Жуки. Становление героем.

Глубокий вечер. Новый дом. Токио. Дверь за спиной Фумикаге с хлопком закрылась. Он снова здесь, снова в этой просторной квартире, где пахло деревом, книгами и чем-то неуловимо домашним. Вика повернула ключ в замке — не чтобы запереться, а чтобы ребята могли открыть дверь сами, когда вернутся. Но сейчас её забота была о другом. — Чай налить? — спросила она, снимая пальто. — Могу сварить суп или пожарить картошку с котлетами. — Не откажусь от супа, — Токоями кивнул. — Спасибо большое. — Не стоит благодарить, ты же гость. — Вика махнула рукой. — Так что не стесняйся, проси, если что-то понадобится. А пока можешь погулять по квартире. У нас нет особых секретов, так что ходи где хочешь. Она исчезла на кухне, и оттуда почти сразу потянуло ароматом лука и свежей зелени. Токоями остался один в прихожей. Секунду постоял, прислушиваясь к тишине, а потом решил — почему бы и нет? Первая дверь, которую он открыл, вела в спортзал. Он ожидал увидеть что-то вроде домашнего тренажёрного уголка. Но то, что предстало перед ним, было настоящим залом. Штанги, гири, турники, велотренажёры, скакалки — всё было на своих местах, аккуратно, почти педантично. Даже пол был сделан со специальным резиновым покрытием, чтобы глушить удары. — Вау... — выдохнул Токоями, и его голос потерялся в этом железном лесу. — Тут так много всего... Он подошёл к ближайшей штанге, провёл пальцами по холодному металлу. Снаряды блестели — их явно использовали, но сразу же протирали. В комнате было свежо, словно её только что проветрили. Или она всегда такая. Он потратил минут пятнадцать, осматривая каждый тренажёр, как будто видел их в первый раз. А потом всё же вышел. И сразу же толкнул соседнюю дверь. Гостиная встретила его белым ворсистым ковром, в котором утопали ноги, и резным каменным столом, тяжёлым, массивным, основательным. Чёрный кожаный диван стоял напротив большого плазменного телевизора, а на самом столе лежали пульт и оставленная книга в красном переплёте. Очки для чтения — тонкая оправа, стёкла с лёгким увеличением — покоились на обложке. «Артур, — догадался Токоями. — Только он мог оставить их здесь». Сбоку от телевизора красовался целый стеллаж с книгами. Его освещали огни ночного города, которые проникали в комнату сквозь панорамные окна, и тени от корешков танцевали на полу, как живые. Рядом находился выход на незапертый балкон. Там, кроме пары стульев и пледа, наброшенного на один из них, особо ничего не было. На стенах висели картины — написанные вручную, с душой. На одной был изображён далёкий природный пейзаж: канатная дорога, идущие по ней люди, горы на горизонте. На другой — городская площадь с фонтаном: архитектура золотела в свете закатного солнца, напоминая древние европейские улочки. «Лацио? — подумал Токоями, вглядываясь в детали. — Или что-то другое?» Каждая картина отличалась по размеру, но все они были нарисованы одним человеком. Только вот кем — он не знал. Осматривая стены, Токоями наткнулся на деталь, которую сначала не заметил. Она находилась прямо за дверью, в углу. Подвесные качели. Мягкие, но крепкие — явно могли выдержать килограмм сто. На них были разбросаны пледы и маленькие подушки. Место, где можно было сидеть часами, глядя в окно. С другой, левой стороны от телевизора, стоял стеллаж с трофеями. Каждая полка отводилась каждому из троицы. Средней по численности была полка Вики. Оно и понятно — участие в конкурсах не её конёк. Всего несколько кубков, грамот, медалей. Но каждая была за что-то значимое, Токоями был в этом уверен. А вот самая заполненная была у Артура. Его награды даже выходили на четвёртую полку — третью продавили своим весом, и ему выделили ещё одну. Кубки, медали, какие-то странные дипломы, ленты. Артур собирал их, как коллекционер. Но вот что удивило. На полке Изуку красовалась только одна награда. Белый документ с надписью «Dichiarazione di valore» и подписью «con lode». — Документ о получении среднего образования... — с затруднением прочитал Токоями вслух. Его знания итальянского были слишком скудны, но он смог правильно прочитать. — Окончено с отличием. Он смотрел на эту одинокую грамоту, и на душе становилось грустно. Видимо, Изуку большего и не нужно. Или он просто не считал себя достойным. Следующая комната была комнатой двойняшек. Токоями толкнул дверь и на секунду замер. Комната двойняшек была полной противоположностью той тяжёлой атмосфере, которую он только что видел в спортзале. Здесь всё дышало историей — не той, что написана в учебниках, а той, что прожита, прочувствована, впитана в стены. Обои были почти детскими — на них был изображён сказочный замок на холме. Башни уходили в облака, флаги развевались на ветру, а у подножия замка тянулся лес, в котором можно было разглядеть крошечные фигурки — то ли рыцарей, то ли просто путников. Обои выцвели по краям, но не от времени — от того, что их часто трогали. Проводили пальцами по линиям башен, останавливались на деталях. Само помещение было необычным — оно имело второй этаж. Не настоящий, конечно, а скорее антресоль, высокую и просторную, с отдельной кроватью. На первом этаже, внизу, стояла кровать Вики. Она была розовой — не кричаще-розовой, а нежной, как утренняя заря, с балдахином из полупрозрачной ткани, который спадал лёгкими волнами. Простыни