See me

Вечер в Ава’атлу опускался мягко, и деревня Меткайина преобразилась: небо залил голубоватый свет Полифема, а каждый шаг по волнам пробуждал биолюминесценцию — кораллы и водоросли замерцали синим, вода вспыхивала искрами, словно в ней растворили звёзды. На центральной платформе воины, вернувшиеся с охоты, тихо переговаривались у костров. Дети плескались в светящейся воде, ныряя за илу, их громкие голоса эхом раздавались по всей деревне. — Так что пойдём на охоту завтра с Као’ту? — Ротхо смотрел на него с выжидающим взглядом, но рифовый в очередной раз пропускал вопрос мимо ушей. Сейчас ему было не до лучшего друга. Напротив водных на’ви сидело зрелище куда интереснее. Костёр горел в большой морской раковине. Пламя было спокойным, почти без треска, и его свет отражался от стенок, переливаясь тёплым оранжевым. Вокруг на плетёных циновках сидели на’ви — их высокие фигуры отбрасывали длинные тени, которые плясали на мангровых корнях и навесах. Снизу, от земли и воды, тоже шёл свет — биолюминесцентные растения и кораллы мерцали холодным синим и фиолетовым. Огонь костра смешивался с этим сиянием, и получалось так, что лица сидящих были освещены то тёплым, то холодным светом. Цирея и Ло’ак сидели рядом. Лесной оживлённо размахивал руками, рассказывая в очередной раз про Паякана. Цирея слушала внимательно, с улыбкой на губах. Как бы сильно этот придурок ему ни нравился, стоило признать, что они неплохо дополняли друг друга. Но Ао’нунг всё ещё считал, что Цирея слишком хороша для пятипалого уродца. Голова водного парня была слегка приподнята из-за несильного натяжения сзади. Это была малышка Тук, которая не спеша аккуратно перебирала его косы из высоко собранного пучка, расплетая и переплетая их заново, как показывала ей Цирея. Каждый раз, когда ей удавалось заплести косу особенно хорошо, она громко пищала и звала Цирею, та, каждый раз отвлекаясь от пустых разговоров Ло’ака, внимательно изучала проделанную работу. После каждого одобрительного кивка рифовой принцессы лесная с большим усердием продолжала свои махинации над бедной головой меткайинца. Ао’нунг почти никому не позволял трогать свои кудри — лишние прикосновения были ему не особо приятны. Но этой малышке он спускал уже и так слишком много, так почему бы не позволить юной девице отточить своё мастерство. — Эй, ты вообще меня слушаешь? Красивее всего в этой идилии был Нетейам, который сидел рядом с Кири, тихо о чём-то с ней переговариваясь. Она выглядела умиротворённо и легко в беседе со старшим братом. В руках девушка держала один из спелых фруктов, которые оматикайцы достали во время прогулки в их небольшом лесу. Он был всё ещё целым и нетронутым, что не скажешь про сочный плод в руке старшего Салли. Каждый раз, когда Нетейам подносил фрукт к губам, сок брызгал — не резко, а мягко, будто сам отдавал ему свою сладость, — и прозрачные капли повисали на его нижней губе, чуть левее центра, переливаясь в свете костра то тёплым золотом, то розоватым отблеском пламени. Капля дрожала на желанных губах, не скатываясь, и в ней, как в крошечной линзе, отражались танцующие языки костра. Он не стирал их сразу — медлил, словно наслаждаясь этим мгновением, и только когда капля медленно текла к уголку губ, оставляя за собой влажный, блестящий след, проводил по губам кончиком языка — лениво, почти небрежно. Ао’нунг не мог отвести глаз. Он смотрел на Салли жадно и ненасытно. Губы были приоткрыты от сладости картины напротив. Внутри всё скрутилось совсем другим узлом, незнакомым Ао’нунгу — сладким и горячим. Сердце