Выше предела прочности

      В кабинете Генерала повисла такая тишина, что Феликсу казалось, он слышит сухой, ритмичный треск ламп дневного света под потолком. Воздух, плотный и горячий от феромонов двух сильнейших альф базы, буквально не давал дышать.       Феликс стоял по стойке «смирно», но внутри него всё ломалось и крошилось. В какой-то безумный момент, глядя на этих двух гигантов — Майора Бана и Майора Хвана, он поймал себя на дикой, почти абсурдной мысли. Он не чувствовал себя лейтенантом. Он не чувствовал себя боевой единицей, винтиком в этой безжалостной военной машине «Артерии». Он ощущал себя драгоценностью. Редким, хрупким трофеем, который каждый из этих мужчин хотел спрятать от чужих глаз, присвоить себе и запереть в своей собственной сейфовой ячейке. Один — под маской защиты и семейного долга, другой — под знаменем всепоглощающей страсти и биологической истинности.       Внезапно к горлу горячей волной подкатила вязкая, душная муть. В пищеводе неприятно зажгло. Феликс невольно сглотнул, борясь с резким приступом тошноты. Тяжелый, сладковато-горький запах дорогого табака, исходивший от пепельницы Генерала, внезапно показался ему ядовитым газом. Этот дым словно оседал на легких физическим грузом, перекрывая кислород. Феликс сильнее сгорбил плечи, незаметно опуская правую руку вдоль шва брюк. Пальцы судорожно вцепились в плотную ткань штанины, прямо там, где под ней скрывался неровный шрам на бедре. Он сжимал ткань до боли, пытаясь заземлить себя, перевести фокус с подступающей дурноты на эту привычную, ноющую физическую точку.       «Это просто стресс. Просто нервы сдают. Три недели на пределе, вот организм и выдает сбой», — лихорадочно убеждал он себя, изо всех сил удерживая равновесие.       — Мы ждем твоего ответа, старший лейтенант Ли, — сухой голос Генерала разрезал туман в его голове, как скальпель.       Феликс медленно поднял голову. Сначала он посмотрел на Бан Чана. В глазах Майора «Титанов» застыла глухая, вековая печаль. Чан смотрел на него так, словно уже прощался. Словно заранее оплакивал еще одну потерю. Затем Феликс перевел взгляд на Хёнджина. Тот стоял, едва дыша. На его безупречно выбритых скулах ходили желваки, а в темных глазах горел такой отчаянный, безумный огонь, что Феликсу на секунду стало страшно. Хёнджин не просто просил — он безмолвно умолял его сделать этот шаг.       Феликс расправил плечи. Он заговорил тихо, но его голос прозвучал удивительно чисто и твердо, заставив Генерала слегка прищуриться.       — Я прибыл на эту базу одиноким и совсем «зеленым», господин Генерал, — произнес Феликс, глядя прямо перед собой. — И первыми, кто принял меня, были первое звено во главе с Майором Хваном. Это не просто тактическая группа. Это люди, с которыми я делил первый хлеб и страх. Они прикрывали мой хвост в небе каждый раз, когда земля уходила из-под ног. Они стали моей семьей. А из семьи не уходят. Мое место — в первом звене, рядом с моим ведущим Майором «Архангелом».       Эти слова, простые и лишенные уставного пафоса, ударили Хёнджина прямо в грудь. Феликс краем глаза заметил, как у Майора Хвана судорожно дернулся кадык, а пальцы, лежащие на рапорте, на секунду расслабились, выпуская скопившееся напряжение. Это была победа, которая ощущалась как долгожданное, спасительное избавление от удушья.       Бан Чан медленно закрыл глаза. На его лице отразилось тяжелое, но смиренное принятие. Он не стал спорить. Он просто сделал полшага назад, молча признавая свое поражение и отступая. Окончательно.       Генерал несколько секунд всматривался в лицо Феликса, словно пытаясь отыскать в нем фальшь, но, не найдя её, разочарованно хмыкнул. Он придвинул к себе рапорт Хёнджина, размашисто расписался на нем и с глухим стуком поставил гербовую печать.       — Свободны, лейтенант Ли, — сухо бросил командующий. — Жду вас на вечернем построении уже в составе первого звена.       — Есть, господин Генерал, — Феликс безупречно отдал честь, чувствуя, как внутри всё переворачивается от облегчения, и, развернувшись на каблуках берц, вышел из кабинета. Его шаги за дверью были быстрыми, почти беглыми. Как только дверь за омегой закрылась, Генерал отложил ручку и поднял тяжелый, предупреждающий взгляд на Хёнджина, который всё еще стоял у стола, не в силах скрыть торжествующего блеска в глазах.       — Майор Хван, — Генерал понизил голос до угрожающего шепота, отчего атмосфера в кабинете мгновенно остыла. — Вы получили то, что хотели. Но запомните мои слова. Если я узнаю... если до меня дойдет хотя бы слух, что в вашем звене что-то идет не по уставу, если вы допустите хоть одну личную вольность, которая поставит под угрозу выполнение боевых задач... я не посмотрю на ваши заслуги. Всю вашу лавочку, вместе со «Вспышкой», одноглазым капитаном Ли и вашим драгоценным лейтенантом, я лично отправлю в штрафбат. Без разбирательств и права на апелляцию. Вы меня услышали?       Хёнджин вытянулся в струну, его лицо снова превратилось в непроницаемую маску.       — Так точно, господин Генерал. Свои обязанности знаю.       — Свободны оба, — выдохнул Генерал, устало потянувшись к пачке сигарет.       Феликс официально больше не принадлежал «Титанам». Он возвращался домой, но цена этой свободы только что выросла в разы.

***

Tony Anderson — Dwell       Коридор штабного блока встретил Феликса прохладой и гулким эхом его собственных шагов. Он почти бежал, стремясь как можно скорее покинуть это здание, где воздух казался пропитанным интригами и властью. Но у самого выхода, когда до спасительной тяжелой двери оставалось всего несколько метров, за его спиной раздался знакомый, тяжелый шаг.       — Феликс! Старший лейтенант Ли!       Голос Чана не был командным. В нем звучала несвойственная Майорскому званию просьба. Омега замер, на секунду зажмурившись, и медленно обернулся.       Бан Чан стоял посреди коридора, мощный и массивный, как скала, но сейчас эта скала казалась испещренной глубокими трещинами. Он снял фуражку, и Феликс увидел, насколько усталым выглядит его командир — под глазами залегли тени, а во взгляде читалось горькое смирение человека, чья миссия официально подошла к концу.       — Ты выбрал свой путь, — Чан подошел ближе, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. Его присутствие больше не давило, оно окутывало тихой, защитной печалью. — Я не могу заставить тебя остаться, если твое сердце уже там, за чертой.       Феликс молчал, чувствуя, как внутри ворочается чувство вины. Он видел, что Чан действительно хотел спасти его — от Хёнджина, от устава, от самого себя.       — Знаешь, почему я так вцепился в тебя? — Чан горько усмехнулся, глядя куда-то поверх плеча Феликса, в пустоту коридора. — Дело не в твоем таланте пилота. И даже не в том, что ты очень симпатичный омега. Когда я впервые увидел тебя у истребителя, я увидел не лейтенанта, не боевую единицу. Я увидел... его. Своего младшего брата. Те же упрямые глаза, та же манера закусывать губу, когда страшно. Защищать тебя в «Титанах»... для меня это было шансом. Единственным способом искупить вину перед прошлым. Словно если я спасу тебя, то смогу простить себя за то, что не спас его. — Его голос дрогнул на последнем слове. Для человека масштаба Бан Чана это признание было сродни публичному обнажению шрамов.       — Майор, прошу вас, не говорите так, — Феликс качнул головой, чувствуя, как к горлу снова подступает комок. Ему было больно слышать, что он стал лишь проекцией чужого горя. — Не делайте из меня кого-то настолько значимого. Я не ваш брат. Я просто... я. И я не хочу, чтобы вы несли этот груз из-за меня.       