See me

– Нетейам, – зов прошелся по всей тишине Ава’атлу. Солнце уже не просто садилось — оно уходило. Горизонт превратился в тонкую, почти невесомую полоску оранжевого света, которая с каждым вдохом становилась всё уже. Всё выше поднималась синева — сначала нежная, затем глубокая, фиолетовая, а на востоке уже вовсе чернильная. Ао’нунгу хотелось чувствовать сладость его имени на губах каждый день, каждую минуту, секунду. Но он не мог себе этого позволить, не мог осквернить имя любимого на’ви. Осквернить чем? Рифовый не знал. Не хотел знать. Нетейам обернулся. Золотые глаза в полумраке горели ярким жёлтым огнём. Ао’нунгу казалось, что он видит в них свет. Искры пламени всё ещё полыхали в любимых до боли зрачках. Лесной был спокоен, но былая напряжённость ещё не полностью осела. Широкие плечи слегка напряжены, длинные, по сравнению с рифовыми, уши навострены. Он смотрел с немым вопросом ещё пару долгих секунд, но когда сын Тоновари продолжал молчать, подошёл чуть ближе, слегка наклоняя голову, чтобы лучше разглядеть эмоции рифового принца. – Что случилось, Ао’нунг? Меткайинец замешкался: ему редко доводилось слышать своё имя из столь желанных уст. Голос лесного был низким, как дно океана. Он не говорил – он растекался тягучей смолой, заполнял собой всё пространство, оседал на коже невидимой вибрацией. В нём не было резкости — только глубокая, чуть хриплая бархатистость. Будущий оло’эйктан ещё некоторое время беззвучно открывал и закрывал рот, пытаясь произнести хоть слово. – Извиниться… – Он не узнал собственный голос. Волнение заполнило грудную клетку. Слова застряли где-то под рёбрами, переплетённые с сердцебиением. Ао’нунг не отрывал глаз от на’ви напротив: широкие плечи, ровный нос, губы с выразительными изгибами и золотые глаза, полные терпения или нетерпения — он не мог разобрать точно из-за несильно дрожащих рук, которые прятал за спиной. – Я хотел извиниться за Ло’ака. Тогда в Маруа были все, кроме тебя, и я… – голос снова дрогнул, рифовый отвёл взгляд от внимательных глаз напротив. – У меня не вышло сделать это лично перед тобой. Нетейам смотрел долго . Золото его огромных глаз, обрамлённых узкой полоской зрачка, вдруг стало глубже. Секунды тянулись вечностью. Спустя пару мгновений он ответил: – Всё хорошо, главное, что ты извинился перед Ло’аком. Но имей в виду, Ао’нунг, если подобное повторится, одними извинениями ты не отделаешься. На лице — былая сдержанность и безразличие, в голосе — твёрдость и сталь. Глаза смотрели холодно, без лишних эмоций. Рифовый запаниковал. Он понимал: старший Салли имеет полное право злиться. Но где-то в груди всё равно больно кольнуло. Ао’нунг ни разу не был бесчувственным. Ранимость всегда была его главной слабостью. Даже незначительные слова могли больно задеть, однако он научился справляться с этим через агрессию и грубость, что чаще всего не приводило ни к чему хорошему. Но на Нетейама он боялся даже смотреть, что уж говорить про злость или грубость. Он чувствовал, как за грудиной поднималась тяжесть, плотная и солёная, как морская пучина. Она росла, давила на рёбра изнутри, подступала к горлу. Ао’нунг сглатывал — раз, другой. Ком не уходил. – Если тебе так ненавистно наше присутствие здесь, давай будем стараться избегать друг друга, – произнёс Нетейам спокойно. В его интонации не было ни яда, ни желчи. Он говрил правду, факт, котрый был так ненавистен будущему вождю. – Не попадайся нам на глаза, Ао’нунг, и всё будет хорошо. Слова старшего Салли ударили прямо в сердце. Глаза обожгло. Ком стал плотнее, горячее, перекрыл дыхание, подступая к корню языка. Ао’нунг сглатывал снова