Страшные истории

МЛП: Никто не смеётся

Часть 1. Шутка

      Радуга Дэш довольно потянулась, паря над облаком, и смотрела вниз на Понивилль. Солнце клонилось к закату, окрашивая маленький городок в золотистые тона, но её мысли были заняты вовсе не красотами природы. Мысли были заняты триумфом.       Она только что устроила самую грандиозную, самую изощрённую шутку в истории Понивилля. И всё шло идеально.       Началось всё с Дерпи. Бедняжка Дерпи вечно попадала в нелепые ситуации, и Радуга не удержалась, подменив её почтовую сумку на точно такую же, но с начинкой из перьев и блёсток. Когда Дерпи открыла сумку на главной площади, облако разноцветных перьев окутало её с головы до копыт. Горожане смеялись. Дерпи тоже захихикала своей доброй, слегка рассеянной улыбкой. Радуга, прячась за углом ратуши, чувствовала, как в груди разливается тепло: она — королева пранка.       Потом был Большой Макинтош. Тот самый невозмутимый тяжеловоз, который никогда ни на что не реагировал. Радуга подкрасила яблоки в его телеге так, что они стали ярко-синими. Макинтош откусил одно, прожевал и, даже не изменив выражения лица, сказал: «Эпплуны нынче странные». И пошёл дальше. Даже это было смешно, хотя Радуга ожидала хотя бы лёгкого удивления.       Кульминацией должен был стать главный удар. Удар по всем. Она узнала, что отряд «Ки-Эм-Си» — Эппл Блум, Скуталу и Свити Белль — собирается печь печенье на благотворительную ярмарку. Идея пришла мгновенно. Она тайком пробралась в клуб пони-скаутов, когда девочки отвлеклись, и подменила обычную муку и сахар. Вместо них она засыпала свои ингредиенты: специально заказанную у Зекоры «радужную пудру», которая, по заверениям зебры, безвредно и ярко окрашивала всё, с чем соприкасалась. Радуга представила, как завтра утром все пони — от мэра до почтальона — будут ходить с мордами, вымазанными в яркие, сияющие цвета. Это будет легендарно.       Она заснула той ночью с улыбкой на губах, свернувшись клубком на своём любимом облаке. Внизу, в Понивилле, жизнь текла своим чередом. Ки-Эм-Си допекли печенье, упаковали его в аккуратные коробочки и разошлись по домам, предвкушая, как завтра все похвалят их выпечку.       Никто не знал. Пинки Пай не подслушала разговор Радуги с Зекорой. Она вообще в тот день была занята: помогала мистеру и миссис Кейк печь свадебный торт и оглушительно чихала от сахарной пудры. Судьба выбрала свой путь.       А в муке, которую подсыпала Радуга, помимо безобидного радужного красителя, содержался экстракт гиперикума, смешанный с реактивом, который на воздухе быстро окислялся. Зекора, увлечённая своим варевом, не придала этому значения. Но никто из них не знал, что в печенье, которое пекли девочки, был добавлен особый ванильный сахар, привезённый из далёкой тропической страны. Ваниль, прошедшая ферментацию особым способом, при нагревании вступала с экстрактом гиперикума в реакцию, которую не смог бы предсказать никто, даже самая мудрая зебра в Эквестрии.       В полночь, когда луна поднялась высоко, первые съевшие печенье пони начали чувствовать неладное.

