🐍
19 марта 2026 г., 00:47
В подвале поместья Авериных, в помещении, которое теперь именовалось не иначе как «лаборатория», царил полумрак, разгоняемый лишь ярким светом двух настольных ламп, направленных на рабочую поверхность.
Анонимус сидел за столом, закатав рукав рубашки. На предплечье левой руки, лежащей на столе безвольно, от локтя до запястья алел свежий, длинный и глубокий порез. Края раны уже начали подсыхать, но кровь всё ещё слабо сочилась, стекая тонкими струйками на клеёнку, которой он предусмотрительно застелил стол перед началом эксперимента.
— Записывай, — раздался отрывистый, нервный голос.
Аркадий Филиппович не сидел на месте. Он ходил из угла в угол по небольшому свободному пространству, заложив руки за спину.
Высокий, худощавый, в сорочке с небрежно расстегнутым воротом и домашних брюках, он производил впечатление маленького урагана. Волосы его растрепались, а в глазах горел тот самый лихорадочный огонь, который Анонимус научился различать лучше всяких слов. Это был огонь вдохновения, порыв чистой, ничем не замутненной мысли, свойственной молодости и жажде исследований.
— Первичная фаза регенерации у дива, находящегося в состоянии покоя… Тьфу, нет. Пиши: в стационарном состоянии, — Аркадий Филиппович поправил сам себя, бросив быстрый взгляд на Анонимуса. — Длительность закрытия поверхностной раны мягких тканей составляет от сорока пяти до семидесяти секунд, в зависимости от глубины повреждения. Скорость…
Он резко остановился и подошел к столу.
Схватив Анонимуса за запястье, он бесцеремонно поднял его руку выше, вглядываясь в рану. От прикосновения его горячих, сухих пальцев по телу дива пробежала едва уловимая дрожь.
Анонимус замер, старательно делая вид, что все его внимание сосредоточено на большой тетради, лежащей перед ним, и на карандаше в руке — они так часто делали правки в записях, что писать чернилами не стоило и пытаться: даже с безукоризненной аккуратностью Анонимуса все чернильные записи быстро превращались в грязь, а бардака в исследованиях хозяин не терпел.
— Хм, — Аркадий Филиппович хмыкнул, отпуская руку дива и вновь принялся вышагивать по комнате одному ему ведомым маршрутом. — Скорость регенерации неравномерна. Первичное стягивание краев раны происходит за двадцать секунд, но окончательное сращение мышечных волокон и дермы занимает больше времени. Запиши, что требуется повтор эксперимента, в том числе на разных участках тела. Как неудобно, что раньше я не догадался делать записи…
— Уже записал, хозяин, — отозвался Анонимус.
Он писал быстро, но аккуратно, его почерк был каллиграфически четким. Ведение записей для хозяина было отдельным видом искусства, и див овладел им в совершенстве.
Аркадий Филиппович бросил на него быстрый взгляд, полный удовлетворения. Анонимус уловил одобрение и едва заметно расправил плечи. Он всегда понимал хозяина с полуслова, и, надо сказать, немало этим гордился.
— Хорошо. Дальше. Реакция дива на боль во время регенерации… — колдун задумался, прикусив губу. — Ты как? Чувствуешь что-то на этот раз или уже привык к боли?
— Так точно, хозяин, — Анонимус позволил себе легкую улыбку. — Но это… приятно. С осознанием цели…
— М-да, субъективно. Эти данные не используешь для исследования, — Аркадий Филиппович поморщился досадливо. — Ладно, пропустим. Лучше запиши вот что: процесс регенерации не требует дополнительного притока энергии извне, если див не ослаблен предварительно кровопусканием или иными воздействиями. Энергия в прочих случаях черпается из…
— Простите, хозяин, — осторожно перебил его Анонимус, не поднимая глаз от тетради. — Но вы продиктовали, что процесс не требует притока энергии, что сами же и опровергли в прошлый раз.
Аркадий Филиппович замер. Несколько секунд в лаборатории стояла абсолютная тишина, лишь потрескивал один из светильников. Анонимус внутренне сжался, ожидая вспышки раздражения — хозяин терпеть не мог, когда его прерывали.
Но вместо гнева Аркадий Филиппович вдруг коротко рассмеялся.