не билось быстро — оно полыхало, а тяжёлая голова пошла кругом от жара внутри грудной клетки. Что-то было не так. С ним происходило нечто странное. Зрачки расширились, а дышать стало тяжело. Ноздри вдыхали свежий воздух через раз, чтобы успокоить жар, который не хотел покидать тело меткайинца. Он продолжал смотреть. Любуясь. Представляя. — Ао’нунг! Громкий голос вырвал его из горячей прострации. Он резко повернул голову на Ротхо, который продолжал пристально наблюдать за ним, но взгляд зацепился за ещё один, что также внимательно изучал водного. Ло’ак вдруг резко замолчал, смотря в упор на будущего вождя. Цирея, которая долгое время слушала оматикайца, теперь с блеском в глазах что-то рассказывала младшему сыну Торук Макто. Ао’нунг приметил на его лице непонимание и лёгкое раздражение. Одна бровь медленно поднималась вверх, придавая выражению лица вопросительный вид. Он как будто задавал немой вопрос: какого хрена, чувак? Видел. Этот уродец всё видел и понимал. Рифовый в этом не сомневался. Стыдно. Стало до чёртиков стыдно и неловко настолько, что рифовому просто хотелось встать и убежать, лишь бы эти глаза перестали прожигать его немой злобой и отвращением. Кожа горела, но на этот раз не от жара, а от липкого, едкого ощущения, которое невозможно смыть. Он тёр предплечья, оставляя на них красные полосы, словно пытаясь стереть с себя все грязные помыслы. Ао’нунгу было противно от себя. Взгляд метался, но не находил места, где можно было бы остановиться. Смотреть на кого-то из друзей — невыносимо. Смотреть на свои руки — ещё хуже. Ао’нунг замер, глядя в землю, и чувствовал, как к горлу подкатывал комок из напряжения. Ему хотелось, чтобы Пандора разверзлась или чтобы тьма океана поглотила его целиком — лишь бы не чувствовать этого унизительного, разъедающего изнутри отвращения к самому себе. — Эй, ты плохо себя чувствуешь? — тяжёлая рука легла ему на плечо так резко, что меткайинец вздрогнул. Спустя несколько секунд метаний он наконец остановил взгляд на лучшем друге. Тот, увидев бурю эмоций на лице сына Оло’эйктана, хотел было что-то спросить, но, ощутив прикосновение чужих волос к руке, замолк на полуслове от удивления. Ао’нунг замер. Он услышал слабый писк маленькой Тук сзади, после которого почувствовал, как слабеет пучок на его голове. Он распадался не сразу. Сначала ослабевало напряжение, пряди начинали скользить вниз, теряя строгую форму. А потом — тяжёлая волна чёрных волос обрушилась на плечи и спину. Длинные, чуть влажные, они падали с мягким шорохом, и в тишине вечера этот звук казался почти живым. В отсветах вечернего костра его распущенные волосы казались жидким ониксом, в котором тонули звёзды. Казалось, его волосы распускались вместе с чувствами, которые он никак не мог запереть в своём сердце, — те постоянно норовили вырваться наружу. Светящиеся нити Тифу, вплетённые в волосы, сейчас видны особенно отчётливо. Они мерцали в сумерках живыми искрами, оплетая чёрные пряди как тонкие серебряные лозы. Когда Ао’нунг поворачивал голову к маленькой на’ви, эти нити вспыхивали ярче, отбрасывая на его шею и плечи призрачные голубоватые блики. — Прости, я случайно его задела, — она протянула на своей маленькой ладошке зелёное волокно, что всегда крепко держало волосы меткайинца. Ао’нунг уже перестал что-либо чувствовать. Он знал, что все шесть пар глаз сейчас устремлены на него. Но за этот день он испытал на себе слишком много эмоций, от которых уже порядком устал. Сил хватило лишь на слабую улыбку малышке Тук, чтобы та не надумала себе ничего