Чан наконец посмотрел ему прямо в глаза. В этом взгляде больше не было «бетона» — только обнаженная человечность.       — Я знаю, Ликс. Теперь знаю. Но ты всё равно стал мне дорог. По-настоящему. — Он сделал шаг вперед и положил свои тяжелые ладони на плечи Феликса. Этот жест не был актом обладания, это было благословение и последнее предупреждение. Феликс почувствовал исходящее от него спокойное тепло, которое так долго служило ему щитом в блоке «Титанов». — Послушай меня внимательно, — голос Чана стал тише и серьезнее. — Хван — это пламя, Ликс. Он согреет тебя так, как никто другой, он подарит тебе свет, ради которого стоит жить. Но огонь не знает меры. Он может и испепелить тебя дотла, если ты позволишь ему подойти слишком близко. — Чан на мгновение сжал его плечи сильнее, закрепляя эту связь — связь старшего, который отпускает младшего в опасный путь. — Если он не справится... Если это пламя начнет тебя сжигать или мир вокруг станет слишком холодным — помни. Мои двери всегда открыты для тебя. В «Титанах» всегда найдется место для одного Феникса.       Феликс судорожно выдохнул. В этом «мои двери всегда открыты» было гораздо больше, чем просто приглашение обратно в звено. Это было обещание убежища. Обещание того, что в этом жестоком мире у него всегда будет тыл, не зависящий от истинности или страсти.       — Спасибо, Чан, — прошептал Феликс, опуская формальное обращение.       Майор коротко кивнул, отпуская его плечи. Он надел фуражку, возвращая себе маску командира, но в уголках его глаз всё еще дрожало что-то живое.       — Иди, — просто сказал он. — Тебя заждались. И не умирай в небе, Ликс. Ни в коем случае не умирай. Мы еще должны встретиться после войны. Когда небо будет снова чистое.       Феликс отсалютовал ему — на этот раз искренне, от самого сердца, и быстро вышел за дверь штаба. Холодный воздух базы ударил в лицо, но слова Чана остались внутри греющим, горько-сладким осадком. Он был свободен, но теперь он знал, за его спиной стоит еще одна сила, готовая подхватить его, если пламя Майора Хвана окажется слишком горячим.

***

      Тяжелая дверь казарменного отсека ушла в сторону с привычным металлическим лязгом, и Феликс замер на пороге. В нос тут же ударил родной, суматошный и такой знакомый запах: крепкий, слегка подгоревший кофе, оружейная смазка и отчетливый, искрящийся аромат лимонной цедры, чуть приглушенный блокаторами — запах Джисона.       В комнате царил художественный беспорядок. На тумбочке громоздилась немытая кружка с полосками на боках, словно кольца у среза дерева, на стуле висела наизнанку вывернутая форменная куртка Хана, отчего погоны на ней смялись, а по полу были раскиданы какие-то технические схемы. Но для Феликса этот хаос сейчас показался самым уютным местом на всей планете.       — Ликс-и! — раздался истошный вопль, и в следующую секунду Феликс едва удержал равновесие.       Джисон буквально снес его с ног. Сильные, цепкие руки Хана обхватили его за плечи, утыкаясь прохладным носом куда-то в шею. Вещмешок Феликса с глухим стуком выскользнул из рук и упал на пол, пока они покачивались, обнимаясь посреди комнаты.       — Боже, ты вернулся! Живой, целый! Наш Майор всё-таки сделал это, я поверить не могу! — Джисон отстранился, шумно переводя дыхание, и тут же засунул руку в карман штанов. — Смотри, что я раздобыл! Коктейль из связей, наглости и чистого везения. — На его ладони лежали несколько ярких, завернутых в шуршащую фольгу леденцов. Феликс мог поспорить, что видел такие у капитана Уёна в жестяной коробочке. — Стащил у повара прямо из-под носа, пока он отвернулся за специями. Празднуем твое триумфальное возвращение, детка! — Джисон весело рассмеялся, но стоило ему внимательнее вглядеться в лицо друга, как улыбка сползла с его губ. Вспышка нахмурился, хватая Феликса за подбородок и поворачивая его лицо к свету. — Эй... а чего ты такой бледный? Как полотно. Тебя там в «Титанах» Чан голодом морил, что ли? Или Уён кровь пил по ночам?       