были мягкими, с рисунком из маленьких звёздочек и полумесяцев. На кровати громоздилась целая коллекция плюшевых игрушек — слоны, мишки, зайцы, и какие-то странные существа, которых Токоями не мог идентифицировать. Они пахли фруктами и конфетами — сладкий, приторный аромат, который, казалось, никогда не выветривался. Одна игрушка — маленький, потрёпанный кролик с оторванным ухом — лежала отдельно, на самой высокой подушке. Как самая важная. Над кроватью, прямо на балдахине, были развешаны гирлянды из маленьких светящихся шариков. Они не горели сейчас, но Токоями заметил, что батарейки в них свежие. Вика включала их каждый вечер — он почему-то был в этом уверен. В изголовье кровати висела полка с книгами. Не учебниками — художественной литературой, старой, потрёпанной, с загнутыми уголками страниц. Токоями узнал несколько названий — классика, фэнтези, детективы. Рядом с книгами стояла кружка с недопитым чаем, уже давно остывшим. Она обычно читает перед сном, а потом засыпает, прямо с книгой в руках. Второй этаж занимал Артур. Туда вела узкая деревянная лестница с перилами, на которых кто-то вырезал инициалы — А и В, обведённые сердечком. Детская работа, кривая, но искренняя. Кровать наверху была более скромной. Простая, без балдахина, с тёмно-синим постельным бельём в стиле Всемогущего. Огромная фигура героя, растянутая на всю простыню, сжимала кулак в привычном жесте победы. Подушка была одна, но большая, почти во всю ширину кровати. Артур явно любил раскидываться во сне. У стены стоял старый, потрёпанный боксёрский мешок — весь в заплатках, с потёкшей краской, но всё ещё крепкий. Рядом с ним валялись бинты, пропитанные потом. На стене, прямо над кроватью, висела карта мира. Не новая, с потёртыми краями, исчерченная красными линиями. Маршруты. Токоями проследил взглядом одну из них — она начиналась в Италии, шла через Францию, Германию, Польшу, Россию, Китай и заканчивалась в Японии. Красные флажки отмечали города, где они были. Жёлтые — где ещё предстояло побывать. «Они планируют путешествия, — понял Токоями. — Как обычные люди». У стены напротив стоял письменный стол. Он был полностью завален бумагами разной важности — листы лежали стопками, некоторые были исписаны до половины, некоторые только начаты. Токоями не удержался и заглянул. Где-то были непонятные архитектурные чертежи. Где-то — список покупок, аккуратно выведенный каллиграфическим почерком. Где-то — список дел на неделю, с десятками пунктов, из которых половина была вычеркнута. А где-то — недописанный план для следующего внеклассного занятия. «Этим столом активно пользуется Вика», — понял он. В ящиках можно было найти стопки офисной бумаги и принадлежности для письма — ручки, карандаши, ластики, линейки. Всё было разложено по отделениям, с железной аккуратностью. Но в одном ящике — глубоком, дальнем — лежало нечто иное. Старые открытки, пожелтевшие от времени, перевязанные ленточкой. Токоями не стал их трогать. Они были личными. В рамке над столом висела семейная фотография. Того времени, когда они были детьми. Ещё до того, как причуды пробудились. Артур улыбался без одного зуба и махал руками... без кистей. Его глаза светились озорством, и даже отсутствие нескольких зубов не могло испортить эту улыбку. Ребекка обнимала сына, но смотрела не на него — на мужа, стоящего в стороне. Михаил держал на руках спящую Вику. Маленькую, с пухлыми щёчками и каштановыми волосами, разметавшимися по плечам. «Оказывается, до пробуждения причуды её волосы были каштанового цвета. Но даже тогда она явно любила поспать». Фотография была старой, но её бережно хранили — в рамке, на видном месте. Там, где её можно было видеть каждый день. Рядом со столом стояло два шкафа с вещами. Один — явно Артура, большой, кряжистый, с ручками, погнутыми от слишком частого использования. Дверца была приоткрыта, и Токоями случайно разглядел содержимое — футболки с символикой Всемогущего, худи, даже полотенце с его лицом. Второй шкаф — Вики, поаккуратнее, с резными ручками. Он был закрыт, и Токоями не стал туда лезть — копаться в чужой одежде невежливо. На стене между шкафами висела пробковая доска, вся в заметках и фотографиях. Токоями подошёл ближе. Фотографии были разными — смешные, серьёзные, случайные. Вот Артур в спортзале, поднимающий штангу, его лицо искажено усилием. Вот Вика, спящая на облачке, с книгой на груди. Вот они втроём — Изуку, Артур, Вика — на фоне Колизея, все в дурацких шляпах, купленных у уличного торговца. Вот какая-то награда, вручённая в торжественной обстановке. А вот... Токоями нахмурился. Чёрно-белая фотография, скорее газетная вырезка, приколотая в самом углу. На ней был изображён Рим. Не туристический, открыточный — разрушенный. Дымящиеся здания, люди в панике, и три маленькие фигуры на переднем плане. Слишком маленькие для героев. Слишком большие для детей. Их лица закрывали собранные наспех маски. Токоями понял, что смотрит на неё слишком долго, и отвёл взгляд. Оставалась только одна комната. — Это его комната, — тихо сказал Токоями, глядя на закрытую дверь в конце коридора. — Интересно, как он её обустроил? Дверь открылась, и его встретила тьма. Даже освещение, проникающее с улицы, не могло разогнать этот мрак. Окна комнаты выходили во двор, и свет уличных фонарей почти не пробивался сквозь