плохого. Он аккуратно взял из её руки волокно и, развернувшись обратно, стал пытаться придать волосам прежний вид. Нетейам смотрел на него. Ао’нунг чувствовал его взгляд, даже не оборачиваясь. Рифовый не знал, что может подумать старший на’ви, увидев развернувшуюся картину перед глазами, поэтому немедля стал туго затягивать прежний пучок. Лёгкие разговоры вновь заполнили тишину у костра. Малышка Тук села рядом слева от Ао’нунга, всё ещё извиняюще на него глазея. Закончив с волосами, Ао’нунг положил свою большую руку на маленькую головушку, слегка трепля ещё недлинные косички. — Всё хорошо, Тук, видишь, я исправил твоё безобразие, — на последних словах он широко улыбнулся, обнажая белоснежные клыки. Внутри была пустота, а движения и слова выходили сами собой. — Это не безобразие, Ао’нунг. С распущенными волосами ты ещё красивее. Слова маленькой на’ви снова знатно удивили рифового. Он громко фыркнул и, скрывая своё смущение, отвернулся от детской прямолинейности. Глаза на автомате вернулись к любимой фигуре, которая продолжала в упор изучать сына Оло’эйктана. Нетейам смотрел на Ао’нунга так, будто читал книгу, написанную на забытом языке. В его золотистых глазах не было спешки. Они скользили по лицу Ао’нунга медленно, изучающе — от линии скул до края челюсти. Зрачки были чуть сужены, хотя свет костра мягок. Это выдавало напряжение — или сосредоточенность хищника, который заметил что-то необычное и теперь не мог отвести глаз. Его лицо оставалось спокойным, почти непроницаемым, но в глубине взгляда мерцало что-то живое. Взгляд опустился к светящимся нитям Тифу, запутавшимся в чёрных волосах Ао’нунга, и замер. Он моргнул медленно, как большая кошка, и в этом движении было что-то расслабленно-опасное. — Ты долго ещё собираешься меня игнорировать? — громкий голос Ротхо вновь выбил водного из прострации.

***

— Прошу тебя, Ло’ак. — Её глаза были прекрасны. Не бледно-голубые, как небо на рассвете, и не серо-голубые, как туман над водой. А глубокими, насыщенными, цветом океана в момент, когда солнце стоит в зените и лучи пронзают толщу воды до самого дна. Этот цвет не имел названия на языке людей. Он был холодным и тёплым одновременно — как вода, которая обнимает тело после долгого дня на солнце. В нём была прозрачность коралловых лагун, и в нём же была тайна глуби, куда не проникает свет. Ло’ак таял в её взгляде. — Это важно для меня. В свои пятнадцать он повидал много красивых девиц, но Цирея была особенно прекрасна. Она была рождена океаном, и каждое движение её тела повторяло язык волн — плавный, текучий, бесконечный. Волосы были чёрными — но не той чернотой, что похожа на ночь без звёзд. Они отливали синим, глубоким, как океанская бездна, и этот отлив жил своей жизнью: на солнце он становился ярче, а в тени — темнел, превращаясь в цвет морского дна. В её косичках были вплетены ракушки — крошечные, перламутровые, белые и розовые. Они висели на тонких нитях, и когда Цирея двигалась, издавали мягкий, сухой шелест, похожий на шум прибоя вдалеке. Между ракушками были вплетены бусины из полированного коралла — синие, как её глаза, и тёмно-красные, как кровь. — Нет, Цирея, я не собираюсь перед ним унижаться, — он говорил громко, не смотря ей в лицо. На такое до боли в сердце прекрасное лицо голос поднимать хотелось в последнюю очередь. — Он сам виноват и заслужил это. — Нет, послушай меня, Ло’ак. Ао’нунг влюблён. Сильно. И ты сам это прекрасно видишь, — она говорила тихо, но уверенно, пытаясь заглянуть своими большими глазами в глаза цвета янтаря. Красивые пухлые