you got me good, i knew you would

      У Нико есть дурная привычка — зарываться пальцами в волосы, каждый раз забывая, что у него нет длинных волос с тех пор, как он в последний раз притворялся, будто может быть серьёзным гонщиком и при этом сохранить те частички себя, которые ему дороги. Теперь каждый раз, когда он с силой откидывает голову назад, он теряет ещё несколько пригоршней своего достоинства, а может, и рассудка. Кто знает? Уж точно не он.       Пряди он роняет на пол за спиной, примостившись на узком ободке гостиничной ванны. Холод впивается в его тонкую кожу. Ноют синяки от ремней безопасности, перечеркнувшие бёдра. Почти унизительно сидеть вот так — совершенно голым и дрожащим. Он бы предпочёл этого не делать. Но вода ещё не прогрелась и даже не закрыла костлявые лодыжки. Он ждал. Предвкушал. Дверь в ванную открыта, потому что он жалок. Ему больше некуда идти.       Когда из комнаты долетает очередной порыв воздуха от кондиционера, он подаётся за ним, ниже и ниже, пока не прижимается головой к кафельной стене слева. Взгляд всё ещё расфокусирован — он не видит ничего, кроме затирки и белизны. Шум льющейся воды больше не доходит до сознания. Он наполовину здесь, наполовину где-то вовне, холод кажется объятием, а пальцы ног — сардинами, плавающими в тёплой воде, словно они отделены от его тела в том диссоциативном забытьи, на которое он привык опираться, как на костыль, чтобы пережить воскресные вечера и ранние утра понедельников после затяжных серий из трёх гонок подряд. Кому-то нужно выжать его, как мокрое полотенце.       Он слышит шарканье снаружи, в коридоре, но оно прямо у самой двери — будто кто-то изо всех сил пытается вставить ключ в скважину, для которой тот не предназначен, рядом с которой его и быть не должно, потому что он от совсем другой комнаты. Внезапно Нико становится так тошно, словно его сейчас вырвет. Его сейчас действительно…       — Я тебя держу. Давай.       Чья-то рука резко дёргает его назад, так что он перекидывает одну ногу обратно через бортик и садится на него, вместо того чтобы свалиться внутрь, а следом — и вторую ногу тоже. Он заливает водой весь пол и боится, что они могут поскользнуться. Врезаться в стену. Разбить себе головы о плитку. Их отвратительные, мерзкие, проклятые мозги просто разлетятся на куски, и он будет этому рад! Он был бы так счастлив, и…       — Тише, тише. Просто держись за мою ногу, ладно? Я никуда не ухожу.       И тогда он плачет — тихо-тихо, как мышка. Тошнота подступает к горлу, когда он наконец устраивается над унитазом. До этого крышка была закрыта — он сидел на ней, когда в первый раз по-настоящему закружилась голова. Вскоре его начинает рвать, он зажмуривается, когда в нос бьёт первая волна зловония. Он чувствует себя ужасным, ему страшно, он не понимает, что должен чувствовать, но знает одно: кажется, он в чём-то провалился, не сумев удержать всё это в себе. Тото говорил ему, что однажды всё выйдет наружу. Всё выйдет, и он пожалеет, что думал, будто сможет скрываться так долго. Он пожалеет, что был таким дураком все эти месяцы и годы, полагая, что так может продолжаться вечно.       — Хочешь воды? Вот, малыш. Сам подержишь? Или мне?       Малыш. Малыш. Он что, издевается?       — Отдай стакан, — невнятно бормочет Нико. Его голова тяжелее свинца, тяжелее шейных костей. — Просто… убирайся, Льюис. Убирайся!       — Не тогда, когда ты в таком состоянии, малыш. Прости. Я… мы обо всём, просто обо всём поговорим позже, ладно? Обязательно. Но сейчас тебе совсем плохо, и я не… — он умолкает. Нико понятия не имеет, что тот собирался сказать, но в его руках вода, и он будет её пить. Глоток за глотком. День за днём. Вообще-то, он мог бы плеснуть этой водой в Льюиса. Тот это чертовски заслужил.       Вместо этого он ставит стакан обратно в его протянутую ладонь.       — Я в душ. Подожди снаружи, если тебе так приспичило поговорить.       Но глаза у него слипаются, и, может, если бы Льюис действительно ушёл, Нико просто закрыл бы крышку унитаза — прямо так, не смывая, — и уснул бы прямо на ней, позволив ванне переполниться и утопить его. И он бы, чёрт возьми, это тоже заслужил — за свою тупость. Дать Льюису ключ от своего номера. Боже.       — Давай я тебе помогу, мм? А потом поговорим снаружи, — успокаивает его Льюис, и Нико всё ещё, чёрт возьми, беспомощен. Всё ещё, чёрт возьми, очарован и любим. Тёплая ладонь всё так же лежит на его челюсти, а другая — направляет его обратно, в прежнее положение, пальцами ног в воду. Он слышит шум слива в унитазе, а затем чувствует что-то тёплое за спиной, высокое и надёжное. — Можешь откинуться назад. Это всего лишь я.       В этом и проблема — для Нико всегда существовал только Льюис. И, очевидно, Нико никогда не существовал только для кого-то одного.       Нога чуть шевелится туда-сюда, будто Льюис скидывает куртку или рюкзак, и это раздражает — то, как его покачивает. Нико цепляется за это раздражение, фокусируясь на нём вместо всего остального, что он чувствует: от ноющей боли в пятках до путаницы в голове.       Длинный и гибкий, Льюис легко тянется вперёд и крутит ручку ванны, пока не пускает обжигающе горячую воду — именно такую, как любит Нико. Нико же отказывал себе в этом: отчасти потому, что был слишком пьян, чтобы разобраться в этой навороченной системе, а отчасти — потому что был просто-напросто расстроен и считал, что это должно отражаться в каждом его действии во время похмелья. В конце концов, тело Нико принадлежит ему, и он волен измываться над ним, как хочет, верно? У него есть на это право — такое же, как у спорта на его душу, и как у Льюиса на его истекающее кровью сердце, которое того и гляди вывалится из груди и шлёпнется на пол, словно оно, чёрт возьми, ничего не стоит. По крайней мере, Льюис, кажется, думает именно так. Глупо, как же глупо.       — Хочешь, чтобы я залез к тебе? Или мне выйти?       — Я хочу, чтобы ты, блять, сдох, Лу.       Льюис сглатывает так громко, что Нико это слышит — а может, он просто сидит слишком близко. Или просто слишком хорошо его знает. Знает… или знал.       — Я могу это устроить. Но потом, ладно? — Льюис кладёт руку Нико на плечо так, будто ему там самое место. Будто Нико вообще этого хочет.       Нико делает себе одолжение и опускает своё тяжёлое тело в горячую воду, лицом к кранам и прижавшись спиной к стене. К его раздражению, рука Льюиса следует за ним: он просовывает её сзади, чтобы отлепить его потную, влажную кожу от кафеля. Нико не нужно на него смотреть, чтобы понять — тот хмурится. Хмурится с самого момента, как вошёл в ванную, придя на шум воды, как мотылёк на свет этого белокурого, податливого тела. Грёбаный пёс.       Нико нужно перестать об этом думать. Ему и самому не на пользу продолжать так себя накручивать.       Боковым зрением — там, где он ещё не окончательно заворожён узорами на пустой белой стене, — он чувствует, как Льюис садится на край ванны, прямо туда, где секунду назад сидел сам Нико. Но ноги в воду он не опускает. Его тело направлено вперёд, параллельно телу Нико, но голова повёрнута к нему, словно в неё встроен магнит, притягивающий его ко всему тому, что в Нико ещё осталось привлекательного для Льюиса. Он и сам уже не знает, что это. Прошли месяцы с тех пор, как Льюис смотрел на него так, будто хочет обглодать его кости. Теперь он хочет их только ломать. Его глаза сейчас, должно быть, такие же хищные, как и добрые, но Нико отказывается смотреть. Он отказывается видеть.       — Ты ел?       На этот вопрос Нико не ответит. На самом деле, он хранит такое подчёркнутое, упрямое молчание, что Льюис на этот раз даже не пытается давить. Как приструнённый пёс, знающий своё место. Боже, он нелеп. Нико злится всё сильнее теперь, когда в тёплой ванне у него появился шанс немного протрезветь, вода доходит ему чуть ниже сгиба согнутых колен. Он наконец-то начал соображать, а это никогда не доводит до добра, когда замешаны его чувства. Он всегда проживал их на все сто десять процентов.       — Не знаю. А ты ел?       