и снова — не помогало. Он дышал носом, медленно и глубоко, но воздух застревал в груди, не доходя до лёгких. Первая слеза не упала — она вырвалась. Не покатилась по щеке, как у тех, кто плачет часто и легко. Она пробилась сквозь сомкнутые веки горячей, солёной каплей, и Ао’нунг вздрогнул, будто его ударили. Он пытался успокоиться, стиснув зубы так, что заныли скулы. Замер. Сжал кулаки до посинения. Но вторая слеза пошла следом. Рифовый резко отвернулся. Нет, Нетейам не должен был видеть. Кто угодно, только не он. Стыд за свою чувствительность и слабую раннимость ударили по гордости. Из-за нахлынувших слёз сын Тоновари перестал что-либо видеть. Глаза переполнились прозрачной солёностью мутной пелены. Бежать. Надо уйти. Быстрее. Развернувшись спиной к лесному, Ао’нунг сделал три быстрых шага. Главное сейчас — проскользнуть в своём маруа так, чтобы ни одна душа не заметила. Правая рука рефлекторно поднялась к лицу, чтобы вытереть влагу, но не успела, её перехватили. Нетейам. Зачем он держит его? Почему не отпускает? Хочет увидеть каким слабым и жалким может быть меткайинец? Нет. Старший Салли не такой. Ао’нунг это знал, но тревога и стыд не давали мыслить здраво. Лёгким движением лесной вернул рифового в изначальное положение, но голову он всё ещё упрямо не поднимал. Ао'нунг не мог сейчас смотреть в любимые глаза. Увидеть в них отвращение или что похуже пугало до чёртиков. Прикосновение горячих пальцев к правой щеке пробежало по телу табуном мурашек. Большая тёплая ладонь, перехватив подбородок, заставила смотреть в лицо, но Ао’нунг продолжал воротить вгляд от старшего Салли. Слегка покрасневшие глаза, мокрое лицо и такой жалкий вид. Эту картину он не позволил бы увидеть никому на Пандоре, но Нетейам видит. Видит и наверное думает насколько тот слаб. – Почему ты плачешь? – Низкий голос с лёгкой хрипотцой обратился к бирюзовым, цвета океана, глазам напротив. Нетейам держал одну руку на щеке рифового, а вторую положил ему на плечо. – Я тебя чем-то задел? Ао’нунг молчал. Долго. Ответил, не подумав: – Я не хочу избегать тебя. Голос совсем охрип. Уши вжались в голову. Он закрыл глаза и слегка наклонился к ладони, что нежно покоилась на его щеке. Ао’нунг тёрся о неё, словно илу. Движения были лёгкими, почти незаметными, но от взгляда лесного не укрылись. – Ты похож на большого ребёнка, Ао’нунг, – произнёс Нетейам с легкой улыбкой на губах. Рифовый не до конца понял смысл сказанного. Он медленно открыл глаза. Слёзы всё ещё катились по влажному лицу, заканчивая путь на руке сына Торук Макто. Так хорошо. В глазах напротив таилось столько тепла и понимания, что Ао’нунг мысленно таял. Ему до безумия нравился этот синий демон. Цирея была права: рифовому сильно повезло с первой влюблённостью, ведь ею стал лучший на'ви, созданный Эйвой, на Пандоре. Спустя некоторое время Нетейам аккуратно убрал руку. Место, где она лежала, обдало холодом. Сын Торук Макто унёс своё тепло мгновение назад, а Ао’нунг уже безумно скучал. Нетейам сделал несколько шагов к океану и сел на песок, где солёная вода омывала его ступни. Рифовый недолго думая последовал за ним. Они сидели молча. Каждый думал о своём. Слёзы сына Оло’эйктана высохли вместе с горечью и ненужной обидой, на их место в душе разлился будоражущий трепот. Присутствие лесного рядом разливало тепло и нежность в душе. Так хорошо ему давно не было. Закат ушёл. Небо осталось без него — глубокое, бесконечное, усыпанное первыми, ещё робкими звёздами. И только по краю Ава’атлу, там, где ещё мгновение назад горел огонь, тянулась едва заметная светлая дымка — последнее воспоминание об ушедшем дне.