К горлу Феликса снова подступил тот самый противный, склизкий ком тошноты, едва он почувствовал резкий сладкий запах леденцов. Он поспешно отвел руку Джисона и натянуто улыбнулся, надеясь, что его голос звучит достаточно убедительно.       — Всё нормально, Джи. Просто... укачало от свободы. Перенервничал в кабинете Генерала, пока они там за меня рапорты делили. Действительно, как будто воздуха не хватало.       — Ну еще бы, оказаться между Хваном и Баном — это как застрять между двумя работающими турбинами, — Джисон понимающе хмыкнул, но тревога в его глазах не утихла. Он тут же нагнулся, подхватил вещмешок Феликса и принялся суетиться вокруг него, помогая разбирать вещи, создавая в комнате привычный, но на этот раз какой-то лихорадочный, тревожный вихрь.       Он вытаскивал форму, раскладывал сменное белье, без умолку тараторя, и в этой суете Феликс почувствовал, как за маской вечной беспечности друга скрывается что-то темное и тяжелое.       — Слышал, что на границе творится? — вдруг тихо спросил Джисон, комкая в руках опустевший мешок. Его движения стали дергаными. — Разведка шепчется. Весперийцы не отчаиваются. Они прут и прут. Подвозят к рубежам свои огромные, неповоротливые наземные крейсеры и тяжелые машины. Готовят прорыв. Они хотят сделать то же самое, что три года назад, Ликс. Только тогда мы их знатно потрепали, они зубы об нас обломали и отступили, понеся дикие потери. Но сейчас... — Джисон бросил мешок на кровать и повернулся к Феликсу. На его лице не осталось и следа от недавней улыбки. — Сейчас они умнее. Они обступили Артерию с границ, как волки. Перекрыли торговые пути, зажали все транспортные узлы. Будто руку на горло положили и медленно сжимают, перекрывая нам кислород. Если они прорвутся через этот сектор, они дойдут до столицы. И тогда... тогда нам всем действительно хана, Ликс. Нас просто сотрут.       Феликс почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Тяжелые слова друга легли на плечи неподъемным грузом, заставляя тошноту внутри скрутиться в тугой узел.       — Джисон, перестань, — взмолился Феликс, подходя ближе и заглядывая ему в глаза. — Не говори так. Разве ты не веришь в наши силы? В Артерию? В то, что мы сможем их остановить? Неужели ты готов просто взять и отдать им нашу родину?       Джисон медленно покачал головой. В его взгляде сквозила такая беспросветная, взрослая усталость, какой Феликс у него еще никогда не видел. Восемь лет войны оставили шрамы не только на теле Минхо, они выжгли что-то важное внутри каждого из них.       — Я не готов отдавать им ничего, Ликс, — глухо произнес Джисон, опускаясь на край кровати. — Но эта война... она выжала из нашей Артерии все соки. Мы стали похожи на своего врага. Посмотри вокруг: когда-то зеленые поля, сады, приносившие плоды — всё высушено, выжжено, закатано под бетон военных аэродромов. Все ресурсы, все силы страны идут только в армию, в прожорливые пасти этих стальных машин, в наши железные птички и пушеки. А дети? Они живут в бомбоубежищах, трясутся от каждого воя сирены, вместо того чтобы проживать свои лучшие, самые светлые годы. — Джисон поднял глаза на Феликса, и в них блеснули непролитые слезы. — Я просто хочу, чтобы это закончилось, понимаешь? Поскорее. Я хочу сидеть с тобой в какой-нибудь захудалой, но мирной кафешке в центре столицы, без этих чертовых жетонов на шее, и есть чертов настоящий чизкейк. Хочу спать ночью и не подрываться от каждого шороха, думая, что это тревога. Я... я устал терять друзей, Ликс. Устал каждое утро открывать списки погибших ребят, которых еще вчера хлопал по плечу в столовой, и вычеркивать их имена из своей жизни.       