Льюис уже открывает рот, чтобы ответить — наверняка какую-нибудь философскую херню, которую Нико сейчас совсем не хочет слышать: не в таком виде, голым и униженным, забившимся в угол, словно школьник, которого засунули в шкафчик за то, что он слишком много болтал. Нико перебивает его прежде, чем тот успевает вымолвить хоть слово.       — Думаю, ел. Думаю… думаю, в последнее время ты прямо-таки объедаешься, да? И бьюсь об заклад… бьюсь об заклад, он был вкусным. Так ведь?       Чем больше Нико говорит, тем шире становится его улыбка, пока он вдруг не начинает смеяться — короткими, рваными смешками, от которых Льюис вздрагивает каждый раз, когда чувствует их дыхание на своём бедре. Тогда его рука отрывается от спины Нико, и тот благодарен этой пустоте, наполнившей комнату, — а ещё больше благодарен пару, застилающему воздух, пока наконец не становится возможным взглянуть на Льюиса так, чтобы тот не заметил ответного взгляда. Льюис же смотрит на открытый дверной проём, куда уходит тот самый пар, он из последних сил заставляет себя не уйти от Нико. Хотя, конечно, ему никогда не приходилось прилагать для этого особых усилий.       Нико видит, как его рот открывается и закрывается, открывается и снова закрывается — и то, как он сейчас мучительно пытается подобрать слова, просто прекрасно. Это приносит такое полное, абсолютное удовлетворение. Нико продолжает говорить, словно читает сценарий фильма, в котором он на самом деле не играет. Фильма, где он должен был быть лишь случайным прохожим — зрителем, но в итоге оказался главным героем: той самой женой, над которой все смеются каждый раз, когда муж притаскивает в дом любовницу, а она отмахивается, мол, это просто собаки разыгрались или проблемы соседей. Но только не её. Нет, никогда не её.       — Ты виделся с ним прямо перед тем, как прийти сюда? Тебе нужна была эта дополнительная поддержка? Ты… ты уже обеспечил себе место для ночлега, не в своей комнате? Она ведь у тебя есть, так? Всегда была. Так что, если тебе до тошноты надоел я и всё, что со мной не так, ты мог бы просто уйти к себе, разве нет?       Льюис резко оборачивается, на этот раз сердито хмуря брови.       — Ты мне никогда не надоедаешь…       — Но ты ей не воспользовался! Не воспользовался! — он почти в истерике, в глазах всё так плывет, что он будто смотрит на Льюиса сквозь пелену. Или через стену. — Ты ходил к Себастьяну. Каждую божью ночь я не видел тебя дома до скольки — до трёх утра? Ты был там. Ты ведь был там, да?       Всё это время Нико колотит руками по воде, словно жалкая, барахтающаяся утка, но выглядит это просто нелепо и по-детски — будто он впервые в жизни осознал, что всё может сложиться не по его сценарию. Что счастливый финал и ребёнок в колыбели вовсе не гарантированы.       Льюис начинает сдавать, его лицо искажается, становясь по-настоящему уродливым. Его рука почти тянется к Нико, но в последний момент он останавливает себя и вместо этого выключает кран, пока вода не добралась до края, на котором он сидит — штаны на нём уже местами промокли. Всегда спасает себя прежде всего остального. Прежде кого бы то ни было.       — Я не… Нико, ты мне не надоедал. Никогда. И не сможешь. И я не… я не хочу, чтобы ты хоть секунду думал, будто всё это время я таил на тебя злобу или что-то в этом роде, потому что это не так. Я люблю тебя. Любил, люблю и буду любить, даже если завтра утром, когда мы проснёмся, ты попытаешься прибить меня кувалдой. Клянусь, это так.       — Значит, теперь это мы? Мы вместе просыпаемся? Не я один? Не я перекатываюсь на твою сторону кровати и обнаруживаю, что тебя уже след простыл? Нет? Завтра ты со мной? О, прекрасно, спасибо, Льюис. Ты мой самый любимый парень, только за это.       Нико не знает, будет ли ему когда-нибудь так же больно, как сейчас, станет ли хоть каплю легче. Спроси его месяц назад — он вообще не должен был пережить октябрь. А ведь тогда он даже не догадывался. Боже, он ничего не знал. Всё это время он продолжал притворяться, что всё в порядке, игнорируя каждый кричащий знак, указывающий на то, что он делит своего парня с другим гонщиком. Это просто умора, если отстраниться достаточно далеко, чтобы взглянуть на ситуацию со стороны.       — Да почему ты вообще всё ещё здесь? Почему бы просто не… не уйти и не быть счастливым с Себом, раз уж на то пошло? Он весёлый. Он красавчик. Я понимаю, правда. Я всё понимаю.       Всхлип пузырьком поднимается по горлу Нико и вырывается наружу, он чувствует, что сейчас им подавится. Он подавится всем этим разом. Он мечтает просто задохнуться и умереть, шея наливается тяжестью, будто к его подбородку привязали гирю, тянущую его вниз, на колени. Синяки поверх синяков, поверх синяков.       Льюис прячет лицо в ладонях, глухо стонет — всё громче и громче, точно заведённый мотор.       — Я… Прекрати! Нико, пожалуйста. Я не… Прости меня, ладно? С тобой всё в порядке. С тобой всегда всё было так, и я… я люблю тебя так же сильно, как ты, кажется, ненавидишь себя, малыш, но я больше не могу это слушать. Я никогда… я не знаю. Ты… ты всё для меня. Всё! И я не знаю, почему я убегал, я не знаю! Потому что я люблю тебя! Правда люблю. Я просто…       Он убирает руки от лица. Он тоже плачет. Крупные, тяжёлые, уродливые слёзы дрожат на ресницах, и Нико хочется смахнуть их пощёчиной. С него, блять, хватит. Льюис продолжает:       — Этот год был ужасным. Просто ад. А ведь обычно гоняться с тобой — это такой… такой азарт, понимаешь? Я даже не знаю, что изменилось, но всё стало по-другому. И я просто… я не мог каждый день возвращаться домой, смотреть тебе в глаза и притворяться, что мне не больно проигрывать.       — У тебя три чемпионских титула! Ты ни хера не проигрываешь!       — Это не… это другое. Сейчас речь о чемпионате. Но разве ты бы принял мою победу, если бы я просто сдался и позволил тебе выиграть только потому, что ты — мой Нико? Только потому, что я уже побеждал раньше? Нет! Я знаю, что не принял бы, потому что я тебя знаю. И я… я думаю, всё это время проблема была во мне, да? Дело было во мне. Я до смерти боялся, что чем дольше я буду оставаться с тобой дома, просто варясь в этой злости и… в этом крахе собственного эго, тем сильнее я начну тебя ненавидеть. Конечно, сначала этого не было. Но я чувствовал, что это приближается.       — И поэтому ты пошёл к кому-то другому?       Льюис не может посмотреть ему в глаза. Он не может дышать, он пойман.       — И поэтому я пошёл к другому.       Нико позволяет этой неловкой тишине разрастаться, оставаясь безучастным. Он в глубине души знал это, когда пытался понять, что именно заставляло Льюиса так избегать его общества — в то время как самому Нико после тяжёлой гоночной недели хотелось лишь завалиться в постель и почувствовать, что, несмотря ни на что — вопреки всем его неудачам, — дома, вне трассы, у него всё ещё есть Льюис. Пожалуй, он всё это время понимал: они не распутывали узлы, накопившиеся за годы. Напротив, они позволяли им затягиваться всё туже и туже, принимая оставляемые ими следы за признаки того, что их связь всё ещё крепка, хотя всё это время им было больно. И Нико не верит, что десять лет назад они на закате лезли друг другу в штаны на общественном пляже, слепые ко всему, будто им принадлежал целый мир. А ещё десятилетием ранее Нико мечтал найти любовь, которая будет сильнее, чем у его родителей. Любовь, что вознесёт его на невероятную высоту и заставит пройти через немыслимые испытания. Только он не думал… Что ж, он и не мог знать, верно? Папа никогда не предупреждал его об этой стороне гонок. О тех уродливых шрамах, что остаются на боках и впиваются в рёбра, словно голодные пальцы.       Так он оказался застигнут врасплох и ошеломлён, и закономерным итогом стало разочарование.       — Ты хоть раз задумывался о том, что я подумаю, если узнаю? Что я почувствую? Или ты думал только о себе и о том, что «нужно» тебе?       Он не поднимает взгляда на Льюиса, но знает, что тот смотрит на него сверху вниз. Как и всегда. Как всегда смотрел — сначала тайно, а потом внезапно, всем своим существом.       — Задумывался. Конечно, я об этом думал.       