губы были поджаты. Ресницы — длинные, чёрные, густые — слегка подрагивали. Они обрамляли голубизну глаз, как тёмные водоросли обрамляют светлую воду лагуны. Когда она моргала — медленно, плавно, как прилив, — ресницы трепетали, и казалось, что в такие моменты мир младшего Салли замирал. — Ты ранил самое уязвимое место, что было у него. — Рука Циреи — длинная, гибкая, от бледно-голубого до глубокого синего — коснулась синей кожи в районе грудной клетки. От локтя до запястья у водной тянулась полупрозрачная, мерцающая плавниковая перепонка с тонкими костяными лучами. Пальцы стройные, унизанные тонкими биолюминесцентными точками, отдавали теплом в месте касания. Прикосновение её руки — скользящее и нежное, как течение, не ломающее, а окутывающее. — Его сердце. Мягкий, нежный голос действовал на младшего как сладкий гипноз. Он смотрел в любимое лицо долго, изучающе. Ради Циреи Ло’ак был готов и способен на многое, как и она ради него. Но сейчас дело касалось на’ви, которого Ло’ак ненавидел больше всех на Пандоре. — Он задирал моих родных, Цирея, — в глазах промелькнула былая злость и обида, брови плотно сдвинулись к переносице, почти сливаясь в одну резкую линию, отчего между ними залегла глубокая вертикальная складка. Глаза прищурились, радужка потемнела, зрачок сузился. Ноздри слегка раздувались, губы сжались в тонкую нить, уголки рта опустились. — Он обзывал моих младших сестёр уродцами и демонами, да и не только сестёр — всю мою семью. — Он говорил твёрдо, создавая вокруг себя давящую, почти осязаемую тяжесть. Каждое слово отчеканивал медленно и ровно, без крика, но с такой холодной уверенностью, что воздух между ними густел. — Как я могу после такого просить у него прощения? И за что просить? За то, что он втюхался в моего брата и не хочет этого признавать? Это уже его проблемы, Цирея. — Он изменился, ты же сам это прекрасно знаешь и видишь. Он старается, Ло’ак, — былое спокойствие Циреи никуда не делось, но на этот раз она говорила быстрее и резче. — Старается исправить свои ошибки и поладить с вами. — Изменился, говоришь? Как ты думаешь, если бы этот придурок не влип в моего братца, он был бы к нам также милостив и добр? — Ло’ак знал, что говорит правду. Он прекрасно понимал, что эта рыбья голова изменила своё отношение к ним только из-за слабости к Нетейаму. — Этот уродец прекрасно понимает, что не сможет стать ближе к брату, пока не сдружится с его роднёй, вот и взялся за свою неумную головушку. Цирея замерла. Всё её тело превратилось в камень — ни единого движения, ни вздоха. Плавники на руках, обычно мягко колышущиеся в такт дыханию, прижались к предплечьям и неестественно застыли, словно листья перед грозой. Глаза распахнулись широко, слишком широко — зрачки резко сузились на ярком свету, но смотрели сквозь реальность, невидящим взглядом. В них плескалась бездна: сначала непонимание, а следом — холодная, сковывающая внутренности волна осознания. Лицо побледнело, биолюминесцентные точки на коже замерцали тревожно, неровно, как сбившийся пульс. Брови взлетели вверх и застыли в изломе, рот приоткрылся, но не издал ни звука — словно все слова застряли где-то в горле. Руки мелко, едва заметно дрожали. Она пыталась сделать шаг — но ноги не слушались. Вместо этого Цирея медленно, будто подрубленное дерево, осела на колени. Отчаяние накрыло её беззвучно. Глаза обожгло. Слёзы, что ещё не успели скатиться по щеке, собрались в маленькие прозрачные солёные капли у радужки. Ло’ак смотрел на её сутулившуюся спину с болезненным спазмом внутри грудной