Асфодели

Снейп смотрел испытующе, но ответить Сириус не мог. Еще и, как назло, в горле запершило… С одной стороны это лишило его необходимости говорить, а с другой… Увидев цветы, Снейп бы узнал… Хотя, он ведь итак уже знает. Сириус зашелся кашлем, захрипел, хзакрывая рукой рот. Северус только смотрел молча, стоя над душой и буравя своими невозможно чёрными глазами. Выплюнув сразу два цветка и спрятав в кулаке, размазывая по ладони липкую, комковатую кровь и слюну, Блэк поднял на свою невозможную любовь злой взгляд. Именно в такие моменты Нюнчика хотелось избить и расчленить, а не обнять и не отпускать. Гребанная бестактная настойчивость вкупе с ироничной озлобленностью. — Че ты хочешь услышать? — фыркает Сириус. Обманчиво медленно Северус взмахивает палочкой и, не ожидавший этого Блэк разжимает кулак. Смятый бутон проскальзывает между пальцев и подлетает к Снейпу, который подхватывает его своими тонкими пальцами за стебель. «И не противно ему это трогать…» — думает Сириус пока его гость крутит цветок в руках задумчиво. Выражение лица не поменялось вовсе когда Северус кивнул сам себе, выдохнул короткое «понятно» и стремительно развернулся, чтобы в те же две секунды исчезнуть в камине. — Что тебе блять понятно?! — закричал Блэк и смел со стола бутылку, мгновенно с высоким звоном разбившуюся об пол. — Что «понятно»?! Если понял — почему не сказать как есть?! Хоть дал бы мне сдохнуть спокойно, урод носатый! На пол летит матушкина ваза с давно умершими розами. Вот они — цветы истинных Блэков. «Любовь и страсть», горячность, лёгкий флёр безумия, богатство, безграничное самомнение, роскошь. Леди шестидесятилетней свежести, лёгкий блюз, роскошная красная помада, огромный начес, выбеленное лицо, аристократически тонкий смех — вот они, Блэковские стандарты. Но во всем доме из пока живых, но обречённых на скорую смерть цветов — асфодели. «Сожаление», твою мать! Нежность, горе утраты, щемящая боль в сердце, безнадега и смирение. От природы белая кожа, римский нос с элегантной горбинкой, черные омуты глаз и неровное каре. Глубокая внутренняя грусть. Вот то единственное, что все еще живо в доме роз. То последнее и сокровенное, что еще не сгнило, не разложилось, не покрылось вековым слоем пыли. Асфодели — это сожаления об упущенном. Только сожаления об упущенном детстве и юности и остались в распоряжении Сириуса из доступных чувств. Сириус — снова пленник в этих стенах, снова далеко от друзей и бесконечно не близко к малейшему шансу с любовью всей жизни. Сириус снова все проебал, только теперь впереди нет целой жизни, ему действительно уже не пятнадцать. С момента, когда он мог себе позволить махнуть рукой на будущее, ведь оно «нескоро», прошло двадцать лет. Будущее оказалось ближе и злее, чем можно было представить. — Понятно… Ему понятно… — шептал Сириус бесцельно бредя по дому. — Что ему, блять, понятно… Может, Снейп решил его помучить? Ведь мог же сказать прямо — «мое самоуважение не оставляет тебе шансов на выживание, псина». Мог прямо сказать и окончить его страдания сегодня! А так — решил отыграться. Вроде как ему нужно подумать, решить, но на самом деле Сириус то знает что это чудо ни жеста не сделает без сотни планов отхода. Снейп предполагал из-за разговора с Дамблдором, чем закончится этот вечер. Нет, Снейп знал это, просто хотел удостовериться! И удостоверился, но помочь для него смерти подобно, а милосердно окончить страдания — явно не позволяет мстительность. — Урод… — шептал Сириус. И правда ведь урод — желтушного цвета лицо, сальные, грязные волосы, тощий, ухватиться не за что, явно нездоровый, мешки под глазами такого размера будто он растягивает их над огнём и внутри варит свои зелья. Общается исключительно неуважительно, язвит, хамит, доброго слова не дождёшься, противный, несговорчивый, отвратительный… Всегда таким был! Но что-то все-таки цепляет, что-то не дает забыть, что-то бесконечно притягивает. В какой-то момент Сириус схватился за стену и сполз по ней на пол. Он не чувствует себя пьяным, хотя выпил прилично. Не чувствует себя уничтоженным, хотя не знает, что теперь делать. Он чувствует, что все уже никогда не станет даже «нормально», не то что «хорошо» — и это убивает. Он чувствует, что ему не осталось ничего. У него нет свободы воли, нет будущего, не осталось даже сокровенных секретов, которые он лелеял годами. Не осталось желания что-то делать, даже пьёт он во имя привычки, а не для удовольствия. Сириуса самого уже не осталось.