плотные шторы. Токоями сделал шаг внутрь, и на секунду ему показалось, что он ступил в чужой мир — холодный, молчаливый, настороженный. Контраст с комнатой близнецов был разительным. Там — тепло, уют, история. Здесь — пустота, контроль. Он нашёл выключатель на ощупь — и щёлкнул. Свет, озаривший комнату, отличался от освещения в других помещениях. При его включении загорелись не верхние лампы, а маленький ночник на стене. В виде луны. Он давал ровно столько света, чтобы видеть очертания, но не больше. Изуку боится темноты, но и яркий свет для него был словно пытка. Токоями сразу вспомнил свою комнату, ведь в ней обычно так же темно. Мебель была расставлена необычно. Кровати всегда ставят к стене — это даёт чувство защищённости. Изуку поставил кровать в центре. Почему? Токоями понял, когда осмотрелся. Из центра комнаты видно всё — каждую дверь, каждое окно, каждый угол. Изуку не мог позволить чему-то ускользнуть от его взгляда. Он должен был видеть. Хотя смысла это и не имело. Под кроватью ничего не было. Только голый пол — на удивление очень чистый. «Никаких коробок, никаких вещей, — отметил Токоями. — Куда складывать сувенирный хлам?». Окна были заклеены матовой плёнкой и частично закрыты плотными шторами. Но одна щель оставалась — тонкая полоска света, которая напоминала, что снаружи есть мир. Изуку не любил открытые пространства — они заставляли его чувствовать себя уязвимым. На подоконнике стояли маленькие кактусы — единственные растения в комнате. Они не требовали много света и внимания, но они были живыми. Изуку поливал их строго по расписанию — это было частью его ритуала. Каждый горшочек был подписан своим именем. Был и один засохший. Его имя было перечёркнуто, а снизу красовалось новое: «Кацуки». На стенах висели панели, поглощающие звук. Изуку не мог спать в тишине — тишина для него была слишком громкой. Но и резкие звуки вызывали панику. Поэтому панели висели не везде, а в определённых местах — там, где он проводил больше всего времени. Возле зеркала. Возле шкафа. Возле двери. Одна стена была полностью голой. На ней висел один лист бумаги с каллиграфией: «Тишина — это ложь. Ненавидишь тишину? Спой что-нибудь» Изуку написал это сам. Он смотрел на это, когда не мог уснуть или когда ему было одиноко. Никаких ковров. Никаких ворсистых поверхностей. Токоями нахмурился, но почти сразу понял почему: жуки могли запутаться в ворсе. Мидория должен был знать, что под его ногами ничего нет. Пол всегда выскоблен до блеска — так, что в нём можно было увидеть своё отражение. В углу комнаты стояла метла и совок с подписью «6:00». Изуку подметал пол каждый день — ровно в указанное время. Это был ритуал, который помогал ему начать день. Никаких лишних вещей. Стол, стул, шкаф, кровать. Всё сделано из металла или прозрачного стекла — никаких щелей, где что-то могло бы спрятаться или запутаться. Стол стоял у единственной голой стены. На столе — ноутбук и одна кружка с надписью «Борись». Кружка всегда была пустой. Изуку не пил в своей комнате — он боялся, что если оставит жидкость, в ней кто-то из жуков да утонет. Одна единственная фотография — Артур и Вика, сделанная в Риме. Она стояла на столе, лицом вниз. Изуку переворачивал её, когда ему было плохо. Но никогда не убирал. Зеркало было повёрнуто к стене. Токоями заметил царапины на полу вокруг него — зеркало часто переставляли. Изуку смотрел на себя в него лишь изредка. Не потому, что не хотел видеть своё лицо. А потому, что боялся — в отражении он увидит не себя. В углу комнаты стояла коробка, полная сломанных часов и шестерёнок. Изуку чинил их, когда не мог спать. Он не знал, зачем. Это просто помогало ему думать о чём-то другом. Но потом он всё равно их ломал — и возвращал на место. Из всей мебели только стул был деревянным. И на нём виднелись следы от укусов. Ночью, когда жуки начинали беспокоиться, Изуку кусал дерево, чтобы не закричать от ноющей боли в груди. Следы оставались. Он не пытался их скрыть. Но выглядело это жутко. Шкаф был закрыт на засов. Хоть это было и неправильно, Токоями дёрнул — не открывается. Изуку не пользовался шкафом. Он хранил вещи в чемодане, который висел на стене. Почему? Ответа не было. Зачем же он тогда нужен? Никто не знал. Даже он сам. Токоями стоял посреди комнаты, и первое чувство, которое нахлынуло на него, было — стерильность. Но не больничная, а какая-то... напряжённая, больная. Как будто комната замерла перед прыжком. В ней не было уюта, не было тепла. Но в каждой детали чувствовалась борьба. Это была комната человека, который каждый день сражается с самим собой. И пока что выигрывает. У Токоями застрял ком в горле. Он никогда не видел ничего подобного. В темноте и безысходности он узнал и себя — его комната тоже всегда была погружена во тьму. Но здесь было что-то ещё. Что-то, что заставляло сердце сжиматься. И вместе с этим пришла простая человеческая жалость. К тому, кого он считал сильнейшим после Всемогущего. — Я... — его голос был тихим, почти шёпотом. — Я просто обязан спросить его об этом. Он выключил свет и вышел. . Токоями прошёл мимо ванной и туалета, и вышел на уже привычную, яркую кухню. В нос ударил нежный аромат горячей пищи. Рыбный суп — он узнал этот запах, такой домашний, такой простой, что на секунду ему стало легче. — О, ты как раз вовремя, — Вика