клетки. Он не мог смотреть на слёзы Циреи. Это было больно и ужасно неприятно. Он закрыл глаза и глубоко, всем телом, вдохнул влажный воздух, сжал кулаки, затем медленно разжал, представляя, как гнев и страх утекают сквозь пальцы. — Прости… — слова давались тяжело. Он снова делал больно тем, кого любил. Даже сейчас не мог толком извиниться. — Я не хотел обидеть тебя, просто… — Он не такой, Ло’ак, — она резко прервала его, голос дрожал и стал ещё тише. — Ао’нунг не такой. Вы все называете его придурком, который, кроме как распускать руки и ругаться, ничего не умеет, но это не так. — Она притихла на мгновение, подбирая слова сквозь ком в горле. — Он любил меня больше всех на Ава’атлу, редко говорил об этом, но готов был сделать ради меня многое. И не только ради меня. Он готов на всё ради своей семьи и своего племени. Упорно тренировался каждый день, чтобы в будущем быть примерным достойным вождём. Ао’нунг может любить и быть осторожным с чувствами других. Ему просто нужно дать время разобраться, увидеть, понять. Возможно, это и вправду произошло из-за Нетейама, но даже если так… — её голос с каждым словом становился громче и твёрже, а лазурные плечи распрямлялись. — Рано или поздно Ао’нунг бы увидел вас, понял, что вы такие же, как мы. Ведь нас не разделяют особенности во внешности. Эйва любит нас всех одинаково. Он подошёл и сел рядом с рифовой принцессой. Её длинные волосы застилали лицо, падая в заплаканные глаза. Нежным и лёгким движением лесной коснулся её волос, аккуратно заправляя пряди. — Прости меня, ладно? — Ло’ак старался вложить в свой голос всю нежность, которую испытывал к на’ви. Второй рукой он мягко проводил по её лицу, разглаживая мокрое от слёз лицо. — Ты права, я не знаю твоего брата так хорошо, как ты. И раз ты говоришь, что он другой, значит, так и есть. Я тебе верю, Цирея. Прошу только не плачь. Она подняла свои большие глаза на младшего Салли. Грусть — тихая, как шелест волн после шторма, — плавала в дурманящем Ло’ака взгляде. Говорят, что глаза — зеркало души. Если это так, то душа Циреи была тихим и спокойным океаном. Голубые глаза рифовой были самыми светлыми на всём рифе, лесной в этом не сомневался. Сын Торук Макто в последний раз нежно провёл большим пальцем по щеке водной принцессы и аккуратно убрал руку. Ему было стыдно. Стыдно за свою резкость в сторону этого прекрасного создания. Не хотелось видеть на любимом лице слёз, виной которых был он сам. Вода светилась изнутри — холодным, живым, пульсирующим светом. Каждая волна несла на себе миллиарды искр, и бухта стала похожа на небо, упавшее в океан. Маруи висели над водой, покачиваясь в такт приливу. Из их щелей пробивался тёплый золотой свет — лампы из раковин, костры, жизнь, которая не спит. Ло’ак любовался красотой этой стихии. Океан помнит всё. Через него Эйва говорит с живыми. Волны — её дыхание, приливы — её пульс. Тот, кто умеет слушать, слышит в шуме прибоя ответы на вопросы, которые ещё не задал. Лесной вспоминал каждые учения Циреи с мягкой улыбкой. Рифовая всегда была рядом. Когда тот плакал, уткнувшись лицом в девичье плечо. Она держала его за руку, когда его пальцы дрожали так сильно, что он не мог сжать их в кулак. Рифовая не говорила «всё будет хорошо» — она просто была. Присутствовала. Как океан, который не может остановить шторм, но может принять в себя все слёзы. И Ло’ак был благодарен ей за это. Он почувствовал, как лёгкая тяжесть опустилась ему на плечо вместе с родным теплом. Младший прикрыл глаза и улыбнулся шире. Хорошо. Ему так было хорошо рядом с ней.

***

— Что думаешь? — Ао’нунг протянул сестре ожерелье, которое переливалось на солнце жёлтыми и синими жемчужинами. Синие были цветом океана в полдень — глубокие, холодные, с золотистыми прожилками внутри. Жёлтые — цветом рассветного песка — тёплые, медовые, светящиеся изнутри. Они чередовались, как волны и песок, как океан и солнце. Когда жемчужины сталкивались, они пели — тихо, сухо, словно дождь по камням. Спустя долгое время он наконец закончил работу, над которой просидел несколько недель. Украшение должно быть идеальным, как его будущий хозяин, без единого изъяна и недостатка. С момента прибытия лесных на Ава’атлу прошёл ещё один месяц, за который Ао’нунг старался вести себя лучшим образом перед семьёй Салли. Получалось у него с этим довольно неплохо. Правда был один на'ви, которого не хотелось признавать до конца, ведь тот подозрительно часто стал пропадать с его сестрой, и если уже быть откровенным, будущему Оло’эйктану это не особо нравилось. — Очень хорошо, братец, — Цирея нежно улыбнулась, внимательно рассматривая проделанную работу. В глазах плескалось восхищение и детский восторг. Это ожерелье было таким причудливым, но невероятно красивым и утончённым одновременно. — Это определённо твоя лучшая работа. Глаза его потеплели. Уголки губ поползли вверх. Клыки блеснули в свете заката. Цирея подняла голову и, увидев счастливого брата, улыбнулась в ответ и негромко засмеялась. Видеть Ао’нунга с таким довольным выражением лица было так же странно, как видеть рыбу, летящую в облаках. Рифовый всё ещё сиял как малое дитя, а на смех сестры лишь нагло хмыкнул. Он с особой бережностью аккуратно сжал украшение в своих больших ладонях, продолжая внимательно его изучать. В груди легко покалывало влюблённое сердце, разливая приятный трепет по всему телу. Как же хочется увидеть реакцию желанного на’ви на трудоёмкий подарок. Точно ли понравится? Он снова перевёл взгляд на сестру, которая также продолжала любоваться ожерельем в чужих руках. Она сидела на циновке из спрессованных водорослей, поджав под себя длинные ноги, и хвост её — широкий, плоский, как весло — расслабленно лежал на плетёном полу, чуть изогнувшись на конце. Чёрные волосы с синим отливом были распущены — тяжёлые пряди падали на плечи и спину. Несколько свободных косичек с мелкими ракушками обрамляли родное лицо, тихо позвякивая при каждом движении головы. На ней была нагрудная повязка из тонкой выделанной кожи илу — тёмно-коричневая, почти чёрная, с вышитыми синими нитями узорами: волнистыми линиями, которые повторяли движение волн. Подняв взгляд чуть выше, меткайинец заметил на шее девушки небольшую повязку — всего два пальца шириной, чуть больше ладони в длину. Она лежала на левой стороне шеи, чуть ниже уха, там, где шея плавно переходила в плечо. Не закрывала горло. Не спускалась к ключицам. Просто аккуратный, плотный лоскут, который можно было не заметить, если не знать, куда смотреть. — Ты поранилась? — Цирея посмотрела на брата с вопросом, будто не понимая, о чём говорит рифовый. Ао’нунг же, не долго думая, поднёс длинные пальцы к лоскуту и слегка потянул вниз, чтобы разглядеть и оценить серьёзность травмы. На нежно-бирюзовой, подобно его, коже красовались пятна неправильной формы, как разлитые чернила на влажной бумаге. Края были размытыми, а середина — плотной, насыщенной. Самое большое пятно лежало прямо на изгибе шеи, там, где билась жилка. Второе, поменьше, тянулось к ключице. Третье, совсем маленькое, пряталось за ухом, почти у линии волос. Ао’нунг не сразу понял, что за отметины красовались на коже водной, но, подняв взгляд на сестру, в чьих глазах стояли дикий испуг и сильная тревога, осознание пришло словно удар молнии по тихому океану. Злость накрыла его тихой, холодной, ледяной водой. Пальцы онемели, глаза стали жёсткими, зрачки сузились до точки, челюсть сжалась, обнажив клыки в беззвучном оскале. Плечи напряглись и поднялись, хвост замер каменным изваянием, а голос, когда он заговорил, превратился в низкий, ровный шёпот, от которого кровь стыла в жилах. Внутри бушевал шторм, но снаружи была только пугающая, ледяная тишина. — Это он сделал? — голос был стальным, украшение выпало из рук и с тихим звоном жемчужин ударилось о плетёный пол. Будущий Оло’эйктан выжидающе смотрел на сестру. Ноздри резко расширились, втягивая воздух глубокими, шумными глотками. Они трепетали в такт пульсу, выдавая ту бурю, которую лицо прятало за каменной маской. — Отвечай, Цирея. Она притихла. Слова застряли где-то в горле комком, который нельзя проглотить, но и вытолкнуть наружу тоже не получалось. Голубые глаза расширились, в них метались ужас и паника. — Нет, Ао’нунг, это… Но договорить она не успела — меткайинец резко встал и вышел прочь из маруа.