почти прозрачным, если не считать копоти на скулах.       Хёнджин увидел его. В этот момент маска дала трещину. Его плечи, до этого сведенные судорогой, едва заметно опустились.       Феликс поднял голову, инстинктивно ища единственный маяк в этом хаосе. Их взгляды встретились сквозь дрожащее марево горячего воздуха, дым и искры. В этом безмолвном контакте не было слов, только одно колоссальное, ослепляющее облегчение.       Ты жив. Ты здесь.       Весь мир с его войнами, приказами и «Титанами» перестал существовать на эти пять секунд. Хёнджин смотрел на него с такой невыносимой тоской и жаждой, что Феликс едва не сделал шаг в его сторону, забыв обо всем.       Чонхо уже выбирался из своей искореженной кабины. Он был бледен, в пятнах копоти, но жив. Когда он спрыгнул на землю, Феликс почти набросился на него, хватая за плечи, проверяя, цел ли.       — Живой... черт возьми, ты живой, — выдохнул Феликс, и в этом возгласе было столько накопившегося за две недели отчаяния, что Чонхо лишь слабо кивнул, не в силах говорить.       Бан Чан приземлился последним. Он спрыгнул с самолета и тяжелым шагом направился к ним. Его лицо было непроницаемым, но когда он подошел вплотную и увидел изрешеченный борт Чонхо, его челюсть заметно сжалась. Альфа медленно, с достоинством снимал свои летные перчатки, палец за пальцем, не сводя глаз с избитой машины Чонхо, а затем перевел взгляд на Феликса.       — Хорошая работа, Феникс.       Феликс вздрогнул. Позывной, который Майор произнес почти с отеческой гордостью.       Чан подошел вплотную, загораживая собой обзор на Хёнджина. Он положил руку на плечо Феликса — не для того, чтобы удержать, а чтобы заземлить. В его глазах плескалась глубокая, темная печаль.       — Не рискуй так больше, — тихо, но веско произнес Чан. Его голос был лишен обычной командирской жесткости. — Я уже однажды видел пустой истребитель на взлетке после боя. Я не хочу видеть твой пустой самолет. Никогда больше.       Феликс замер, глядя в надломленные брови командира. В этот момент он понял, для Бан Чана он перестал быть просто отличным пилотом или «проблемным омегой». Он стал живым напоминанием о той потере, которую Чан так и не смог пережить. Это было признание в любви — суровой, армейской, защитной. Чан признал его частью своей памяти, своей личной боли.       — Я понял, Майор, — прошептал Феликс.       Хёнджин, всё еще стоя у перил, видел эту сцену. Он видел руку Чана на плече своего омеги, видел этот странный момент доверия. Его челюсть снова сжалась. Он знал, что Чан защищает Феликса, но от этого осознание того, что Ликс всё еще не с ним, жгло только сильнее.       Джисон, стоявший рядом с Хёнджином, наконец выдохнул, утирая пот со лба.       — Живой... господи, Майор, они живы.       Хёнджин ничего не ответил. Он в последний раз поймал взгляд Феликса, теперь в нем было обещание. Он развернулся и зашагал прочь от полосы, не дожидаясь, пока техники и патруль начнут задавать вопросы. Ему нужно было уйти сейчас, пока он не сорвался и не вырвал Феликса из рук Чана прямо на глазах у всей базы.