***

Их отношения изменились. Тем вечером явно что-то поменялось. Сначала это были частые разговоры в кругу общих друзей и близких. Ао’нунг всегда навострял уши, когда доносился редкий для слуха, но такой приятный голос лесного. Он мог наслаждаться этой хрипотцой и глубиной часами. Они стали чаще проводить время вместе. Интерес друг к другу всё-таки превзошёл все обиды и недопонимания. Их небольшая компания была довольно шумной, где чаще всего гомон наводили Ло’ак и Ротхо, которые вечно находили повод для новых громких споров и разногласий. Цирея, помимо младшего Салли, стала часто пропадать с Кири и малышкой Тук. Кири — всегда молчаливая и замкнутая — постепенно открывалась новым друзьям. Чаще всего она всё ещё молчала во время общих прогулок. Но это перестало напрягать водных, когда те поняли, что это привычная манера общения лесной. Мимолётные смешки на'ви давали знать, что ей комфортно и весело проводить время в компании друзей и родных. Малышка Тук сильно привязалась к Цирее и часто висела на сыне Оло’эйктана. – Ты очень высокий, Ао’нунг, и цветом напоминаешь наши большие листья в лесу, – как-то протараторила Тук. – Буду теперь висеть на тебе постоянно. Он искренне не знал, как реагировать на такое заявление. Лесная кроха говорила подобное с такой уверенностью, будто речь шла о чём-то очевидном и логичном. Не то чтобы рифовый был против. Он просто не понимал, как эта малышка так быстро привязалась к нему. Многие на’ви его возраста и старше остерегались водного, зная, на что он способен в гневе, что уж говорить о детях. Его неприятная манера речи, состоящая в основном из сарказма, насмешек и злых шуток, которые он часто бросал неосознанно, отгораживала от многих. И тут какая-то назойливая девчушка выбивает его, большого злого хищника, Ао’нунг определённо любил считать себя таковым, из колеи своим странным для такой юной девицы поведением. В какой-то степени ему это даже льстило. Приятно знать, что ты нравишься хотя бы одному ребёнку. Хотя в детстве Цирея любила его не меньше. С Ло’аком всё оказалось сложнее. Они так и не поговорили после того недоразумения, поэтому напряжение никуда не делось. В компании это не бросалось в глаза. Громкие разговоры о лесах, океанах, земле, людях и многих других вещах не оставляли времени на раздумья об их непростых отношениях. Они довольно часто обменивались быстрыми фразами во время оживлённых споров. Но стоило им остаться наедине, как пыл остывал, а неловкость завладевала напряжением от невысказанных слов, повисавших в воздухе. Никто из двоих не хотел делать первый шаг. С Нетейамом же стало намного лучше. Сердце приятно трепетало, когда лесной обращался именно к нему, а нервные отростки косы едва заметно шевелились, замечая объект обожания. Ао’нунгу было приятно, что лесной пошёл ему навстречу после той абсурдной и, как считал рифовый, постыдной ситуации. Над ним не посмеялись, не упрекнули, не доставали расспросами. Старший Салли просто оказался рядом, расспрашивал о чём-то или бросал быстрые усмешки в сторону водного. В такие моменты в груди и животе вспыхивало приятное тянущее чувство, и по телу пробегал табун мурашек. Ао’нунг неосознанно тянулся к Нетейаму. Он всегда находил повод для разговора, а лесной никогда не был против. Эти недлинные беседы и частые гляделки переросли во что-то большее, поэтому иногда они начали уходить куда-то вдвоём. Чаще всего Нетейам внимательно слушал, иногда что-то добавляя. Рифовый ценил эти разговоры ни о чём с желанным душе и сердцу на’ви. Каждый день он отсчитывал секунды до встречи с друзьями, после которой, вероятнее всего, лесной позовёт его поплавать за рифами. Бывали и моменты, когда Салли не приходил на общие сборы. Торук Макто часто звал старшего сына после дневных работ обследовать Ава’атлу на предмет угроз верхом на икранах. В такие вечера Ао’нунг отключался от всей Пандоры, до безумия желая вновь увидеть янтарные глаза, услышать успокаивающий низкий голос, вглядываться в уже выученные наизусть изгибы широкой спины и плеч. Но была во всей этой идиллии странность, которая часто задевала Ао’нунга. Нетейам не говорил о лесе, и рифовый заметил это почти сразу. В отличие от младших, которые часто упоминали родные места, делясь тёплыми