Сердце Феликса болезненно сжалось. Он видел перед собой не отважного, рвущегося в бой врагу на перерез, пилота «Вспышку», а израненного, уставшего двадцатиоднолетнего мальчика, который просто хотел жить. Феликс сделал шаг вперед, опустился перед другом на колени и крепко, отчаянно обнял его, прижимая к себе. Он уткнулся носом в плечо Джисона, чувствуя, как тот судорожно выдыхает, утыкаясь ему в ответ в ключицу, сгибаясь в неестественную позу.       — Мы закончим это, Джи, — горячо прошептал Феликс, сжимая пальцы на спине его армейской майки. — Слышишь меня? Мы сделаем абсолютно всё, что в наших силах. Мы выгрызем этот мир. Мы вернемся в столицу и съедим этот чертов чизкейк. Только держись. Пожалуйста, держись рядом со мной.       Джисон молча кивнул, обнимая его еще крепче. В этой тесной, пропахшей кофе комнате, на фоне сгущающихся над базой фиолетовых туч, их объятия были единственным островком тепла и хрупкой надежды. Они были семьей. И они были готовы драться за свое право просто дышать.

***

      Путь от казарменного блока до кабинета Майора Хвана казался Феликсу бесконечным. Шаги гулко отдавались от серых бетонных стен коридора, а в голове всё ещё крутились тяжелые, надрывные слова Джисона о выжженной войной родине.       Внезапно накативший приступ слабости заставил Феликса замедлить шаг. Внутри снова противно заныло, а к горлу робко, но настойчиво подступила уже знакомая кислая муть. Ликс судорожно вздохнул, пытаясь отвлечься, и машинально опустил руку в правый карман форменных брюк. Пальцы наткнулись на что-то мелкое, сухое и сморщенное.       Он остановился у неприметного изгиба коридора, под тусклой мигающей лампой, и вытащил находку на свет.       На его бледной ладони лежало несколько подсохших, потемневших ягод изюма. Феликс нахмурился, разглядывая их. Память неохотно подкинула воспоминание: недели две назад, ещё в блоке «Титанов», на один из утренних пайков давали тяжелый серый хлеб с изюмом. Феликс с детства терпеть не мог сушеные ягоды в выпечке, его всегда раздражал этот приторно-сладкий, липкий вкус. Тогда он просто выковырял изюм из своей порции, сунул в карман, собираясь выбросить при выходе из столовой, да так и забыл.       Ягоды за две недели под подкладкой брюк совсем высохли, покрылись тонким слоем пыли и выглядели, мягко говоря, неаппетитно.       Но в следующую секунду произошло то, чего Феликс никак не ожидал от собственного тела.       В его рту мгновенно скопилась слюна. Взгляд намертво приковало к этим пыльным сморщенным крупицам. Внутри, где-то на самом дне желудка, вспыхнуло такое дикое, голодное, почти первобытное желание запихнуть этот изюм в рот, что у Феликса буквально задрожали колени. Тяга была настолько сильной и концентрированной, что пальцы мелкой дрожью заколотили по ткани брюк. Ему казалось, что если он прямо сейчас не разжует эти высохшие ягоды, он просто упадет здесь, на холодный кафель, от невыносимой пустоты внутри.       Не давая себе времени на раздумья и брезгливость, Феликс быстрым, почти вороватым движением закинул весь изюм в рот.       Он судорожно сжал челюсти. Спекшиеся ягоды поддались с трудом, взрываясь на языке концентрированной, приторной сладостью, смешанной с едва уловимым вкусом пыли, скрежетом на зубах. Его передернуло. Ликс зажмурился, сморщил нос и шумно выдохнул через рот, борясь с первой естественной реакцией организма — выплюнуть это немедленно. Но он пересилил себя, заставил проглотить вязкую массу и судорожно сглотнул.       Спустя пару секунд произошло странное.       Муть, терзавшая его пищевод последнее время, вдруг плавно отступила. Тяжелый спазм в животе разжался, уступая место удивительному, мягкому облегчению. Феликс прислонился спиной к прохладной стене, прижимая ладонь к груди, и удивленно приоткрыл глаза.       — Что за бред... — прошептал он в пустоту коридора, облизывая пересохшую кожицу на губах.       Его собственный организм сыграл с ним какую-то странную, глупую шутку. Изюм? Тот самый ненавистный изюм, от одного вида которого в детстве его воротило?       «Наверное, сахара в крови не хватает, — устало подумал Феликс, списывая всё на истощение от жестких тренировок Бан Чана. — Организм просто берет углеводы из того, что находит. Да, точно. Это просто дефицит глюкозы из-за блокаторов и нервов, я еще и утром почти ничего не съел... ну конечно».       Успокоив себя этой вполне логичной мыслью, Феликс выпрямился. Новое, легкое чувство сытости и отступившая тошнота придали ему сил. Он отряхнул ладонь о штанину и уверенным шагом направился дальше по коридору — туда, где за тяжелой бронированной дверью его ждал Майор Хван.       Тяжелая дверь кабинета открылась, пропуская Феликса внутрь, и он тут же замер, не успев произнести ни слова приветствия. В комнате было жарко. Воздух здесь был густым, пропитанным ароматом горькой полыни и раскаленного металла.       Хёнджин был не за столом. Он висел на турнике, вмонтированном в дверной проем внутренней комнаты отдыха. На нем была только серая армейская майка, влажная от пота и облепившая торс, словно вторая кожа. Каждое движение его мышц — перекаты лопаток, напряжение мощных предплечий, было наполнено хищной, первобытной грацией. Армейские брюки цвета хаки плотно облегали бедра, подчеркнутые грубым кожаным ремнем с тяжелой металлической пряжкой, которая тускло поблескивала при каждом рывке вверх.       Хёнджин сделал последнее подтягивание, задержавшись подбородком над перекладиной на несколько секунд, а затем мягко спрыгнул на пол. Его дыхание было тяжелым и рваным. По шее и ключицам стекали крупные капли пота, теряясь в вырезе майки, рельефе подкачаной груди, а глаза горели тем самым темным, неистовым огнем, который Феликс не видел долгие четыре недели.       — Лейтенант Ли... — хрипло выдохнул Хёнджин, не сводя с него взгляда. — Прибыл для прохождения дальнейшей службы?       Феликс сглотнул, чувствуя, как внутри всё плавится от этого голоса. Он медленно опустил руку в карман и вытянул тонкую цепочку. На его ладони закачался стальной жетон — «смертный медальон» Хёнджина с выбитым именем, личным номером и группой крови.       — Я пришел вернуть вам ваше имущество, Майор, — тихо произнес Феликс, подходя ближе.       Это был интимный, почти сакральный жест. В мире пилотов отдать свой жетон — значит отдать свою жизнь под охрану. Феликс протянул его, но Хёнджин не взял металл. Вместо этого он перехватил запястье Феликса, резко дергая его на себя. Расстояние между ними исчезло. Хёнджин обхватил его за талию, прижимая к себе так сильно, что пряжка ремня больно впилась Феликсу в живот под тканью армейского кителя, но омега лишь судорожно выдохнул, утыкаясь лицом в горячее плечо альфы. Хёнджин обнимал его исступленно, словно пытался физически срастись, вмять Феликса в свои мышцы, чтобы больше ни одна сила во вселенной не смогла их разлучить.       Альфа зарылся носом в изгиб шеи Феликса, жадно втягивая воздух. Он ожидал почувствовать привычный, колючий и бодрящий запах концентрированного цитруса, который всегда бил в нос, как электрический разряд. Но то, что он почувствовал сейчас, заставило его замереть.       Запах изменился.       Теперь от кожи Феликса пахло чем-то удивительно мягким, сливочным, почти нежным. Это был всё тот же мандарин, но теперь он словно растворился в густом молоке, превратившись в сладкий, уютный коктейль. Запах ощущался почти детским, чистым и таким невероятно «вкусным», что у Хёнджина на мгновение помутилось в голове.       — Что это за запах, Ликс? — прошептал Хёнджин, не отрываясь от его кожи, и его голос вибрировал прямо в венах Феликса. — Новый гель? Или ты наконец-то отмылся от этого сыростно-бетонного духа «Титанов»?       — Наверное... — пробормотал Феликс, зажмурившись. Он сам не понимал, что происходит, но тепло Хёнджина действовало на него как наркоз. — Я просто... очень хотел вернуться. — его пальцы поднялись по жилистой шее альфы вверх, вплетаясь в волосы и несильно взъерошивая их.       Хёнджин сжал его сильнее, его дыхание стало еще тяжелее. Он чувствовал, как под форменным кителем Феликса бешено колотится сердце. Собственное тело альфы кричало о голоде, который невозможно утолить короткими объятиями. Он едва сдерживался, чтобы не развернуться, не запереть дверь на все засовы и не сорвать эту проклятую форму, которая мешала ему почувствовать Феликса по-настоящему.       — Если еще раз кто-то посмеет тебя у меня отобрать, Феликс. Клянусь, — выдохнул Хёнджин, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в его глаза. — я сожгу этот мир.       В кабинете было слышно только их сбивчивое дыхание и далекий гул возвращавшихся с дневного патруля истребителей. Они стояли на грани — там, где уставные отношения превращаются в пепел, уступая место чему-то гораздо более опасному и прекрасному. Хёнджин взял жетон из рук Феликса, но не надел его, а просто сжал в кулаке вместе с пальцами омеги.       — Ты дома, — сказал он, и в этом коротком слове было всё, ради чего они оба выживали в это безумное время.

***

Lorn — Acid Rain       Вечерний обход застал взлетную полосу в состоянии лихорадочного, злого напряжения. Из четырех звеньев, ушедших на дальнюю границу в обед, вернулись только два. Израненные, с закопченными фюзеляжами истребители сиротливо замерли в свете прожекторов, а едва коснувшиеся земли пилоты, даже не снимая высотно-компенсирующих костюмов, на бегу сбрасывали шлемы и мчались в сторону штабного блока, где окна Генерала горели тревожным желтым светом.       У крайнего ангара, в относительной тени от прожекторов, сидел Минхо. Он устроился на перевернутом деревянном ящике из-под снарядов, вытянув длинные ноги в тяжелых армейских ботинках. Между его пальцев лениво вращалась пресная армейская галета, а вторая, уже надкусанная, покоилась между губ. Сухое печенье словно впитало в себя всю влагу, сделав его губы обветренными, бледными и шершавыми.       Рядом, гремя баллончиками с краской и трафаретами, возился Чанбин. Как главный техник базы, он лично контролировал каждый борт, но сейчас занимался делом почти ювелирным: закрашивал серый трафарет «Титанов» на фюзеляже истребителя Феликса, возвращая на обшивку гордую, хищную символику «Архангелов».       — Я вообще-то ведущий инженер-механик этой базы, — ворчал Чанбин, с силой встряхивая баллончик, отчего металлический шарик внутри него раздражающе загремел. — У меня два высших технических, я могу перебрать турбину Сушки с закрытыми глазами за сорок минут. А вместо этого я работаю маляром. Туда-сюда, туда-сюда... Только и делаю, что номера перекрашиваю. Хван совсем с ума сошел со своим лейтенантом. Хоть бы ведро шпатлевки выписал, краска уже поверх трех слоев ложится, скоро крыло потяжелеет на пару килограммов, и это уже будет не Стриж, а Страус какой-то!       Минхо не отвечал. Он медленно жевал галету, глядя куда-то ввысь своим единственным, уцелевшим глазом.       Повязка — плотная, черная, пропахшая порохом и потом, была сдвинута высоко на лоб. Минхо делал так только тогда, когда оставался наедине с собой в пустой душевой или перед сном, но с Чанбином почему-то было не страшно. Бин был надежным, как стальная балка перекрытия, и никогда не задавал лишних вопросов. К тому же Минхо сидел к нему левым, здоровым боком, подставляя покалеченную сторону лишь глухой стене ангара.       