Он замолкает, будто собираясь добавить что-то ещё, но к этому больше нечего добавить. Нико и сам может сделать выводы. Льюис думал о нём, когда лежал рядом с ним в постели, когда снимал куртку у дверей Себастьяна, когда входил в его комнату с той самой самоуверенностью, которую он носит как привычное пальто. Возможно, он думал о нём, когда они лежали вместе и старались не вспоминать о нём, но в конце концов все его мысли неизменно возвращались к Нико.       И когда Нико прокручивает всё это в голове, у него остаётся лишь один вопрос:       — Почему же тогда этого всё равно было мало? Почему этого не хватило, чтобы остановиться?       Старая, натруженная рука снова прокрадывается к основанию шеи Нико, обхватывая позвоночный столб так, словно Льюис одновременно пытается и задушить его, и освободить дыхательные пути от всего того, что он сам же с ними сотворил.       — Это… — он замолкает надолго, его бедро подёргивается вверх-вниз, пуская едва заметную рябь по поверхности воды, помутневшей от дневного пота. — Я не знаю. Наверное, я просто каждый раз думал, что это будет в последний раз, и я смогу вернуться к нормальности. Жить своей обычной жизнью с тобой — так, как я на самом деле хотел. Я правда этого хотел, всё время. Просто гонки меня погубили.       Нико не может сбросить руку Льюиса. Он слишком нуждается в нём, слишком слаб, чтобы прогнать его, хотя и кричал об этом последние тридцать минут. Или час? С тех пор как он залез в ванну, время исказилось. Он даже не принимался за волосы, но то, как большой палец Льюиса скользит по нижней кромке его затылка — осторожно и уверенно, — отбивает всякое желание начинать. Это утешение, каким бы малым оно ни казалось на фоне всего случившегося. Но это всё же утешение. И это Льюис. Льюис знает его. С ним он в безопасности, как бы сильно он его ни ненавидел. Это ведь Льюис. Льюис и мухи не обидит. Он бы не сделал этого. Он бы не поступил так, потому что это Льюис… и Нико чувствует, как его лицо снова беззвучно искажается. Это должен был быть Льюис, он должен был быть непогрешимым, а они должны были быть вместе вечно.       Они не были женаты. Возможно, они никогда и не поженятся, но они ведь обещали, правда? В Италии? В Монако? В темноте? При свете дня?       Откинувшись к стене с отчётливым стуком, Нико думает о том, что в его жизни было совсем немного вещей, которых он по-настоящему страстно желал. Было место в кокпите — пока его не получил. Был Льюис — пока тот не стал его. Теперь он позволяет себе зациклиться на чемпионстве, потому что титула у него ещё нет, но нет и Льюиса. Словно какой-то размен, только вот Нико проигрывает при любом раскладе. Он теряет Льюиса во всех смыслах, в любой ситуации, и если он упустит кубок, место в команде, он всё равно потеряет Льюиса — ведь тот будет победителем, и без Нико ему будет только лучше. Он не может проиграть. Но и победить тоже не может.       Он выдавливает на ладони отельный шампунь и думает о финале — о том, что ему не выиграть, что бы он ни делал. Кого бы ни винил, кого бы ни любил — или и то, и другое сразу. Он думает об этом, когда Льюис забирает флакон из его рук, собирает пену с его кожи и начинает намыливать затылок — без спроса, просто забирая инициативу себе. Он думает об этом, когда Льюис принимается напевать его любимую песню и опускает одну ногу в воду, изворачиваясь так, чтобы завести обе руки Нико за голову, — теперь он сидит на бортике верхом и смотрит на него в упор.       Ему не победить, и его любят именно за это. Ему не победить, и его любят вопреки этому. Льюис сам так сказал. Он всё ещё любит его. Он всё ещё хочет продолжать. Возможно, просить о том, чтобы всё исправить — слишком неразумно, пока они всё ещё в самом центре этого хаоса, но он всё равно хочет… хочет пройти через это до конца. Он всё ещё здесь. Планка занижена до предела, но он не ушёл.       Его веки подрагивают и смыкаются — отчасти потому, что Льюис любит всё делать основательно и брызгает шампунем во все стороны, а отчасти потому, что он не может вечно поднимать взгляд и натыкаться на те же самые глаза, которые говорят, что любят его, а потом идут и трахают другого. Он просто не может. Так легче — не видеть этого, и всё. Он по-прежнему сильный и способен с криком вышвырнуть Льюиса из своей квартиры, если потребуется.       