воспоминаниями с водными, он не хотел даже вспоминать о своём клане. В те моменты, когда его младшие пылко, во всех красках рассказывали про охоты, абсурдно глупые стычки и ссоры, которые чаще всего происходили между Ло’аком и Кири, про Древо Души, куда предки отдавали тепло своих тел и сердец, Нетейам просто молчал, уставившись в пустоту. Они также часто упоминали самого Салли, который стоял за родных горой, затыкая рты всем, кто осмеливался упрекнуть кого-то из его семьи за неправильность. Таких смельчаков находилось мало — семью Салли все уважали и любили в их большом племени. В этих разговорах часто всплывало имя, которое казалось Ао’нунгу до чёртиков странным: Паук. Но подробностей вслед за упоминанием этого на’ви никогда не следовало. Водные из рассказов смогли лишь понять, что парень рос вместе с семьёй Салли и стал им как родной брат. Ао’нунг прекрасно видел по лицам, что его старались не вспоминать, но, видимо, слишком много воспоминаний связывало их с этим Пауком, поэтому доконца его держать в секрете у демонов получалось увы плохо. – Почему ты никогда не говоришь про свой дом? – спросил как-то Ао’нунг у затихшего сына Торук Макто. – Ты ведь скучаешь, лесной. Я вижу это по твоим глазам. Рифовый ловил каждую эмоцию, что просачивалась через стальную маску старшего. Он смотрел и любовался идеальным профилем. Косички красиво спадали на любимое лицо, а бусины, легонько постукивая друг о друга, издавали привычную, полюбившуюся мелодию, что успокаивала нервы и приносила трепет где-то внутри грудной клетки. – Это уже неважно. Мой дом теперь здесь. Он не доверял ему. Или не хотел казаться слабым? Ао’нунг не знал точно. Но был уверен: своими чувствами лесной не делился даже с родными. Рифовый понимал, как важно Нетейаму выглядеть сильным и невозмутимым перед семьёй. В этом они были схожи, правда у Ао’нунга сдерживаться получалось хуже, зато он находил спасение в агрессии и постоянных стычках; старший Салли же подобного позволить себе не мог. Ведь на его плечах висела не только роль будущего вождя, но и обязанности старшего брата для несносных младших. Ао’нунгу в этом смысле повезло больше. Иногда казалось, что Цирея со своей мудростью и нежным характером была взрослее него. Возникала мысль, что с Кири Нетейам всё-таки позволяет себе некоторые вольности, поскольку именно с ней он чаще всего проводил время за откровенными душевными разговорами. Но это также казалось рифовому принцу маловероятным.

***

– Нет, не дави так сильно, Ао’нунг, – тёмно-зелёной жиже в деревянной чашке стало совсем плохо после манипуляций рифового. Он мешал отвар, как понял водный по словам Цахик, от сильных воспалений и раздражений. – Лекарство не должно быть жидким. Ты должен размельчить его до полугустого состояния, иначе оно потеряет целебные свойства. Она сидела на корточках у низкого каменного углубления, заменявшего ей очаг и алтарь одновременно. Её сильные длинные пальцы сжимали массивную ступку, выточенную из челюсти гигантской акулы. С каждым плавным, цикличным движением камня-песта воздух наполнялся новым оттенком: сначала солёной горечью водорослей, затем терпкой свежестью раздавленных листьев дапофета, и наконец – сладковатым, дурманящим ароматом растёртой в пыль древесной смолы. Ронал не смотрела на свои руки – она глядела сквозь них, туда, где в пустоте сплетались нити великой сети Эйвы. Её губы беззвучно шевелились, обращаясь к тем, кто ушёл под волны, к старейшинам, чьи голоса теперь шептали в раковинах. Каждое движение песта походило на удар сердца океана: размеренное, неумолимое, живое. – В последнее время ты часто уходишь в свои мысли, сын мой, – голос стал тише, но не потерял былой твёрдости. – Что с тобой происходит? Он понимал: sa’nok скоро поднимет вопрос о его странном состоянии. Каждый вечер, когда рифовый принц возвращался домой, она видела его глубоко тихим и спокойным, что было несвойственно водному на’ви. Она не могла не заметить, ведь знала его слишком хорошо. С одной стороны, он не видел смысла врать матери, ведь в какой-то степени это казалось невозможным: солгать ей — всё равно что солгать самому себе. Но с другой — ему было всё ещё стыдно за себя и свою неправильную одержимость. Он боялся, что Нетейам узнает, если