помешивала суп, не оборачиваясь. — Я почти закончила. Всё осмотрел? — Да... — его голос был немного поникшим. — Всё. — Оу, совсем забыла... — Вика наконец повернулась. — Ты навестил его комнату последней, да? — Вика... — Токоями встретился с ней взглядом. — Ответь, пожалуйста. Что с ним творится? Я ещё в первую его встречу с Бакуго в классе подметил — его реакция была не совсем обычной. Вика отвела взгляд. Её пальцы замерли на ложке. — Я... — она помолчала. — Не могу тебе сказать. Это будет неправильно. Она посмотрела на него — прямо, словно желая прожечь. — Если ты хочешь что-то узнать, спроси лучше у него самого. Если он посчитает нужным — обязательно расскажет. Но это слишком личная история, чтобы её рассказывала я или Артур. Она вернула зрительный контакт. — Поэтому, пожалуйста... если он не захочет говорить, не допытывайся. Токоями кивнул. Он дал слово. Он не мог его нарушить. Вика накрывала стол и поглядывала на часы. Время близилось к одиннадцати. И в этот момент прозвучал звук открывающейся двери. — Мы дома! — голос Артура разнёсся по коридору. — Проходите! — крикнула Вика. — Мойте руки и за стол! Сегодня с нами переночует Фуми! — Неудивительно, — Изуку появился в дверях кухни, его волосы были слегка растрёпаны после долгого дня, но улыбка была тёплой, почти солнечной, — учитывая, в какое время закончился рабочий день. Токоями смотрел на него и не мог поверить. Человек, стоящий перед ним — обладатель той страшной комнаты. Как он мог так улыбаться? Когда Фумикаге лишний раз вспомнил то помещение, у него по спине пробежал холодок. Но он ответно поприветствовал товарищей. Изуку заметил странную реакцию, но ничего не сказал. Сначала он пошёл в ванную вслед за Артом. Ужин проходил как обычно. Никаких серьёзных разговоров. Только шутки и подколы. Грустная атмосфера, которая ещё минуту назад давила на плечи, улетучилась. Токоями смеялся над одной из шуток Артура, но в голове его всё ещё пробегали образы той комнаты. Он старался не подавать виду. И, кажется, никто ничего не заметил. — Ладно, ладно! — Артур поднялся. — Давайте тогда в душ — и на боковую. Ток, ты спишь на моей кровати. Я у Зузу посплю. Фумикаге поднял глаза. — Но у него же односпальная кровать? — Я не сплю на ней, — Изуку пожал плечами, как будто говорил о погоде. — В последнее время я и вовсе сны наблюдаю вверх ногами. Ну, знаешь... цепляюсь за потолок и засыпаю как летучая мышь. Он улыбнулся. — Это нормально. Не волнуйся. Токоями насторожился ещё сильнее. — А, и ты не против, если я дам тебе свои вещи? — Изуку уже направлялся к своей комнате. — У нас примерно один размер. Надеюсь, тебе подойдёт. — Да мне нормально, я и так могу поспать... — Ну уж нет! — Артур опустил руку на плечо Фуми. — Какой тогда смысл от душа? Соглашайся! Нам несложно. — Ну... только один раз... Вика мыла посуду и готовилась ко сну. Изуку вынес из своей комнаты комплект чистой одежды — она была сложена идеально, как по образцу. Каждая складка на своём месте. Его распущенные волосы сияли изумрудом в свете коридорных ламп. Токоями поклонился и пошёл ждать своей очереди в душ. Артур пропустил его вперёд, и он смог быстро ополоснуться. Когда горячая вода текла ручьями по оголённому телу, его тень решила немного поплавать в тёплой водичке. Она не слишком буянила, и Токоями разрешил ей немного побаловаться. Но жар, окутывающий тело, совсем не отрезвлял разум. В глазах до сих пор стояла жуткая картина. Он решил. Как выйдет из душа — сразу же спросит. Вытирая оставшиеся капли воды с напряжённого тела, он всё ещё думал о друге. Сможет ли он ему помочь? Расскажет ли он ему? Это было неважно. Его блестящая от влаги кожа облачалась в тёмную ткань. Действительно — как на него шили. Размер оказался подходящим. Выходя из ванной, он поймал немного опечаленный взгляд Артура. — Не перестарайся при разговоре... — тихо сказал тот и исчез за деревянной дверью. — Ты сейчас с ним поговоришь? — Вика стояла у своей комнаты, обернувшись через плечо. — Или уже завтра? — Наверное, лучше сейчас, — с сомнением протянул Токоями. — Не подскажешь, где он? Вика указала пальцем в сторону гостиной. Оттуда веяло холодным ночным ветерком. Часы уже перевалили за полночь, но огни города продолжали озарять комнату, отбрасывая на стены причудливые тени. Дверь на балкон была открыта. Токоями шагнул внутрь и замер. На самом краю, оперевшись на перила, стоял Изуку. Ветер трепал его распущенные волосы, и они развевались, словно подтанцовывая, переливаясь в свете уличных фонарей изумрудными и тёмно-зелёными волнами. По мере приближения Токоями начал слышать голос. Нежный. Гармоничный. Он лился откуда-то из глубины, заполняя собой всю комнату, проникая в каждый угол, в каждую щель. Это было пение. Токоями замер, боясь дышать. Изуку не заметил его. Или делал вид, что не заметил. Он смотрел на ночной город, на миллионы огней, которые мерцали внизу, и пел. Его голос был негромким, но каким-то удивительно полным — он заполнял пространство, как тёплый свет, окутывал, заставлял забыть о времени. В нём не было надрыва, не было пафоса. Только тихая, глубокая грусть, перемешанная с надеждой. Токоями никогда не слышал такого пения. Словно сам воздух вокруг Изуку начинал вибрировать в такт его словам. Жуки откликались. Они гудели тихо, едва слышно, сливаясь с голосом хозяина