Если потребуется.       Мышцы ноют от многолетнего износа, но теперь — в основном из-за потери массы и всё того же непроходящего переутомления. Его бесит, что его проблемы стали такими предсказуемыми. Он начинает слегка покачиваться, и кто-то суёт ему в руку протеиновый батончик, будто он сам не знает, что с ним не так. Он знает: проще страдать от пустоты, чем от этого переполняющего чувства старой любви. Он знает это слишком хорошо. Он позволяет натруженным мышцам обмякнуть в воде и опуститься на дно, над поверхностью, помимо его перекатывающейся головы, видны лишь плечи да два колена. Закончив с головой, Льюис переходит к его лицу, касаясь кожи мягкими подушечками больших пальцев. Всё идёт по заведённому порядку: он тянется за одной из отельных кружек, включает тёплую воду и, пока она набирается, промывает волосы Нико. С закрытыми глазами Нико почти может притвориться, что это просто обычное воскресенье из всех тех воскресений тринадцатого года, когда всё ещё было новым и идеальным, а то, что они станут напарниками, было источником чистой радости, а не тревоги. И Льюис шептал бы ему обо всём, чего он так ждал, пока голова Нико откидывалась назад, пока они сидели в ванне грудь к груди, в переливающейся через край мыльной воде, и чувствовали такую близость, будто Нико мог проскользнуть прямо под кожу Льюиса.       Большая ладонь Льюиса обхватывает его челюсть снизу — ровно настолько, чтобы зафиксировать голову и не дать ей полностью уйти под воду. Другая рука, мокрая и уже без шампуня, растирает мешки под глазами, которые, Нико уверен, у него точно есть, хотя он уже неделю не смотрел на себя в зеркало. Льюис отпускает его челюсть, берёт тёплую кружку и, словно из крана, поливает разгорячённое лицо Нико, смывая всю грязь, будто с облезлого котёнка. Его большой палец мерными движениями ведёт от внутреннего уголка глаза к переносице, вымывая всё скопившееся и спуская это в воду. Обычно Нико находит ванны отвратительными. Сегодняшний день не исключение, но Льюису они, кажется, нравятся. И вдруг с тихим ужасом Нико осознаёт: вот оно что. Он залез в ванну, потому что где-то в глубине души думал: «Льюиса всё ещё может заинтересовать ванна, если уж больше ничего не осталось». И его снова тошнит, внезапно и резко.       Льюис, кажется, ничего не замечает.       — Закинь голову назад.       Он шепчет это — будто боится о чём-то просить Нико. Но он ведь просто заберёт своё силой, разве нет? Нико не утруждает себя борьбой.       Мягкая мыльная пена ложится на щёки Нико. Он слышит негромкий стук керамической кружки, поставленной на столешницу, и приглушённый шорох шорт Льюиса, когда тот убирает средство для умывания обратно в несессер на раковине. Возникает минутное замешательство — кажется, Льюис просто застывает, глядя на Нико, такого беспомощного и мокрого, и думает: «А что, если я уйду прямо сейчас?» Он думает: «Что, если я просто отправлюсь куда-нибудь ещё? Туда, где проще?».       А может, и нет. Может, Нико путает любовь с заботой и в итоге превращает и то, и другое в хаос. Может, ему стоит просто лечь и позволить этим благам омыть его, словно грязному дождю после солнечного дня. Ему следует просто принять то, что у него есть, и отпустить всё остальное. Возможно, он и не создан для чего-то лучшего. Он хотел бы верить в обратное, но знает: даже если бы он и встретил кого-то лучше, он бы не принял этого человека. Он бы всё равно продолжал кружить вокруг одного и того же глупого мужчины, как старый мотылёк, и думать, бесконечно думать: «Что я мог сделать иначе?».       «Вот и всё», — думает Нико, пока Льюис намыливает ему мочки ушей, внутри и сзади, там, где, он знает, кожа шелушится сухими хлопьями. Это всё, что он когда-либо получит. Всё, чего он в конечном счёте будет хотеть. Мать была бы так в нём разочарована — тем, что он терпит это… это дерьмо, будто он сам не соткан из солнечного света. Будто он не способен на что-то лучшее. Он знает, что способен. Знает. Но он и правда не хочет ничего лучшего, чем этот человек, который знает его как дом своего детства — со всеми скрипучими половицами и потайными лестницами, ведущими в никуда. Чем сильнее что-то любишь, тем больнее, кажется, ты этому делаешь, верно?       