      Часть 2. Ночь, когда смех умер

      Радугу разбудил крик.       Это был не тот крик, которым обычно вопят от неожиданности или испуга. Это был низкий, горловой, полный боли и какого-то нечеловеческого (не-поничьего) отчаяния звук. Она резко открыла глаза, сердце заколотилось где-то в горле. Облачная постель казалась слишком мягкой, слишком ненадёжной.       Она выглянула из своего дома-облака и посмотрела вниз. Понивилль горел.       Нет, не в буквальном смысле. Пожара не было. Но из некоторых домов выбивались стёкла, на улицах метались тени, и воздух наполнился странным, приторно-сладким запахом, который перебивал даже аромат яблонь из сада Эпплджек. Запах напоминал переспелые фрукты, смешанные с чем-то химическим, тошнотворным.       Радуга спустилась ниже, планируя на крыльях, стараясь держаться в тени. То, что она увидела, заставило её желудок сжаться.       По улице брела Розалинд — та самая милая, вечно суетящаяся пони, которая работала в цветочном магазине. Сейчас она двигалась неестественно, рывками, как марионетка с обрезанными нитями. Её шерсть, обычно нежно-розовая, покрылась странными, пульсирующими радужными разводами, которые расползались от морды по всему телу, словно жидкая краска под кожей. Глаза — те самые добрые голубые глаза — теперь были бельмами, переливающимися всеми цветами спектра, и из них не капали слёзы — из них сочилась густая, светящаяся в лунном свете слизь.       — Р-р-р-р-а-а-а... — из горла Розалинд вырвался булькающий звук. Она повернула голову к Радуге, и та увидела её рот: губы были разодраны в кровавую улыбку, потому что зубы — обычные травоядные зубы пони — словно заострились, вытянулись. Изо рта текла слюна, и она тоже была радужной.       Радуга отшатнулась, на мгновение забыв, что умеет летать. Она просто смотрела, как Розалинд делает к ней шаг, другой, как её копыта скребут по брусчатке, оставляя светящиеся следы.       — Р-р-адуга... — прохрипела Розалинд, но это было не приветствие. Это было нечто иное. Голос был пустым, а в пустоте этой таился голод.       Радуга взмыла вверх, едва не задев копыта зомби-пони. Сердце билось где-то в ушах. Она заметалась над городом, пытаясь понять масштаб.       Масштаб был ужасающим.       На площади перед мэрией собралась толпа. Они двигались медленно, но неумолимо, натыкаясь друг на друга, падая и поднимаясь, и их радужные глаза горели в темноте, как зловещие фонарики. Радуга узнавала их: мэр Мэр, которая всё ещё держала в копытце остывшую печеньку; Бон-Бон, чья грива наполовину выцвела в неестественный синий; даже старина Лоуренс, вечно ворчливый ослик, теперь брел вместе со всеми, его ослиная морда искажена в гримасе, которую нельзя было назвать ни болью, ни злобой — это была просто пустота.       «Печенье, — пронеслось в голове Радуги. — Это всё из-за печенья. Но как? Это была просто шутка. Простая безобидная шутка!»       Она заметила группу выживших. Они бежали по боковой улочке, прижимаясь к стенам домов. Впереди, расталкивая остальных, мчалась Эпплджек, её ковбойская шляпа съехала набок, глаза дико вращались. Рядом с ней, спотыкаясь о собственную юбку, бежала Рарити, её идеальная причёска превратилась в спутанный колтун. Флаттершай летела низко над землёй, волоча за собой перепуганного Ангела, который отчаянно пищал. Позади всех, тяжело дыша, тащилась Твайлайт Спаркл, её рог светился слабым фиолетовым светом — она пыталась создать какой-то барьер, но магия выходила рваными, нестабильными импульсами.       — Сюда! — крикнула Радуга, спикировав вниз. — В сарай! За мной!       Она указала на большое строение на окраине — сарай для сена, принадлежащий семье Эппл. Он был крепкий, с толстыми деревянными стенами и тяжёлым засовом. Они влетели внутрь, захлопнув дверь за мгновение до того, как первые зомби добрались до них. Толпа навалилась на дверь, раздался треск, но засов выдержал. Внутри сарая запахло сухой травой и потом.       — Что происходит?! — закричала Рарити, прижимаясь к стене и пытаясь оттереть с себя несуществующую грязь. — Что это за... за твари?!       — Это печенье, — выдохнула Радуга, и все взгляды обратились к ней. Она сглотнула. — Я... я подменила муку. Хотела пошутить. Чтобы все ходили с разноцветными мордами. Но это... это должно было быть безобидно...       — Ты? — голос Эпплджек прозвучал как удар хлыста. Её зелёные глаза метали молнии. — Ты сделала это? Из-за тебя мои... — она запнулась, её взгляд метнулся к двери. — Эппл Блум! Где Эппл Блум?!       — Она... она была у Свити Белль, — прошептала Рарити, её лицо побледнело. — Они пекли это печенье. Они его пробовали...       Твайлайт Спаркл, опиравшаяся на стог сена, подняла голову. Её рог всё ещё слабо светился, но теперь в нём ощущалась какая-то отчаянная решимость.       — Я чувствую это, — сказала она. — Это не просто болезнь. Это... это переписывает их. Магия, которая должна была быть мимолётной, закрепилась в их теле, мутировала. Они... они уже не пони.       — А где Пинки? — вдруг спросила Флаттершай, её голос дрожал. — Пинки была с Кейками. Она... она тоже могла съесть.       В ответ дверь сарая содрогнулась от нового удара. А затем снаружи раздался голос. Высокий, звенящий, но искажённый до неузнаваемости:       — Ра-а-а-дуга-а-а! Мы при-шли пои-гра-а-ать! Твоя шу-тка была са-а-амой лу-у-учшей!       Это была Пинки Пай. Но её голос звучал так, словно говорили десять человек одновременно, и все они были на грани удушья.       Радуга попятилась. Сарай казался ловушкой. Она смотрела на друзей: на испуганную Флаттершай, которая прижимала к себе кролика; на Рарити, которая сломанным рогом пыталась создать хоть какое-то защитное поле; на Эпплджек, которая сжимала копыта в кулаки и смотрела на дверь с такой ненавистью и горем, что это было страшнее любых зомби; на Твайлайт, которая пыталась придумать план, но силы покидали её.       — Мы должны продержаться до рассвета, — сказала Твайлайт, стиснув зубы. — Принцесса Селестия поднимет солнце. Её магия... она должна помочь. Должна очистить это.       — А если нет? — спросила Радуга.       Никто не ответил.       Дверь трещала. Копыта и зубы скребли по дереву. А затем, с чудовищным хрустом, доска лопнула, и в щель просунулась морда — радужная, покрытая слизью, с бельмами вместо глаз. Она клацнула зубами, выплёвывая щепки.       — Они прорвутся, — прошептала Флаттершай.       Радуга Дэш, элемент лояльности, почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. Не лояльность. А что-то более примитивное. Страх. Животный, ледяной страх, который заставил её крылья расправиться сами собой.       — Если я смогу добраться до Кантерлота, — сказала она быстро, слишком быстро, — предупредить принцесс... я смогу привести помощь. Я быстрее всех.       — Нет! — крикнула Эпплджек, схватив её за копыто. — Не смей! Мы вместе! Мы держимся вместе!       — Она права, — неожиданно сказала Твайлайт. Её голос был тихим, но твёрдым. — Если никто не выберется, мы все погибнем. Радуга, ты действительно самая быстрая. Лети. Мы... мы задержим их.       — Твайлайт! — возмутилась Рарити. — Ты предлагаешь ей бросить нас?!       — Я предлагаю ей спасти Эквестрию, если это ещё возможно.       В этот момент дверь проломилась. Радужные твари хлынули внутрь, их слюна капала на сено, и сено начинало дымиться, разъедаемое чем-то едким.       Радуга рванула вверх, пробив крышей соломенную крышу. Она слышала снизу крики. Крик Эпплджек, которая бросилась на тварей, размахивая копытами. Крик Рарити, которая отчаянно выстреливала слабыми магическими лучами. Крик Флаттершай, которая закрыла собой Ангела.       Она зависла на мгновение, глядя вниз. Сквозь пролом в крыше она видела, как радужные фигуры окружили её друзей. Эпплджек повалили, и её шляпа упала в грязь. Рарити закричала, когда её рог сломался окончательно. Флаттершай исчезла под грудой тел.       И Твайлайт Спаркл, которая смотрела на неё снизу вверх — на неё, Радугу Дэш — и в её глазах не было упрёка. Только просьба. Беги.       Радуга развернулась и полетела. Она летела так быстро, как никогда в жизни, оставляя за собой радужную полосу, которая теперь казалась насмешкой. Она не оглядывалась. Она не могла. Она слышала, как голоса друзей смолкали один за другим, сменяясь булькающими, радужными звуками.       Элемент лояльности предал всех, кого любил, в ту ночь.