— Анонимус, ты невыносим, но твоя педантичность всегда служит мне хорошую службу.
Он шагнул к диву и, склонившись над тетрадью, пролистал ее на несколько страниц назад. Анонимус завороженно следил за движениями его длинных пальцев, перебирающих страницы.
— И правда, я забыл, что это было поставлено под сомнение, — Аркадий Филиппович вернул тетрадь в исходное положение, и его лицо на мгновение смягчилось. — Хорошо, что заметил. В протоколе не должно быть ошибок.
Анонимуса окатило теплой волной. Похвала от хозяина была редка и пьянила сильнее крови. Это чувство — быть полезным не просто как подопытный, но и как помощник, как часть великого дела, — наполняло его существование высочайшим смыслом.
— Спасибо, хозяин, — выдохнул он польщено, опуская глаза.
Но Аркадий Филиппович уже не смотрел на него. Он снова ходил по комнате, шаги его стали более резкими, а глаза загорелись ярче.
— Всё это мелочи, — заговорил он вдруг с какой-то новой, пугающей страстью. — Лабораторные условия, тепличные. Контролируемые порезы, сытый, спокойный див… Это не дает полной картины, понимаешь, Анонимус? Где предел твоей регенерации?
— Предел, хозяин? — эхом отозвался див, чувствуя, как от одного этого слова внутри разливается липкий холод.
— Да! Где та грань, за которой даже див не сможет восстановиться? Некроз тканей под воздействием Пустоши? Радиационное поражение? Комбинированные травмы? — Аркадий Филиппович говорил все быстрее, захлебываясь словами. — Представь! Пустошь — место, где законы природы работают иначе. Как твое тело будет регенерировать там? Быстрее? Медленнее? Или начнутся мутации? Вот бы попасть туда и посмотреть… Что насчет возвращения домой, Анонимус?
Он засмеялся, явно довольный своей идеей. Анонимус замер, потрясенный глубиной и масштабом мысли хозяина.
Аркадий Филиппович готов был отправиться в самое гиблое место, куда прочие колдуны не смели бы сунуться, ради знаний. Это было исследовательское величие. Настоящее, пугающее величие, перед которым Анонимус мог только преклоняться.
«Он гений», — пронеслась в голове дива мысль.
Да, Аркадий Филиппович был гением, и Анонимус мысленно возликовал, что хозяин не бросил бы его здесь, в безопасности, а взял бы с собой в самое пекло. В мыслях на миг шевельнулся страх: что, если он не справится? Что, если разочарует хозяина или подведет его, подвергнет его жизнь опасности? К тому же…
— Но, хозяин, — начал он с сомнением, — это же невозможно.
Аркадий Филиппович резко обернулся к нему. Хищная улыбка тронула его губы.
— Невозможно? Для кого-то невозможно, а для меня — задача, у которой есть решение. Я найду способ. Думаешь, я не размышлял об этом? — он подошел ближе, встал почти вплотную к диву. Анонимус почувствовал жар, исходящий от его тела. — Я найду способ, Анонимус. Или ты во мне сомневаешься?
Он наклонился к самому уху дива, и его шепот обжег кожу:
— А потом… потом мы доставим оттуда образцы. Ты представляешь, Анонимус? Сколько материала для исследований! Твари, которых никто никогда не препарировал! Представляешь, что я смогу узнать? Вся Академия взвоет от зависти.
Аркадий Филиппович отстранился, заливисто рассмеявшись. В этом смехе не было даже жестокости, лишь предвкушение, как у ребенка, который готовился распаковать целую гору подарков.
А Анонимуса захлестнула вдруг темная волна чувств, происхождение которой он не сразу распознал.
Ревность. Глупая, иррациональная, невозможная ревность своего хозяина к каким-то гипотетическим тварям из Пустоши.
Ему было недостаточно Анонимуса? Тот готов был терпеть любую боль, любой эксперимент, отдать каждую каплю своей крови, лишь бы видеть этот огонь в глазах хозяина. А Аркадий Филиппович, тем временем, мечтает о других объектах исследований, стоило ему только утихомирить свой пыл в попытках выпросить у своего друга право забрать в поместье Авериных Императорского дива, чтобы узнать, прячет ли тот под кожей что-то особенное.