в единую, странную гармонию — не мелодию, но что-то более древнее, более глубокое. Их жужжание напоминало церковный детский хор, далёкий и чистый, как воспоминание из сна. (Вместо перевода лучше послушайте ориг на канале TryHardNinja, название The Puppet song) Изуку пел, и его волосы колыхались на ветру, а губы едва шевелились, но каждое слово было отчётливым, как удар колокола в тишине: — Taking way too soon, I'm not at all what used to be ~ Shifting in a box, the past is nothing more than just a dream ~ Now i hear the call of evil growing once again ~ I'm powerless to change your fates, but in the end I'll shelter you, my friends ~ Tonight we roam! And if they listen really close... They can hear us sing our song ~ Жуки подхватили: — La lala laa ~ Их голоса — сотни, тысячи маленьких существ — сливались в один, высокий и чистый, как звон хрусталя. Футболка Мидории была с открытой спиной. Крылья, аккуратно сложенные и ухоженные начали понемногу расправляться и вибрировать. — And i can't give you back the things you had! But you don't have to do this on your own! Even if you're never coming home! You're not alone, you're not alone! ~ You're not alone! ~ Токоями стоял, приросший к месту. Он не мог двинуться, не мог отвести взгляд, не мог даже дышать полной грудью. Чарующий голос Мидории звучал изо всех уголков гостиной — от стен, от потолка, от самого воздуха, который, казалось, замер, боясь нарушить эту магию. Вслушиваясь в текст песни, Токоями чувствовал, как сердце наполняется теплом. Воспоминания о доме, о детстве, о чём-то далёком и почти забытом нахлынули волной, и на секунду ему показалось, что он снова маленький, снова в безопасности, снова там, где его любили. «Как он это делает? — пронеслось в голове. — Как можно петь так, чтобы у человека внутри всё переворачивалось?» Он не знал ответа. И не хотел знать. Он просто стоял и слушал. — In our own world, forever lost to passing time ~ No one knows what it's like to wear a mask that you are trapped inside! ~ One day the purple clouds that hover us will fade... ~ Then we'll be free to cut the strings ~ To wipe the tears but now we walk in chains! ~ Tonight we roam! And if they listen very close... They can hear us sing our song! Жуки снова подхватили: — La lala la ~ Голос Изуку стал чуть громче, чуть твёрже. В нём появилась сила, но не та, что сокрушает — та, что поддерживает, та, что говорит: «Ты не один, даже когда тебе кажется, что весь мир против тебя». — And i can't give you back the things you had! ~ But you don't have to do this on your own! ~ Even if you're never coming home...~ You're not alone! You're not alone! You're not ALONE! ~ Жуки — все до единого — выдохнули последнюю строчку вместе с хозяином: — You're not alone! ~ Песня уносила дух Токоями всё дальше и дальше. Каждое слово задевало фибры его души, резонируя и вибрируя в такт. Свобода и желание летать освежали голову, унося плохие мысли прочь. Голос Изуку, словно прохладный весенний ветерок, щекотал каждую частичку тела. Так бы и продолжалось, если бы он случайно не сделал шаг. Линолеум скрипнул — совсем чуть-чуть, почти неслышно. Но в этой тишине, которая была такой же полной, как и голос Изуку, этот скрип прозвучал как выстрел. Изуку тут же прекратил петь. Он обернулся на источник звука — резко, почти испуганно — но, увидев Токоями, сразу успокоился. Его плечи опустились, крылья сложились, а насекомые спрятались, и он снова повернулся к городу. Тёплая иллюзия, которую разум Фумикаге выстроил сам, исчезла. Вместе с песней. Он резко опомнился и сразу завёл разговор, чтобы скрыть смущение: — Ого, а ты красиво поёшь. Похвала была искренней. Токоями не умел льстить — и не стал бы. — Спасибо, — Изуку улыбнулся, и в этой улыбке было что-то тёплое, почти детское. — Мне все так говорят. Но Токоями видел — это было не так. От одного комплимента люди не растекаются в сладкой улыбке, как Зузу сейчас. Ему было приятно. По-настоящему приятно. — Зузу, — Токоями шагнул ближе, его голос стал серьёзным, почти суровым. — Я хочу с тобой поговорить. — Да? — Изуку всё ещё улыбался, но в его глазах уже появилась настороженность. — Что такое? — Это по поводу тебя... и твоей комнаты. Изуку вздрогнул. Как от удара. Он резко обернулся, и его глаза — зелёные, яркие, живые — смотрели на Токоями с тревогой, которую тот никогда не видел раньше. — Да... — голос Изуку стал тише. — Я слушаю. — Я знаю, что это может быть больная для тебя тема. — Токоями старался говорить мягко, но твёрдо. — Но я просто вынужден задать тебе вопрос. Меня очень насторожила твоя комната. Он сделал паузу, подбирая слова. — Скажи, пожалуйста... что с тобой происходит? Пауза затянулась. Изуку смотрел на ночной город, но, кажется, не видел его. Его пальцы, покрытые хитином, слегка подрагивали на перилах. — Оу... — выдохнул он. — Знаешь... Я... — Ты не обязан отвечать, — быстро сказал Токоями. — Я готов подождать. Если ты мне ещё не доверяешь. — Нет, — Изуку покачал головой, и его голос стал твёрже. — Всё не так. Я тебе доверяю. Просто... это довольно тяжёлая для меня история. Его взгляд устремился вдаль. Волосы продолжали плясать на ветру, но теперь среди них проскакивали играющие жучки — они перебегали с пряди на прядь, как маленькие хранители. — Я... — он сглотнул. — Я готов с тобой