      Часть 3. Пустошь

      Три дня она летела почти без остановки. Кантерлот, который она так стремилась достичь, оказался мёртвым городом. Принцессы исчезли. Замок был пуст, лишь в тронном зале валялись остатки какой-то трапезы, и на стенах засохли радужные подтёки. Селестия не подняла солнце. Луна не взошла. Время словно остановилось, и небеса затянула мутная, белесая пелена, сквозь которую пробивался тусклый, неестественный свет.       Эквестрия умирала.       Радуга приземлилась на вершине разрушенной башни и впервые за эти дни позволила себе заплакать. Слёзы смешивались с потом и грязью, и она не вытирала их. Она вспоминала Эпплджек, её хватку на своём копыте. «Не смей!» А она посмела. Она посмела и теперь летала над миром, который превращался в ад, потому что ей было страшно.       Страх оказался сильнее всего.       Она знала, что должна вернуться, но возвращаться было некуда. Понивилль она облетела на второй день. Город напоминал муравейник, поражённый грибком. Из труб поднимался какой-то сладковатый дым, улицы были залиты радужной слизью, а по переулкам бродили фигуры, которых она уже не могла назвать пони. Она не стала спускаться. Она не увидела среди них знакомых лиц. Или не захотела увидеть.       Сейчас перед ней стояла другая задача: выжить.       Первые недели были самыми страшными не из-за зомби, а из-за еды. Радуга, привыкшая к тому, что в Понивилле всегда было полно яблок, моркови и сладкой воды, вдруг столкнулась с тем, что мир перестал её кормить.       Она опускалась в маленькие деревушки, которые ещё не были полностью уничтожены. Дома стояли пустые, с распахнутыми дверями, словно их обитатели просто вышли и не вернулись. В кладовых иногда удавалось найти что-то консервированное: банки с огурцами, засахаренные фрукты. Но рано или поздно радужная зараза добиралась и сюда. Радуга замечала, как на продуктах появляются светящиеся пятна, как хлеб начинает светиться изнутри, как вода в колодцах приобретает маслянистый, переливающийся оттенок.       Она научилась проверять всё. Нюхать. Если пахло слишком сладко — не есть. Если на коже появлялось покалывание — бежать. Она носила с собой кусок плотной ткани, чтобы заворачивать найденную еду, и тщательно мыла копыта перед едой, хотя чистой воды становилось всё меньше.       Голод пришёл не сразу. Сначала было просто непривычно: пустота в желудке, которую можно было заглушить травой. Но траву тоже нужно было проверять. Однажды она съела пучок одуванчиков на обочине дороги, и через час её вырвало радужной слизью. Она поняла, что зараза проникла в почву. Вся Эквестрия медленно, но верно становилась одним большим радужным пятном.       К концу первого месяца она похудела так, что сквозь шерсть стали проступать рёбра. Крылья, когда-то мощные и сильные, теперь казались тонкими, как бумага. Она летала всё меньше, экономя силы, больше ходила пешком, и каждый шаг давался с трудом.       В поисках еды она рылась в мусорных баках, как бездомная собака. Она находила объедки, которые когда-то выбросила бы с отвращением, и жадно глотала их, не жуя. Однажды она нашла наполовину съеденную морковку, лежавшую в луже мутной воды. Морковка была мягкой, с коричневыми пятнами, но Радуга, не раздумывая, впилась в неё зубами. Вода была горькой, но она пила её, потому что не было другой.       Она помнила, как в Понивилле у неё всегда была свежая вода, вкусные пироги Пинки, яблоки Эпплджек. Теперь она смотрела на высохшую, растрескавшуюся землю и не могла поверить, что это та же самая Эквестрия.       Самым страшным было не отсутствие еды. Самым страшным было то, что она начинала понимать: она готова на всё, лишь бы утолить голод.       Однажды она наткнулась на маленький домик в лесу. Дверь была заперта, но окно разбито. Она залезла внутрь и нашла там пони. Точнее, то, что от него осталось. Он сидел в углу, его глаза были закрыты, и он не двигался. Радуга сначала подумала, что он мёртв, но потом заметила слабое дыхание. Его тело было покрыто радужными разводами, но не такими яркими, как у тех, в Понивилле. Он был на ранней стадии. Или, может, наоборот, на последней.       Рядом с ним лежал мешок с яблоками. Яблоки были обычные, не заражённые. Радуга смотрела на них, и слюна наполняла рот. Она уже протянула копыто, когда пони открыл глаза. Они были нормальными, карими, но в них плескалось такое отчаяние, что Радуга отшатнулась.       — Помоги... — прошептал он. — Убей меня... я чувствую, как она растёт внутри...       Радуга замерла. В её голове пронеслась мысль: «Возьми яблоки и уходи. Он всё равно умрёт. Или превратится. Ты ничем не можешь ему помочь».       Она взяла яблоки. Все до единого. И вышла, не оглядываясь. Она слышала, как он плакал, а потом его плач перешёл в булькающий, радужный хрип. Она бежала, зажимая уши копытами, но звук преследовал её.       Она ела яблоки тем же вечером, сидя на склоне холма и глядя на багровый закат. Они были кислыми, но для неё они были самым вкусным, что она когда-либо пробовала. Она съела их все, оставив только огрызки, и потом долго смотрела на них, чувствуя, как что-то внутри неё умирает. Не тело. Что-то другое. Что-то, что когда-то заставляло её рисковать собой ради друзей.