Но эти горькие мысли тут же были смыты мощнейшим потоком эмоций, исходящих от Аркадия Филипповича. Это было возбуждение, смешанное с ликованием и с чувством всемогущества.
Эмоции хозяина всегда были для Анонимуса наркотиком, но сейчас, в замкнутом пространстве лаборатории, они накрывали с особой силой, и Анонимус ловил их, впитывал, заряжался. От ревности не осталось и следа.
Он был частью этого. Он был нужен. Он — инструмент для великих открытий, который поможет хозяину во всех его замыслах и защитит от любого посягательства на его жизнь и исследования.
— Да, хозяин, — только и смог выдохнуть он, и голос его дрогнул от переполнявших его чувств.
Аркадий Филиппович посмотрел на него, и возбуждение в его глазах сменилось чем-то другим. Более спокойным, более внимательным.
— Устал? — вдруг неожиданно участливым тоном спросил он.
— Совсем нет, хозяин, — поспешно ответил Анонимус.
— Врешь, — Аркадий Филиппович шагнул к нему и взял его левую руку. Рана затянулась, но осталась тонкая розовая полоска — эта проба была, вероятно, сотой за этот вечер. — Плохо регенерирует. Сил не хватает.
Он нахмурился.
— Я сегодня увлекся, хотя… Тебе нужно быть более выносливым, если ты хочешь ассистировать мне в Пустоши.
Сердце Анонимуса пропустило удар. Неужели?..
— Заживляй себя до конца. И еще… — приказал Аркадий Филиппович. Прежде чем див успел что-то сказать, хозяин поднес к собственной левой ладони скальпель и сделал по центру аккуратный, хирургически точный надрез. Кровь, алая и густая, выступила крупными каплями.
— Хозяин! — выдохнул Анонимус, но это был не протест, а мольба.
— Не шуми, — строго велел Аркадий Филиппович и протянул ему окровавленную ладонь. — Давай. И не смотри на меня так.
Анонимус смотрел на его ладонь как завороженный. Кожа была не идеально гладкой, на ней виднелась тонкая сеть белесых шрамов, старых и не очень. Хозяин всегда резал именно это место, словно хотел, чтобы следы его щедрости всегда были у него перед глазами.
Это было интимно.
Это было их тайной.
Анонимус бережно, словно величайшую ценность, взял ладонь хозяина в свои руки, наклонился и приник губами к ране. Кровь Аркадия Филипповича обожгла его язык, разлилась по горлу жидким пламенем, ударила в голову пьянящей сладостью.
Это была не просто кровь, это было само воплощение его хозяина — его сила, страсть, безумный гений. Анонимус слизывал крошечные капли медленно, смакуя, и с каждой каплей силы возвращались к нему, а раны на теле и где-то там, в месте, что люди называли душой, затягивались.
Он не удержался. Закончив, он не отстранился сразу, вместо этого провел языком по краям раны, а затем, повинуясь безотчетному порыву, едва ощутимо коснулся губами ладони чуть выше, поднялся с поцелуями к запястью, где бился пульс хозяина.
В лаборатории повисла тишина. Анонимус замер, не смея поднять голову, боясь разрушить мгновение.
И тогда Аркадий Филиппович сделал то, чего див не мог ожидать. Он высвободил ладонь, но вместо того, чтобы отстраниться, поднес другую руку к лицу Анонимуса. Теплые пальцы — нежные, нетронутые грубым трудом — легли на его щеку, огладили скулу небрежно.
— Анонимус, — позвал он повелительно.
Див поднял голову. В расширенных зрачках хозяина плескалась знакомая тьма, но теперь она была не холодной, а пылала жаром.
Аркадий Филиппович склонился и поцеловал его.
Поцелуй ощущался как вторжение. Хозяин был настойчив, он кусал губы Анонимуса, словно пытаясь забрать обратно каждую каплю своей крови. Анонимус на мгновение потерял связь с реальностью. Мир сузился до точки соприкосновения их губ, до вкуса крови — своей и хозяйской — во рту. И первое, о чем он подумал — как сладко было бы сейчас прижать хрупкое тело колдуна к полу и растерзать его беспощадно, залить пол его кровью, а после — слизать каждую каплю, чтобы ничего не оставить от Аркадия Филипповича этому миру.