этим поделиться. Он повернулся к Токоями, и в его глазах появилась такая усталость, что у Фумикаге сжалось сердце. — Но, пожалуйста, пообещай мне, что ты никогда не поднимешь этот вопрос снова. — Обещаю, — Токоями ответил без колебаний. — Зузу, я просто очень сильно за тебя беспокоюсь. — Я понимаю... — Изуку снова отвернулся к городу. — Понимаю. Тишина. — В общем, — начал он, и его голос стал тихим, почти шёпотом, — всё началось десять лет назад. Ещё до моего поступления в школу. Тогда была весна. Шёл последний год перед школой. И в этот злополучный день мы с Бакуго, как всегда, играли на площадке детского сада... — Они были друзьями? — пронеслось в голове Токоями. — Именно в этот день пробудилась его причуда, — продолжал Изуку. — Та самая причина, по которой я с родителями переехал в Лацио, в Италию. Он помолчал секунду. — С того самого момента его отношение ко мне начало ухудшаться. Если раньше мы могли целый день проговорить о героях, то уже через неделю он мог облить меня водой и насмешливо извиняться. Уже в конце мая он поставил мне ультиматум: если я не пробужу причуду, мы больше никогда не будем друзьями. Мама на следующий же день отвела меня к лучшему врачу в области. После проведённого теста обнаружилось, что я вовсе не могу иметь причуду... Я пришёл к нему и рассказал всё как есть, — продолжил он. — Он лишь рассмеялся и сказал, что всё это время жалел меня, как какую-то дворнягу. И тогда я не выдержал. Я ударил его по лицу, высказал всё, что о нём думал, и ушёл домой. С того дня мы переехали в другую страну. Он всматривался вдаль, словно ища ответы на вопросы, которые мучили его десять лет. — Однако это ещё не всё. Будь всё так, я бы сейчас не находился в таком состоянии. — Расскажешь? — тихо спросил Токоями. — Куда деваться? — Изуку попытался отшутиться, но улыбка вышла кривой. — Сказал А — говори Б. Они помолчали. — Через месяц после переезда, когда к нам приехал отец, у меня пробудилась причуда. Фраза прозвучала очень печально. Так печально, что Токоями почувствовал, как ком снова подступает к горлу. — Что-то случилось в этот день помимо этого? — спросил он. — Нет. Только это. — Изуку покачал головой. — Сначала я просто отключился от боли. А когда проснулся, меня облепили мои жучки. Они говорили со мной, просили поиграть. Собственно, как и сейчас. Он помолчал. — Однако позже мне рассказали о том, что произошло на самом деле... Он повернулся к Токоями и взглянул прямо ему в душу. — Во время пробуждения, когда причуда только появилась, они были неуправляемы. Они жрали всё на своём пути. И тогда... Он замолчал. Токоями всё понял. На глаза Изуку начали наворачиваться слёзы. — Я до сих пор вспоминаю этот день, — его голос дрожал, но он продолжал. — Я до сих пор виню себя. Множество невинных людей ушло из жизни за один день! Он почти кричал — но не от злости. От боли. От той боли, которая копилась в нём десять лет. А потом он немного успокоился. — Тот случай очень сильно повлиял на меня, — сказал он тише. — Сначала я закрылся в себе. День, второй... Я сидел в своей комнате и всё обдумывал. А когда пришло осознание, у меня случился истерический припадок. Я сломался. Он смотрел на ночной город, и его голос стал почти шёпотом. — Просто представь: хрупкий шестилетний мальчик, которого бросил лучший и единственный друг. Который приехал в совершенно незнакомое место. Который пробудил причуду, хотя имел на это критически маленькие шансы. А потом он узнаёт, что из-за неё погиб не один десяток человек. Весь этот стресс ударил в один момент. Он замолчал. — И... моя психика не выдержала. Каждый день, раз или два, у меня случалась масштабная истерика. Каждый раз она начиналась одинаково. Сначала к горлу подступает ком, а на глаза наворачиваются слёзы... — Изуку повторял это прерывистым голосом, кажется, ещё немного — и он впадёт в приступ. — Каждый раз одни и те же слова... В голове... Ты виноват, это ты сделал... — Стой, стой, — Токоями схватил Изуку за плечи и слегка встряхнул. — Успокойся. Не надо. Я понял, не стоит вспоминать дальше. Пожалуйста, успокойся. Тише... вдох — выдох. Изуку сделал так, как он сказал. Дрожь начала отступать, но слёзы уже было не остановить. Они текли по его щекам, падали на балконные перила, на его руки, на хитин, который блестел в свете ночного города. — Тише, — Токоями говорил мягко, но твёрдо, как с ребёнком, который потерялся в толпе. — Ты сейчас здесь. Всё в порядке. Ты не виноват. Фумикаге крепко обнял Изуку. Его плечо намокало от слёз друга. Изуку больше не истерил, но он всё ещё безутешно плакал. Голос, который раньше сеял гармонию, теперь лишь изредка издавал прерывистые стоны. Изуку крепко схватился за Токоями — так крепко, что даже сквозь плотную ткань одежды чувствовалось напряжение его пальцев. Пусть он и старался контролировать свою силу, дышать становилось тяжело. Фумикаге терпел. Ради друга он был обязан потерпеть. В дверях гостиной показался Артур. Он направлялся в комнату Изуку, но замер на секунду, глядя на них. Его взгляд выражал спокойствие. — Похоже, дров он не наломал, — тихо сказал он. Было непонятно, кому адресованы эти слова, но они били в точку как никогда Массивная фигура Артура исчезла в темноте коридора. Фумикаге и Изуку простояли так несколько минут, пока второй не успокоился насовсем. — Лучше? — спросил