Когда он сдвигал повязку, на месте правого глаза не открывалась пугающая кинематографическая темнота. Там не было черной дыры. Лишь глубокая, неподвижная воронка из бледно-розовой, влажной и чистой плоти — конъюнктива аккуратно затянула пустоту после энуклеации. Безвольное, лишенное опоры веко бессильно опадало внутрь этой воронки, создавая глубокую складку, а длинные темные ресницы казались странными, почти лишними на этой ровной, безжизненной поверхности, где больше никогда не суждено было вспыхнуть зрачку. Чуть наискось, рассекая бровь и уходя к виску, тянулся тонкий белый шрам — след от того самого осколка весперийского снаряда, который три года назад лишил его не просто глаза, а половины жизни.       Минхо ненавидел показывать это увечье. Не из страха — он видел на этой войне травмы и пострашнее. Он видел солдат без рук, без ног, парней с оторванными половинами челюстей, которые хрипели сквозь трубки в горле. К ним он не чувствовал брезгливости. Напротив, в госпиталях Минхо ощущал с ними странное, мазохистское инвалидное единение. Война — жестокий купец. Если она оставляет тебе жизнь, она обязательно заберет взамен то, что тебе дорого. Заберет ноги, чтобы ты больше никогда не мог пробежаться босиком по утренней влажной траве. Заберет руки, чтобы ты не мог обнять любимого человека так же сильно и крепко, как он обнимает тебя. Заберет красоту, чтобы ты наконец понял, что счастье кроется в других вещах.       У Минхо война забрала зрение. А вместе с ним — возможность летать. Видеть мир двумя глазами, чувствовать объем облаков и яркость горизонта, как в детстве, когда небо казалось бесконечным и безопасным. Теперь его небо было плоским. Наполовину слепым.       Внезапно горизонт вздрогнул.       Небо над базой стремительно менялось. Оно наливалось не просто вечерней серостью, а каким-то тяжелым, зловещим фиолетово-черным глянцем. С юга, со стороны границы, донеслись глухие, раскатистые звуки. Они шли откуда-то из-за черты горизонта — тяжелые, вибрирующие удары, от которых едва заметно дрожала бетонная плита под ногами. Это был не гром. Это была артиллерийская канонада дальних рубежей. Весперия била по передовым постам, сжимая кольцо.       Джисон, только что вышедший из ангара с засаленной ветошью в руках, резко обернулся на этот звук. Его плечи мгновенно напряглись, а взгляд замер на грозовых тучах. Для Хана эти раскаты звучали так, словно вражеские снаряды разрывались уже не в сотнях километров, а прямо у них за спиной. Он невольно сжал зубы, вглядываясь в чернеющую даль. Чанбин даже не вздрогнул. Он лишь раздраженно отставил баллончик с краской, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба, и хмуро посмотрел наверх.       — Погодка в последнее время просто дрянь, — пробасил техник, сплевывая на бетон. — Барометр в мастерской скачет как сумасшедший. Давление упало ниже некуда. Если поднимется буря, летать будет невозможно. А весперийцы, судя по звукам, как раз этого и ждут. Их наземным махинам туман и дождь только на руку. Да и крепости с каракатицами не боятся, у них слой железа с мой кулак. Как только в небо поднимаются...       Минхо медленно потянулся рукой к приборной панели на стене ангара, где под защитным стеклом дрожала стрелка старого механического барометра. Она уверенно ползла в красную зону штормового предупреждения. Альфа стряхнул крошки галеты с коленей, медленно натянул черную повязку обратно на левую половину лица, пряча свою розовую рану от мира, и поднялся. Его уцелевший глаз сощурился, провожая взглядом очередную молнию, беззвучно расколовшую фиолетовую тучу на горизонте.       — Завтра будет сложно, — негромко, но отчетливо произнес Минхо, и в его голосе не было страха — только холодная уверенность опытного солдата. — Такое небо ошибок не прощает. Кто завтра не справится с ветром — будет припорошен землей.