Внутри Анонимуса все сжалось в тугой, сладкий узел, и он, повинуясь глубинному зову, ответил на поцелуй. Сожрать хозяина он не мог, по-крайней мере не желал этого больше, чем того, другого чувства, которое не мог удовлетворить такой банальный исход.
Его руки легли на талию Аркадия Филипповича, притягивая его ближе. Целовать хозяина в ответ было дерзостью, граничащей с безумием, но тот не отстранился. Наоборот, он застонал в поцелуй и, ловко перекинув ногу, сел Анонимусу на колени, цепляясь за его плечи.
Поцелуй стал глубже, отчаяннее. Анонимус чувствовал жар хозяйского тела, прижавшегося к нему, чувствовал, как дрожит тот в его руках. Он прижимал его к себе, боясь раздавить, спугнуть, и в то же время желая продлить это безумие на целую вечность. Он целовал его жадно, самозабвенно, вкладывая в этот поцелуй всю свою преданность, всю свою невозможную любовь, мыслям о которой не позволял подниматься обычно в сознании.
А потом так же внезапно, как и начал, Аркадий Филиппович отстранился от него. Он сидел на коленях дива, тяжело дыша, с припухшими, влажными губами, и смотрел на него сверху вниз. Взгляд его снова стал ясным, изучающим. Лихорадка страсти схлынула, уступив место холодному интересу ученого.
Не слезая с колен, он повернул голову к столу, где лежала тетрадь.
— Так, запиши, — сказал он абсолютно будничным тоном, и от этого контраста у Анонимуса на секунду все поплыло перед глазами. — Реакция на контакт с кровью хозяина…
Он облизнулся, слизывая с нижней губы капельку собственной крови, смешанной со слюной дива. Этот жест был до неприличия интимным и одновременно пугающе отстраненным.
— Зафиксировано физиологическое возбуждение, расширение зрачков, изменение характера дыхания. Предположительно, влечение к крови у дивов имеет природу, схожую с половым влечением у людей, но вероятно и влияние крепкой связи. Требуется дальнейшее исследование.
Анонимус, все еще чувствуя тяжесть хозяина на своих коленях, медленно потянулся за карандашом. Пальцы слушались плохо. Он открыл тетрадь на чистой странице и, стараясь, чтобы рука не дрожала, начал писать, другой рукой придерживая Аркадия Филипповича, который и не думал вставать. Делать это в такой позе было неудобно, но разве смел он возразить? Разве желал он?
Анонимус писал, и каждое слово отдавалось эхом в его голове. О да, ему определенно было не чуждо что-то. Что-то, что жгло его изнутри, что заставляло забыть о боли, что-то, что говорило ему: хозяина можно не только сожрать, как обычную добычу. Хозяина можно обожать. Им можно обладать совсем иначе, не на таком примитивном уровне.
Аркадий Филиппович был настолько же его, насколько сам владел Анонимусом.
Невозможный. Безумный. Великий. И все же — его.
Анонимус вывел последнюю букву протокола и перевел глаза на хозяина. Тот смотрел на него с легкой, насмешливой улыбкой, но в глубине его глаз плясали искры веселья.
— Что смотришь? — спросил Аркадий Филиппович. — Записал? Дай сюда.
Он взял из рук дива тетрадь, пробежал взглядом по строчкам и довольно хмыкнул.
— Хорошо. Четко, лаконично. Продолжим завтра, а сейчас… — он легко соскочил с колен дива и, поправляя воротник воротник сорочки, направился к двери. — Мне нужно подумать над проектом с Пустошью… Прибери здесь и принеси в библиотеку чай.
Дверь за ним закрылась.
Рана на руке Анонимуса затянулась окончательно, не оставив и следа. На губах все еще оставался вкус крови хозяина. Анонимус поднес руку к губам, касаясь их кончиками пальцев, и позволил себе едва заметную улыбку.
Какую бы тварь Аркадий Филиппович не притащил из Пустоши — а Анонимус не сомневался, что хозяин найдет туда путь, — такого внимания от него она не получит.
Аркадий Филиппович — невозможный, гениальный, жестокий и щедрый одновременно — владел им, но и был только его колдуном. А он, Анонимус, был самым счастливым дивом во всей Российской Империи. А, может быть, и в обоих мирах сразу.