Нико позволяет Льюису смыть всё мыло тёплой водой из кружки и открывает глаза — широко и осознанно, когда снова слышит стук керамики, кажущийся неуместным в застывшей тишине комнаты. Льюис резко вдыхает, заметив, что Нико наконец-то смотрит на него. Его взгляд мечется по лицу Нико, будто он видит его впервые. Только тогда Нико замечает, насколько Льюис разбит: следы слёз на его щеках уже подсыхают. Он плакал — может, всё то время, пока заботился о Нико, как делал это когда-то. Будто он забыл, как это — заботиться. Но он вспоминает, в то время как Нико вспоминает, каково это — быть любимым тем, кто знает тебя настолько хорошо.       Нико спрашивает:       — И что теперь?       Вопрос эхом разносится по тесной комнате — безличный и немой. И что теперь? Он больше не может прятаться от правды, принимая сладкие речи Льюиса за чистую монету и ни разу не задавшись вопросом, почему у того вечно садится телефон каждый раз, когда он уходит один, без Нико. Или почему он всегда возвращается таким счастливым. Он не может двигаться дальше как ни в чём не бывало, позволяя этому ранить себя снова и снова.       А разве не может? Он сам не знает, к кому взывает с этой мольбой. Но разве он не может?       Руки Льюиса, неловко зависшие над лицом Нико, которое он только что держал, опускаются на его ссутуленные плечи, выступающие из воды, словно склоны и холмы. Теперь он ждёт, что Нико заговорит, и только качает головой. У него закончились слова — осталось лишь «я не знаю» и «прости».       Нико делает вдох и чувствует, как руки Льюиса движутся вместе с ним.       — Ты всё ещё любишь меня?       Лицо Льюиса искажается, будто его сбивает машина или в него выстреливают в упор. Он шепчет:       — Конечно, люблю, — и Нико ему верит. А почему бы и нет? Хотя нет, лучше не отвечать. Он просто… знает, когда Льюис лжёт, а когда нет. Раньше он предпочитал это игнорировать. Теперь же он предельно сосредоточен. Он всегда это знал: Льюис любит его и всё равно ему изменяет. К несчастью, это две вещи, которые вполне могут сосуществовать.       Затем он спрашивает Льюиса:       — Ты любишь меня достаточно сильно, чтобы перестать видеться с Себом?       Он смотрит на Нико сверху вниз, и по его лицу пробегает тень такого острого дискомфорта, словно это натянутая струна, которая убьёт его, стоит лишь шевельнуться. Он медлит с ответом на мгновение дольше, чем следовало бы, хотя ответом не может быть ничего, кроме «Да». Нико знает: это не так.       Нико повторяет:       — Ты любишь меня достаточно сильно, чтобы перестать видеться с Себом?       Его руки поднимаются из воды и ложатся на колени. Льюис смотрит на них так, будто это два пистолета, готовых выстрелить ему в грудь и выпустить наружу всё нутро. И Льюис ничего не отвечает.       И тут Нико осознаёт — и, возможно, ему следовало предвидеть это на протяжении всей их ссоры: Льюис так и не заставил себя вытолкнуть из себя всё это дерьмо в духе «он для меня ничего не значит!», потому что это всегда бред. Льюис был лжецом — и остаётся им, — но он знает Нико достаточно хорошо, чтобы понимать: есть предел лжи, которую тот может добровольно игнорировать. И пока Нико это осознаёт, он видит, как до Льюиса доходит то же самое — здесь и сейчас. И это самое «то самое» звучит так:       — Ты любишь его? Поэтому не можешь перестать с ним видеться?       Он затихает — затихает, как добыча, пробирающаяся сквозь нижние ветки кустарника с полным ртом ягод, но оставляющая за собой след, по которому её легко отыщет ищейка. Нико находит его там: он забивается под самый высокий куст, будто он всё ещё достаточно мал, чтобы спрятаться где угодно. Будто ему не тридцать и он не такой неуклюжий. Будто он отлично справляется с тем, чтобы… что, заставить Нико остаться? Он правда думает, что может просто так заставить Нико остаться?       