Токоями, не отпуская его. — Лучше... — голос Изуку был хриплым, сломанным. — Прости, пожалуйста, — Токоями отстранился, заглядывая ему в глаза. — Я не должен был спрашивать. — Всё в порядке... — Изуку вытирал мокрые дорожки на лице ребром ладони. — Ты не виноват в своём интересе... Он шмыгнул носом, посмотрел на ночной город. — Лучше давай поговорим или посмотрим на город. Мне хочется ещё немного тут побыть. — Хорошо... — Токоями кивнул. — Я рядом. Он взял плед с одного из стульев, накрыл их обоих — таким широким, тёплым, пахнущим домом. — Мы тут явно надолго, — сказал он, — давай хотя бы накроемся, чтобы не заболеть. — Спасибо... — Изуку ещё немного шмыгал носом, но глаза уже начали понемногу возвращаться в исходное состояние Они стояли вместе, глядя на город. Огни мерцали внизу, машины проезжали по мостам, где-то вдалеке слышалась сирена — далёкая, почти нереальная. — Можешь мне кое-что пообещать? — спросил Токоями, не отводя взгляда от горизонта. — Да? — Позволь пройти с тобой вместе по этому тернистому пути. Я хочу, чтобы ты не взваливал всё на себя. — Он повернулся к Изуку. — Обещаешь, что больше не будешь винить себя за это? — Это... — Сложно? — Токоями не дал ему уйти от ответа. — Я знаю. Но хотя бы пообещай, что начнёшь себя прощать. Ты достоин того, чтобы жить. Изуку посмотрел на него. Долго. Так долго, что Токоями почти пожалел о своих словах. — Я попробую, — сказал наконец Изуку. И в его голосе впервые за этот вечер появилась надежда. Они стояли вместе, наблюдали за каждой проходящей фигурой, за каждой проезжающей машиной, за каждым гаснущим огнём в окнах. Ветер трепал их волосы, но им было тепло — под одним пледом, в одной тишине, в одном обещании. . . . Утро воскресенья. Следующий день. Квартира. Солнце пробивалось сквозь щели в шторах, золотя пылинки в воздухе. В комнате было тихо — только мерное дыхание спящих и редкие звуки просыпающегося города за окном. — Уа-а-а-а-а~~ — Артур зевнул, потягиваясь. Ему еле удалось заснуть ночью — кровать Изуку была подстроена под его рост, и Артуру было неудобно, но явно лучше, чем спать на диване. Над его головой, вверх ногами, сопел Изуку. Несмотря на то, что часы уже отбивали восемь утра, он до сих пор спал — что было необычно. «Вчерашний вечер совсем его вымотал?» — подумал Артур. В душе уже была Вика. Она проснулась сегодня раньше всех — такое случалось редко, но бывало. Токоями сидел на кухне и сёрбал чай. Из-за неудобного клюва он не мог иначе — только если не окунуть его в кружку полностью, что он и делал, не обращая внимания на странные взгляды. — Доброе утро, Ток, — Артур вошёл на кухню, его голос был сонным, глаза слипались. — Вы с Викой местами поменялись? — отшутился Фумикаге. — Ха-ха, очень смешно, — Артур плюхнулся на стул. — Просто кровать Зузу слишком маленькая для меня, поэтому я не выспался. Он опять зевнул, его лицо выражало усталость. Кажется, сегодня придётся пропустить тренировку. — Как разговор? — спросил Артур, и в его глазах мелькнула лукавая искра. — Видел, вы мило обнимались вместе. — ЭТО НЕ ТО, О ЧЁМ ТЫ ПОДУМАЛ! — Токоями чуть не поперхнулся чаем. — Просто он был на грани истерики, и я должен был как-то его успокоить. — Это правильно, — Артур кивнул. — Иначе пришлось бы будить Вику и усыплять его обычным способом. Она была бы в ярости. — Это правда, — раздался голос из-за спины. — Я люблю поспать. Артура обходила фигура в розовом халате. Вика вытирала мокрые волосы полотенцем, её лицо было свежим, но глаза всё ещё сонными. — Кстати, — она остановилась, — приободрись-ка. Сегодня твоя очередь готовить. — Да? — Артур задумался. — А я и забыл... Он потёр глаза — невидимыми кулаками, отчего со стороны это выглядело странно, но привычно. — Ладно, сейчас что-нибудь приготовлю... Он запустил летающие руки в сторону ящиков, чтобы достать нужную приправу. Бинты шуршали, пальцы перебирали баночки, и через минуту на столе уже появились первые ингредиенты. — Уа-а-а-а-а~~ — в дверях кухни появился Изуку. Он потянулся, его волосы были слегка влажными после душа, а лицо — свежим, будто он спал не несколько часов, а целую вечность. — Всем доброе утро. Он светился от счастья, словно вчера ничего и не происходило. Токоями смотрел на него и не мог понять — как? Как можно было так быстро прийти в себя? Как можно было улыбаться после того, что он рассказал? Но он не спрашивал. Он просто кивнул в ответ. — Фуми, — Изуку повернулся к нему, — тебе есть что надеть до дома? Если нет, могу дать. — Буду признателен, — Токоями кивнул. — Обязательно верну, предварительно постирав. У группы завязался разговор о планах на сегодня. Раз уж они вместе, грех не провести время весело. Артур предложил сходить в караоке, и все поддержали — даже Вика, которая обычно спала при любом удобном случае. — Ой, чуть не забыл, — Токоями повернулся к Вике. — Вика. — А? — Разве тебе не нужно составить план завтрашней тренировки? — На следующей неделе вы отдыхаете, — усмехнулся Артур. — Вас ждёт кое-что повеселее. — Бедная Момо... — покачал головой Токоями. — Я ей уже написала, что тренировок не будет, — Вика зевнула. — Так что, скорее всего, она сейчас спит. — Давайте отложим академические вопросы, — Изуку поправил волосы. — У меня в горле пересохло. Пока я в душе, кто-нибудь налейте чай, пожалуйста. — Как