      Часть 4. Закон джунглей

      Прошло два месяца. Радуга перестала считать дни. Она двигалась на север, потому что слышала от одного полубезумного выжившего, что там, в горах, есть убежище. Выживший говорил, что видел пони, которые не заразились, что они построили укреплённый лагерь и у них есть еда. Радуга не знала, верить ли ему. Он сам был наполовину безумен, его глаза блуждали, и он то и дело оглядывался на пустоту. Но выбора не было.       Путь на север был самым тяжёлым. Дороги превратились в болото из радужной слизи. Леса стояли мёртвые, их листья светились призрачным светом, а ветви гнулись под тяжестью каких-то неестественных наростов. Иногда Радуга видела зомби — они бродили группами, их морды были покрыты засохшей слюной, и они издавали звуки, похожие на детский плач. Она научилась прятаться. Замирать, сливаться с окружением, не дышать. Если они её замечали, она взлетала, но полёт стоил ей слишком много сил.       Однажды, когда она прочёсывала лес в поисках съедобных кореньев, она наткнулась на других выживших. Их было трое: жеребец-пегас по имени Скайллер, земнопони-кобыла по имени Мятная и единорог-подросток, которого они называли Малыш. Они были такими же измождёнными, как и она, но в их глазах ещё теплилась искра жизни.       Сначала они обрадовались. Обменялись найденной едой, рассказали о том, что видели. Скайллер утверждал, что знает путь к убежищу, что он бывал в этих горах раньше. Они решили идти вместе.       Радуга почти почувствовала себя прежней. Ненадолго.       На четвёртый день у них кончилась еда. Мятная предложила разделиться, чтобы увеличить шансы на находку. Радуга пошла с Малышом. Они нашли заброшенную ферму, где в подвале оказалось несколько банок с вареньем. Варенье было покрыто тонким слоем плесени, но под ней — ещё съедобное. Радуга схватила три банки и уже собиралась бежать обратно, когда услышала крик.       Малыш закричал. Она выскочила из подвала и увидела, как двое — Скайллер и Мятная — держат подростка. Мятная прижимала его к земле, а Скайллер копытом разбивал ему голову. Кровь брызнула на сухую землю. Малыш дёрнулся и затих.       Радуга застыла. Она не могла пошевелиться. Она смотрела, как Скайллер вытирает копыто о траву, как Мятная деловито обыскивает тело подростка, вытаскивая из-под крыла маленький свёрток — тот самый, в котором Малыш нёс свои скудные припасы.       — Что... что вы делаете? — голос Радуги прозвучал чужо, тонко.       — Еда кончилась, — спокойно ответила Мятная, даже не глядя на неё. — У него было больше, чем у нас. А теперь у нас есть и его доля, и наша.       — Вы убили его! — закричала Радуга. — Он был ребёнком!       — Он был лишним ртом, — сказал Скайллер, и в его голосе не было ни капли сожаления. — Ты хочешь выжить, Радуга? Тогда запомни: сейчас нет друзей. Есть только еда и те, кто её забирает.       Они взяли банки с вареньем, которые принесла Радуга, и ушли, даже не оглянувшись. Она смотрела им вслед, чувствуя, как внутри поднимается тошнота. Она хотела броситься на них, разорвать их копытами, но сил не было. Было только осознание: она такая же. Она оставила своих друзей. Она забрала яблоки у умирающего. Она не лучше.       Она похоронила Малыша. Земля была твёрдой, и она копала копытами, пока не содрала их в кровь. Когда всё было кончено, она села рядом с маленьким холмиком и долго сидела, глядя в никуда. Она не плакала. Слёзы кончились.