водный расскажет кому-то ещё. По поводу Ло’ака он также не был уверен и совсем не доверял этому лесному уродцу, но Цирея обещала, что тот будет молчать. – Это не стоит твоего внимания, sa’nok, – он не узнал собственный дрожащий голос. Водный страшился реакции Цахик на его до безумия странные чувства. Вдруг она сочтёт их отвратительными и неприемлемыми? Ведь как такое возможно, чтобы будущий вождь постоянно думал о другом воине, буквально живя им? – Просто в моей жизни появился кое-кто, и… – В твоей жизни или в твоём сердце? – прервал его резкий вопрос. Ао’нунг знал, что ответа на него не требовалось: для Цахик всё и так было предельно ясно. Он лишь слегка поджал уши, отвёл взгляд в сторону и притих. В маруа повисла напряжённая тишина, которую нарушал только стук песта о твёрдую поверхность ступки. – Это ведь кто-то из детей лесных, да? Он открыл рот, чтобы ответить, и понял, что не может. Грудная клетка сжалась, лёгкие отказали, воздух стал тяжёлым, как вода на глубине. Он дышал часто, мелко — так дышат раненые рыбы, выброшенные на берег. Пальцы вцепились в чашку, костяшки побелели, хвост, до этого стоявший твёрдо и ровно, вдруг мелко закачался, словно пытаясь найти опору там, где её не было. – Я… – прошептал он. – Я не… Я… Голос дрожал, пульс участился. Он сделал вдох — глубокий, как перед погружением. Но воздух застрял в горле, не желая идти дальше. Выдох вышел коротким, рваным. Ещё вдох — и снова тот же ком, то же напряжение в груди, то же чувство, что внутри кто-то натянул тетиву и вот-вот отпустит. Ао’нунг злился на себя и свою слабость. Если ему так тяжело даётся признание sa’nok, что он будет делать перед Нетейамом? Хотя будет ли рифовый вообще что-либо делать? Ао’нунг знал ответ, и такой исход событий ему совсем не нравился. – В последнее время ты много времени проводишь в их окружении, даже с Ло’аком стал лучше общаться. Что же так резко изменило твоё отношение к ним? Или точнее будет спросить: кто? – Она знала. Сын Тоновари был в этом уверен. Она видела его своим третьим или четвёртым глазом, которого не разглядеть обычным на’ви без особой проницательности, как сделала это Цирея. – Я не должен… – язык прилип к нёбу — тяжёлый, неповоротливый, чужой. Он лежал во рту мёртвым грузом, отказываясь двигаться, подчиняться, помогать. Ао’нунг попытался проглотить слюну, чтобы смочить горло, но во рту пересохло так, будто он провёл на солнце целый день, хотя рассвет только наступил. Он сглотнул. Пустота. Горло сжалось, и спазм отдался в груди тупой, ноющей болью. – Это пройдёт, мам, мне просто нужно время. – И зачем же этому проходить? – Неправильно. Всё это неправильно, – без раздумий быстро ответил будущий оло’эйктан. – И я не хочу, чтобы оно даже смело проявляться. Ложь. Ао’нунг хотел. До безумия, до боли в сердце и трепета в животе. Он нуждался в нём. Влип в лесного воина. Его сердце украли так нагло и дерзко, не собираясь возвращать. Рифовый был даже не против. Не против доверить свои чувства и душу такому прекрасному, рассудительному на’ви. – Не тебе решать, сын мой. Если Эйва подарила тебе чувства к кому-то, сделать с этим ты ничего уже не сможешь. – Она подняла свой тяжёлый, полный понимания взгляд, освободила одну руку и нежно коснулась двумя пальцами его лба между бровей. – Твоё сердце и душа уже сделали выбор. Позволь же своему разуму тоже любить. Сквозь полупрозрачные, плетёные стенки их обителей просачивался первый, еще холодный свет Пандоры. Аонунг чувствовал кожей, как влажный воздух внутри маруа постепенно теплел. Снаружи океан едва слышно шептал о корни мангров, а биолюминесцентные нити, украшавшие их жилище, медленно бледнели, уступая место наступающему дню. На душе стало спокойно. Ураган из сомнений и переживаний утих, оставив лишь неприятный осадок. Челюсть расслабилась. Губы чуть приоткрылись, словно собираясь что-то сказать, — но слова больше не были нужны. Плечи опустились, сбросив невидимый груз, который он носил в себе так долго. Меткайинец смотрел на мать с глубокой любовью и детской надеждой. Вопросов больше не осталось, лишь крепкая уверенность в столь желанных чувствах. И вот произошло то чего Аонунг боялся больше всего на свете. Он позволил себе надеяться. Надеяться на любовь к Нетейаму.