***

Ramin Djawadi — Light of the Seven       Утро последнего дня в блоке «Титанов» встретило Феликса не свежестью, а тяжелым, вязким туманом, опустившимся на взлетную полосу. Когда прозвенел сигнал общего подъема, Ликс не сразу смог открыть глаза. В горле першило от едкого запаха авиационного керосина и гари, который, казалось, намертво въелся в кожу и одежду после вчерашнего боя. Омега сел на кровати и тут же почувствовал, как к горлу подкатывает неприятная, вязкая муть. Он тяжело сглотнул, прижав холодную ладонь к животу, и заставил себя сделать глубокий вдох.       «Это просто психосоматика, — убеждал он себя, чувствуя, как перед глазами мелькает вчерашний день. — Я слишком испугался за Чонхо. Это остаточный шок, а не болезнь».       Но реальность не давала времени на слабость. Утреннее построение и завтрак проходили под пристальным, липким взглядом Уёна. Капитан сидел напротив, лениво ковыряя палочками в тарелке, пока Феликс безуспешно пытался проглотить хотя бы кусок хлеба. Когда на стол подали жирное, пережаренное мясо с рисом, Ликс внезапно почувствовал, как желудок скрутило спазмом. Он побледнел, его дыхание сбилось, и он отдернул тарелку подальше, спешно запивая тошноту обычной водой.       Уён приподнял бровь, наклоняясь чуть ближе. Его взгляд скользнул по осунувшемуся лицу Феликса.       — Не нравится армейский рацион, лейтенант? — насмешливо протянул Уён. В его голосе не было сочувствия, только холодное, расчетливое любопытство. — Раньше ты ел всё, что давали. Вид у тебя, прямо скажем, неважный. Может, обратимся к медбрату Ёсану? Вдруг это не простое несварение, а... последствия вчерашнего перелета?       — Спасибо, Капитан Чон, со мной всё в порядке, — голос Феликса прозвучал твердо, хотя внутри всё дрожало. — Просто последствия перегрузок. Организм еще не отошел от стресса.       Уён криво улыбнулся, давая понять, что не верит ни единому слову, но развивать тему не стал.       По дороге к смотровой площадке Феликсу стало еще хуже. В коридорах базы, где обычно пахло только озоном и чистящими средствами, ему начал мерещиться густой, сводящий с ума запах горькой полыни. Он замирал у вентиляционных шахт, пытаясь уловить, откуда тянет этим ароматом, но коридоры были пусты.       К полудню атмосфера на плацу накалилась до предела. Генерал назначил внеплановый смотр, и на площадке выстроились все звенья. Ветер трепал края формы, а свинцовые тучи нависли так низко, что казалось, можно дотянуться до них рукой.       Феликс стоял в строю «Титанов», чувствуя на себе взгляды десятков людей. Но один взгляд выделялся среди всех. Хёнджин вышел на плац, и по строю прошел тихий шепоток. Майор был в идеально выглаженной форме. Темный китель сидел на нем идеально, пуговицы блестели на холодном полуденном солнце, а сам он был гладко выбрит и собран. Но не безупречный вид заставлял пилотов затаить дыхание. В глазах Хёнджина горел тот самый холодный, расчетливый и пугающий блеск, который появлялся только тогда, когда он был готов забрать свое.       Хёнджин не смотрел по сторонам. Он шел прямо к Генералу, держа в руке плотную папку. В его осанке и шаге читалось такое напряжение, что казалось, воздух вокруг него сейчас начнет искриться. Генерал, стоявший с папкой отчетов, оторвал взгляд от бумаг и вопросительно посмотрел на Майора Хвана.       — Майор Хван, — произнес Генерал, и его голос разнесся по всему плацу. — Вы прибыли с рапортом?       — Так точно, господин Генерал, — чеканя каждое слово, ответил Хёнджин. Он подошел к пожилому альфе, вложил рапорит в руки начальства и поднял глаза, встречаясь с взглядом Феликса. В этом взгляде Хёнджина читалось всё: тоска последних недель, ярость проведенных без него боев и абсолютная, непоколебимая уверенность. Он пришел «выгрызать» Ликса из чужого звена.       — Я подаю официальный рапорт о возвращении старшего лейтенанта Ли в свое звено, — твердо произнес Хёнджин, не сводя глаз с Генерала, а затем на долю секунды его взгляд задержался на побелевшем лице Феликса. — Звено «Архангела» нуждается в своем пилоте.       Воздух на плацу стал плотным. Бан Чан, стоявший по правую руку от Феликса, едва заметно сжал кулаки, но сохранил непроницаемое лицо. Атмосфера накалилась настолько, что любой неверный вдох мог спровоцировать взрыв. Lorn — Acid Rain       Через десять минут после окончания смотра, когда все солдаты были распущены и гул голосов на плацу начал стихать, дежурный офицер передал Феликсу приказ       — Старший лейтенант Ли, вас к себе вызывает Генерал.       Каждый шаг по гулким коридорам штабного блока отдавался в висках. Феликс чувствовал, как с каждой ступенькой нарастает тошнота, а в носу снова появляется этот фантомный, сводящий с ума запах полыни. Он знал, что сейчас решится всё. Три недели ожидания, недосыпа и скрытой борьбы сжались в одну точку. Феликс остановился перед тяжелой металлической дверью кабинета Генерала, сделал глубокий, дрожащий вдох, пытаясь унять предательскую дрожь в пальцах, и постучал.       — Входи.       Дверь с тихим скрипом ушла в сторону. Воздух в кабинете оказался настолько плотным и наэлектризованным, что казалось, проведи рукой, и полетят искры. Пахло озоном, раскаленным железом и тяжелыми, удушливыми феромонами двух альф, которые, казалось, готовы были вцепиться друг другу в глотку прямо здесь, на глазах у начальства.       За массивным столом из темного дерева сидел Генерал. Перед ним лежала та самая папка, которую Хёнджин держал на плацу. По обе стороны от стола, как два исполинских полюса силы, стояли майоры. Бан Чан и Хёнджин. Они не смотрели друг на друга, но их присутствие заполняло всё пространство комнаты. Бан Чан стоял, скрестив руки на груди, его лицо было непроницаемым, словно гранитная плита. Хёнджин, напротив, излучал яростное, обжигающее тепло. В его глазах читалась неприкрытая угроза и готовность снести любые преграды.       — Лейтенант Ли, — произнес Генерал, не отрывая взгляда от бумаг. В его голосе не было ни капли сочувствия, только сухая, холодная сталь главнокомандующего. — Проходите.       Феликс сделал несколько шагов вперед. Его взгляд метнулся к Хёнджину, но тот смотрел только на Генерала, его челюсти были плотно сжаты. Бан Чан едва заметно скосил взгляд на Феликса, и в этом взгляде читалось то самое немое предупреждение:       «Я предупреждал тебя о том, что бывает с омегами. Держись».       Генерал поднял голову, откинувшись на спинку кресла. Его пронзительные глаза впились в лицо Феликса, замечая его бледность и дрожь.       — Ситуация на границе накаляется, — начал Генерал, и его слова повисли в тяжелом воздухе кабинета. — Майор Хван требует вашего немедленного возвращения в своё звено, ссылаясь на то, что «Архангелы» теряют эффективность без своего ведущего пилота. Майор Бан, в свою очередь, категорически против. Он считает, что лейтенант Ли должен остаться в «Титанах» для усиления второй линии. — Генерал сделал короткую, издевательскую паузу и перевел взгляд на Феликса. — Лейтенант Ли. Майор Хван требует вашего немедленного возвращения. Майор Бан против. Чье слово для вас весомее?       В комнате воцарилась гробовая тишина. Феликс почувствовал, как сердце пропускает удар, а затем начинает биться с такой силой, что, кажется, отдается в ушах. Перед глазами пронеслись образы: холодный, надежный «бетон» Чана, спасший ему жизнь и защищающий от системы, и обжигающий, разрушительный «огонь» Хёнджина, без которого он задыхался каждую ночь.       Воздух стал настолько горячим, что Феликс едва мог сделать вдох. Он перевел взгляд с одного майора на другого, понимая, что любой его ответ станет искрой, способной взорвать эту комнату.