      Часть 5. Цена воды

      Вода стала проблемой, не менее страшной, чем еда. Реки и ручьи, которые когда-то были чистыми, теперь светились в темноте. Даже дождь, который редко шёл в эти дни, оставлял на земле радужные лужи. Радуга поняла, что её организм начинает привыкать к малому количеству жидкости. Она пила росу, которую собирала с листьев ранним утром, если находила листья, не покрытые слизью.       Однажды, когда жажда стала невыносимой, она наткнулась на маленький пруд. Вода в нём казалась чистой. Радуга присела на берегу, всматриваясь в гладь. Она видела своё отражение: впалые щёки, тусклая радужная грива, глаза, в которых больше не было блеска. Она напоминала одну из тех тварей, от которых бежала.       Она уже наклонилась, чтобы пить, как вдруг заметила движение. Из воды вынырнула голова. Это была пони. Её лицо было бледным, почти белым, а глаза — пустыми, но не радужными. Она смотрела на Радугу, и её губы шевелились, словно она что-то говорила.       — Помоги... — прошептала пони. — Я застряла... корни держат...       Радуга присмотрелась. Тело пони было опутано водорослями, которые тянулись из глубины. Водоросли были обычного зелёного цвета. Радуга колебалась. Она знала, что приближаться к воде опасно: там может быть зараза, да и кто знает, что это за пони.       — Пожалуйста... — голос был слабым. — Я не заражена. Меня схватили эти корни. Я не могу выбраться уже три часа.       Радуга смотрела на неё, и в голове крутилась одна мысль: «Если я помогу ей, она захочет разделить мою еду. А у меня почти ничего нет». Эта мысль была настолько чудовищной, что она попыталась отогнать её, но та возвращалась.       — Я... я попробую, — сказала Радуга и шагнула в воду. Она осторожно перебирала копытами, ощущая, как холод проникает в кости. Она добралась до пони и начала перегрызать водоросли зубами. Они были скользкими, но податливыми.       Когда последняя нить лопнула, пони вырвалась и с такой силой оттолкнулась от дна, что Радуга пошатнулась и упала в воду. Она вынырнула, кашляя, и увидела, как пони быстро плывёт к противоположному берегу.       — Спасибо! — крикнула та на бегу и скрылась в кустах.       Радуга выбралась на берег, мокрая и злая. Она потратила силы, рисковала, а та даже не предложила помощи. Но потом она поняла: она сама бы поступила так же. Выжившие не делятся. Выжившие бегут.       Она легла на землю и смотрела в небо. Тучи сгущались. Может быть, будет дождь. Может быть, она сможет напиться.

Часть 6. Каннибализм как последний аргумент

      На третий месяц Радуга потеряла счёт времени. Она брела по пустоши, которая когда-то была зелёными холмами возле Додж-Джанкшен. Теперь здесь не было ничего, кроме выжженной земли и торчащих из неё радужных кристаллов, похожих на зубы какого-то гигантского чудовища.       Она была на грани. Её тело превратилось в скелет, обтянутый кожей. Крылья не слушались, и она уже не могла летать. Она шла, потому что остановиться означало умереть.       Она нашла его у дороги. Мёртвого пони. Он лежал на боку, его глаза были открыты, и в них застыло выражение ужаса. Он был не заражён — его убили. Кто-то ударил его тяжёлым предметом по голове. