Асфодели

Мы странно оказались рядом

Приняв одну микстуру с ядом

Теперь мы принимаем виски

И в голове смешались мысли

Следующая их встреча спустя несколько месяцев была предупреждена Дамблдором — он долго и доброжелательно говорил с Сириусом, затрагивая тему ханахаки лишь краем. К тому моменту лепестки сменяются полными цветами — убогими в кровяной оболочке, поцарапаными, смятыми. Усики-пестики застревают в горле и деснах, крошатся, шесть лепестков проводят по горлу изнутри нежно, но безжалостно к кислороду, не имеющему и шанса на попадание внутрь. Сириус не выбрасывает их, как раньше лепестки, не жжет, не кидает Кричеру, чтобы тот избавился от мусора как может сам. Полные цветки застывают каждый на своём месте на полках всего дома — немые статуи его бесконечно невзаимной любви. Приступы участились — они могли быть и по два в день, хотя раньше кусочки цветов выжидали минимум неделю. Тяжело жить с неизлечимой болезнью, но еще тяжелее — с мыслями из разряда «а может я рано сдался?». Может, можно как-то избежать, спастись? Например, включить все свое очарование и под предлогом последнего желания умирающего затащить носатого в постель? Или воспользоваться оборотным с волосом какой-нибудь рыжей и зеленоглазой, очаровательной в своей сути ведьмы? Снейп вполне мог и не устоять, годы целибата дадут знать о себе. А может даже сказать правду — Северусу ведь нужно, чтобы он был жив. Один раз не пидорас, можно и пересилить себя — лечь в постель с врагом детства. А может даже воспользоваться амортенцией, так любезно предложенной самим Снейпом. Это ведь только на один раз, а потом — антидот. А лучше свадьба и усыновить Гарри на двоих. И чтобы потом все резко и хорошо, чтоб не было Пожирателей, рискованных миссий под прикрытием и огромного расстояния. Нереалистично хорошо. Но Сириус гнал от себя эти мысли как мог. Все это пошло, неправильно, цинично, унизительно. Слизеринец может затащить в постель и стереть память ради спасения собственной жизни, но не он. Он — гриффиндорец. Для него честь важнее жизни, пусть смерть будет сколь угодно ужасной. — Северус, задержись после собрания, будь добр, — улыбается в бороду Дамблдор а Сириус передергивает плечами. — Нужно будет обсудить нюансы, мой мальчик. Сириус честно завидует Дамблдору, у которого кишка не тонка называть всех вокруг своими мальчиками и девочками — сам Блэк не отказался бы от шанса хоть один раз назвать Снейпа своим и не умереть на несколько месяцев раньше срока. — Как прикажете, директор, — холодно отвечает Снейп. Сириус готов удавиться этим холодным тоном, этой ледяной глыбой пассивно агрессивного спокойствия, этой собранностью и уверенностью. Северусу в лицо лезет прядь волос, но он сидит и не трогает ее, будто не видит. Напряжен, мрачен, готов ко всему. Это, наверно, и называется любовью — ведь влюбляешься ты в светлый образ, в лучшие качества, миномётно и неуверенно. А любишь ты сам факт, что вот такой человек есть. Сириус любит мир, в котором есть вот такой бесконечно озлобленный, тяжёлый в общении и суровый ко всему на свете человек. Напуганный, грустный и зажатый в тиски обязательств, заменившие жизненные цели — такой неудобный, сложный. Сириус уверен что, даже начни у них что-то получаться он бы все равно не помог. Он бы разрушил Северуса до основания и сгорел бы сам. Или не пробился бы сквозь его защитные барьеры и все равно бы умер. Смерть, кажется, Сириусу и нужна — на пике несчастий только она избавит этот мир от его порочных действий. Собрание заканчивается, Орденцы расходятся кроме двоих — седовласого старика, чье имя значит свет, и юного, но бесконечно старого в душе брюнета, в чьих глазах запуталась тьма, свела гнездо и поселилась, иногда клацая зубами на проходящих мимо. Сириус тоже уходит. Он заканчивается на диван в гостиной наблюдая как соратники через камин уходят по своим делам, и откупоривает очередную бутылку. Цветки пока не беспокоят, Гарри давно в Хогвартсе, он сам давно разлагается на удобрения для гребанных асфоделей. Чтож, удобрения тоже нужно поливать… С этой мыслью он глотает виски, обжигает процарапанную цветами глотку… Напиться бы и поджечь себя, чтобы после смерти цветы не выросли из его тела — но он не может. Он должен протянуть как можно больше ради Гарри, ради памяти Джеймса и Лили, ради Ордена. Ради того чтобы смотреть в его чёрные глаза. Мимо мелькает тень в наряде вырвиглазной расцветки — Дамблдор уходит камином в школу. Помещение остаётся пустым и печальным, в нем только Сириус и виски. Странно, а где… — Эй, псина. — доноситься сзади. А, вот. — Чего тебе? — фыркает Сириус. — Забыл, где дверь? Или где «нахуй»? — Дамблдор рассказал мне занимательную историю, — тянет он с раздражением, медленно обходя диван. — О том, что ты так и не справился со своей цветочной проблемой, а помочь могу только, — кто бы мог подумать? — я. — Амортенцию не предлагай, у меня совесть есть, — фыркает Сириус внутренне паникуя. Северус приподнимает брови артистично, его живая мимика может лишить самообладания кого угодно. Хмыкает, а после тянет будто лениво: — А легилименцию? У меня то совести нет. — Сходи нахуй, — фыркает Сириус. Вместо ответа Снейп подманивает чарами левитации бутылку прямо из рук хозяина дома и сделал большой глоток. Затем, не отрываясь, еще один — выраженный кадык дернулся сильно. Сириус поспешно изобразил на лице возмущение, лишь бы не показать растерянность. И сама смелость жеста, и то, как Северус выглядел, и, боже, эта шея, бледная, полностью открытая в кои-то веки… Оторвав бутылку от губ, Снейп поставил виски на столик вне доступа Сириуса, вытер губы, что набрали цвет. — Вот теперь с тобой хоть как-то можно разговаривать, — резюмировал он. — Поклянись мне, что Дамблдор впал в маразм и сам не понимает что несёт — и я с огромным удовольствием исчезну из твоего поля зрения. Приплыли, нахуй.