Рука Нико ложится на бедро Льюиса — ту часть, что выступает над водой: массивную и тёплую. Более тёплую, чем сама вода, которая успела остыть, пока они суетились и уходили от ответов. Глаза Льюиса резко опускаются вниз, словно бьющееся стекло. Одной рукой он водит в воде, закручивая мыльную пену в маленькую воронку. Он отвлечён. Но Нико знает, как вернуть его внимание. Он подаётся вперёд, пугая Льюиса, тот почти отстраняется, думая, что Нико хочет выйти из ванны. Он ведь ещё толком и не помылся. Нелепо. Нет, Нико тянет его назад, притягивает за шею к себе, заставляя встретиться с ним лицом к лицу над водой. Льюис, должно быть, чувствует всё, что скопилось на теле Нико после дневной гонки, весь тот алкоголь, которым он облился, бродя в оцепенении по пабу вместе с командой. Но Льюис не позволяет себе вздрогнуть. Даже когда губы Нико накрывают его губы в сухом, целомудренном поцелуе — таком бесчувственном, будто его и не было вовсе.       — Ты можешь постараться любить меня сильнее?       Нико не спрашивает: «Можешь ли ты любить меня сильнее?». Он просит совсем не об этом. И к такому ответу он не готов. Он спрашивает, сможет ли Льюис — когда снова разозлится и пулей вылетит из их квартиры — сделать шаг прочь от дома Себастьяна и пойти вместо этого к пирсу, где они когда-то играли в песке, когда сами были немногим больше песчаных дюн. Он просит Льюиса просто попробовать. Это не так уж много, но в Нико почти не осталось сил бороться — ни физических, ни душевных.       На дворе октябрь. Сезон близится к концу, и это лишь вопрос времени, когда они соберут вещи и с тяжёлым сердцем отправятся домой — к той же кухне и тем же совместным ужинам. Тяжело осознавать, что он делит место в сердце Льюиса с более молодой и интересной версией самого себя: с тем блондином с чертовским задором, каким Нико был, когда ещё умел быть весёлым. Но, может, для Льюиса это почему-то и к лучшему. Может, Нико сам по себе уже не может быть «достаточным», но встречи с Себастьяном дополняют эту картину до целого. Он не знает. Не соображает, что несёт. Почти полночь, и он, возможно, всё ещё немного пьян. Льюис всё ещё с ним, каким-то чудом. Нико не может с собой совладать — он считает это благословением. Он стар. Он… он просто чертовски устал.       — Я смогу. Я… я буду. Обещаю.       Слова для свадебной клятвы или слова, которыми пытаешься склеить ошмётки отношений, разваливающихся с 2014 года? Это могло бы стать отличным вопросом для викторины.       Когда бы он ни думал о Льюисе, он думает о нём как о любви всей своей жизни. В смысле, они были идеальны. Друзья детства, приятели во взрослой жизни, маленькие свидания, которые они не хотели называть свиданиями, — хотя это были именно они. Это было прекрасно. Пожалуй, он мог бы написать об этом книгу, когда уйдёт из гонок и… и, может быть, из этих отношений тоже. Возможно, настанет день, когда это всё перестанет быть настолько прекрасным, чтобы терять из-за этого себя. Можете поверить, что когда-то он вертел Льюисом как хотел? Стоило только вежливо попросить, пустив в ход ресницы и широкую полуулыбку, и Льюис делал что угодно, шёл за ним куда угодно. Когда-то он значил для Льюиса так много. Он и сейчас значит, но это чувство размылось. Оно отравлено.       Но оно всё ещё здесь. Когда он смотрит снизу вверх на Льюиса, и его веки сонно тяжелеют и смыкаются, а рука подбирается ближе к шрамам на костяшках Льюиса — он всё ещё чувствует это, точно в тот самый первый раз, когда они обменялись взглядом, высекшим искры в его позвоночнике. Когда он направляет неуверенную ладонь Льюиса к своей левой груди, вздымающейся и опадающей в такт его прерывистому, глубокому дыханию, — он всё ещё следует за ним.       И когда Нико, побеждённый, шепчет в костяшки Льюиса, сжимая его ладонь в своей:       — Ich liebe dich.       Льюис всё так же склоняется над водой, прижимается сухими, обветренными губами к его лбу и шепчет в ответ:       — А я тебя — сильнее.       Нико предпочитает воспринимать эти слова в отрыве от контекста. Он просто ничего не может с собой поделать.