Яблоко от яблони

Мо Мао, ступая маленькими сапогами по тонкому снежному налету, который еще не успели стряхнуть с дорожек, вызывала у служанок как умиление, так и тревогу. Принцесса, окруженная свитой, отобранной лично ее отцом, оставалась под присмотром каждое мгновение своего хрупкого детства. Восемь лет для нее были наполнены лишь радостью и обожанием от императора, в редкие моменты ей было позволено оставаться с наложницей-матерью. Мо Мао была еще слишком мала, чтобы задаваться вопросами о том, почему ей остаются такие крохи любви от того, кто был ее матерью и кого ее отец назвал лишь золотцем. Когда она была младше, то думала, что это и есть его имя. Теперь же она знала, что ее мать — императорская наложница Чу. Девочка без ошибок узнала силуэт отца в другой части сада и, указав пальцем в его сторону, с радостью закричала, пробуя позвать его. Присутствие двух мужчин возле него не смутило Мо Мао нисколько. Баловство принцессе сходило с рук родителя, а прислуга не имела смелости перечить желанию маленького сокровища, но женщины хватались за сердце, стоило лишь увидеть, как девчонка бежит к Тасянь-цзюню, хватаясь за полы расшитых черных одежд. Мо Жань всегда берет ее на руки, абсолютно забывая про остальное. Министры и чиновники каждый раз сокрушаются этому, но в моменты императорского гнева они ни раз вздыхали с облегчением, когда принцесса объявлялась и требовала внимания папы. На этот раз принцесса хотела играть в снежки, принцесса это получила. Уведя дочь вглубь павильонов и оставив свиту, Мо Жань, держась за крохотную руку, искал лучшее место, где снега было больше всего. Принцессе хватило несколько раз тронуть сугроб, достающий ей до лодыжек, чтобы зачерпнуть в краснеющие ладони снег и бросить в сторону отца, а затем со смехом убегать, прячась за ближайшее дерево. Голые стволы и кустистые ветки не были надежным укрытием, но, поддаваясь, маленькой Мо Мао, Мо Жань достаточно долго делал вид, что не может ее найти. Прелестно было обойти ее со спины незаметно и схватить за бока в цепкие жадные объятия. Пока Тасянь-цзюнь с ней дурачился, за помявшимся согнувшимся воротником невольно увидел вновь тонкий шрам на ее шее, оставленный матерью. Из Павильона Алого Лотоса пропали все инструменты. Возможно, дело в том, что, увидев Чу Фэй с младенцем на одной руке и напильником в другой, что-то в его сознании дрогнуло. Тасянь-цзюнь рисковать своим сокровищем не собирался. Из этого места ушли столярные инструменты, столовые приборы, острые шпильки и заколки, об отсутствии любого оружия говорить не приходилось. Даже если колыбель для дочери оставалась в комнате наложницы, Маомао крайне редко оставалась с матерью. Мо Жань попросту не доверял ребенка человеку, настолько разбитому и сгоревшему. Для императора он слишком много интересовался своим отпрыском, когда обыденным делом было оставить дочь на наложницу и нянек. Но она была не просто ребенком. Плоть от плоти ненавистного учителя, самой желанной наложницы, единственного человека, оставшегося из далекого прошлого. Попытки примирить Чу Ваньнина с материнской ролью не заканчивались хорошо. Стеклянный взгляд обводил красное личико, безвольные дрожащие пальцы сжимали воздух. — Ребенок плачет, — Мо Жань, лежащий на холодной постели, скрестил руки. — Ты ее не слышишь? Чу Ваньнин на него не посмотрел. Плач дочери резал слух, высекал искры, но не вызывал желания помочь ей. — Я ее не понимаю, — сухими губами ответил Чу Ваньнин, отворачиваясь. У него сводило внутренности, скребло в ребрах, даже спустя столько месяцев после родов. Не шататься, стоя на месте, было невозможно. Несколько месяцев, проведенных в лихорадке, в попытках тела вернуть все, как было раньше, оставались затуманенным кошмаром, который сейчас лишь немного обрел краски. Было ли дело в том, что его тело пыталось вернуть все, как было до злосчастной пилюли, или его разум вызывал всю ту невыносимую боль, нагруженный невыносимой ношей. Кровь в родах, кровь после. Он дрожащими руками не хотел прикасаться к своему телу, опасаясь обнаружить снова бордовые подтеки там, где их не должно было быть. Отвадило ли это Тасянь-цзюня от желания сношать его каждый день, когда он увидел кровь уже на своих пальцах, или же наложница перестала быть нужной, как только супружеский долг был уплачен рождением ребенка, Чу Ваньнин не думал. Слишком много мыслей заставляли раскладывающийся лоб ныть еще сильнее. Тасянь-цзюнь позабыл, сколько уже он не прикасался к наложнице. Месяц. Полгода. Чу Ваньнин его раздражал, а лучший способ вдолбить что-то - взять за горло и вбивать членом так, чтобы из глотки выходил только скулеж, был недоступен. Его безразличие было настолько же отвратительно, как и его истерики и слезы. Смысла оставлять с ним Маомао становилось все меньше с каждым днем в этом проклятом месте. Лающие крики мужа для Чу Ваньнина звучали, как сквозь толщу воды. Чу Ваньнин ненавидел себя не меньше, когда Мо Жань смотрел на него, как на последнее ничтожество. Он стал еще хуже, голое тело обзавелось растяжками, темными полосками шрамов оставшимися на его животе и ногах. Полным уродством, отказывающимся сходить все те месяцы, которые младенец уже не зависел от его утробы. Он не мог никаким образом заставить себя вновь полюбить Мо Мао, даже если головная боль стихала лишь в те недолгие вечера, когда спящая тихая принцесса лежала в его руках без присмотра мужа и слуг, пока ее не приходилось отдавать обратно к кормилице.