обычно? — Артур уже тянулся к чайнику. — С гибискусом? — Ага. С этими словами Мидория ушёл в ванную комнату. Вся мрачная атмосфера осталась во вчерашнем дне. Ничто не могло испортить сегодняшнее утро. Ещё один отличный день. А Токоями и Мидория становились всё ближе друг к другу. . . . Вечер. Тот же день. Дорога домой. Фумикаге уже сел на поезд и отправился домой, когда наша троица продолжала напевать запомнившуюся больше всего песню из караоке — "Hope is the thing with feathers" госпожи Робин. Их голоса смешивались в тишине вечерних улиц. Изуку вёл мелодию, его голос был чистым, высоким, наполненным чем-то, чего Токоями не слышал раньше — надеждой. Артур подпевал басом, слегка фальшивя, но с таким энтузиазмом, что это не имело значения. Вика иногда вставляла свои партии — тихо, почти шёпотом, но её голос был удивительно приятным. Их тени танцевали от закатного солнца, словно в такт этой песне. Когда они вернулись домой, то вместе принялись готовить торт на ужин. Это было весело. Артур весь измазался в креме, а Изуку стрелял в него им из ложки. Крем летел в разные стороны, попадал на стены, на пол, на Вику, которая сначала пыталась сохранять серьёзность, а потом сдалась и запустила в Артура целой горстью муки. Кухня превратилась в поле боя. Изуку хохотал, уворачиваясь от крема; Артур, весь в белом, выглядел как призрак; Вика, несмотря на бардак, улыбалась — по-настоящему, без ленивой полуулыбки. В какой-то момент Изуку подхватил кусок торта и, вместо того чтобы съесть, прилепил его Артуру на лоб. Тот замер, потом медленно перевёл взгляд на сестру, которая уже отползала в сторону, сжимая в руке полароид. — Ты снимаешь? — спросил он. — Конечно, — ответила Вика, не скрывая улыбки. — Это войдёт в мою коллекцию. Артур вздохнул, снял торт с лица и съел его. — Вкусно, — сказал он. И все рассмеялись. Вика сделала фотографию на голубенькую камеру — кадр, на котором Артур с тортом на лбу, Изуку, заливающийся смехом, и она сама, с мукой в волосах. Она повесила её к остальным в своей комнате, на самое почётное место на пробковой доске. . . . Комната Изуку. Глубокая ночь. Темно. Темнее, чем в бездне. Эта комната поглощала свет, проникающий из окна — даже лунные лучи не могли разогнать этот мрак, словно сам воздух был пропитан чем-то тяжёлым, многовековым. Изуку лежал на кровати и обдумывал события последних дней. Он тепло улыбался, вспоминая, как они провели сегодняшний день. Караоке, торт, смех — всё это было таким простым, таким человеческим. Таким нормальным. Но улыбка мгновенно исчезла. Он вспомнил кое-что. Токоями... А может...? Изуку вскочил с кровати. Некоторые жуки не успели схватиться за волосы, поэтому остались на постели и жалобно попискивали, требуя внимания. — Сейчас, малыши, подождите немного, — бросил он, уже направляясь к шкафу. Он подбежал к железному ящику и остановился в паре сантиметров, чуть не пробив его своим телом. Его руки дрожали, когда он протянул их к засову — тому самому, который, казалось, уже прирос к своему замку за годы безмолвия. И остановился. «Не знаю... — думал он, глядя на ржавый металл. — Стоит ли?... Справлюсь ли я?...» Он стоял так несколько минут. Жуки затихли, чувствуя его колебания. — Я обещал, — прошептал он. — Но обещание — это не значит сразу. Он убрал руку. «Не сегодня, — решил он. — Не сейчас. Может быть, завтра. Или через неделю. Или.... позже». Его голова опустилась в раздумиях. Он разочарованно вздохнул и вернулся на кровать, лёг на спину и уставился в потолок. Жуки снова забрались в его волосы, устраиваясь поудобнее. — Я не готов, — сказал он тихо, обращаясь то ли к себе, то ли к ним. — Пока не готов. Изуку закрыл глаза руками, словно стараясь спрятаться. Он не спал. Он думал. О Токоями, о его словах, о своём обещании. О том, что в шкафу лежит его прошлое, которое он так долго прятал. «Когда-нибудь, — подумал он. — Не сейчас. Но, может быть...» Он не заметил, как жуки начали тихо напевать — ту самую песню, которую он пел на балконе. Их голоса сливались в тихую, убаюкивающую мелодию. Его разум начал успокаиваться, а сон настигать, как по волшебству. Изуку уснул под это пение. И во сне он улыбался. Это был первый раз за долгое время, когда он спал на кровати. . . . Та же ночь. Дом Бакуго. Свет в комнате Кацуки горел до полуночи. Блондин уже второй день корпел над записями. Листы бумаги были разбросаны по всему столу, некоторые приклеены к стене, некоторые лежали на полу — он зафиксировал каждую мелочь, связанную с Изуку. Темы для разговора и запретные вещи. Привычки и жестикуляция. Что он любит есть, что терпеть не может, какую музыку слушает, какие книги читает. Кацуки записывал всё, что мог вспомнить, и добавлял новое — то, что заметил за время стажировки. Он уже был занят продумыванием своего следующего шага. — Проходя стажировку вместе, мы немного сблизились, — бормотал он, грызя ручку. — Но этого недостаточно... Он откинулся на спинку стула, глядя в потолок. — Боже... — выдохнул он. — Как же сложно... Он посмотрел на фигурку Всемогущего, стоящую на полке — ту самую, которую он когда-то подарил Изуку. Тогда они были друзьями. Тогда всё было просто. — Я всё исправлю, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Обязательно. Кацуки вернул вертикальное положение, взял ручку и продолжил писать. Конец главы.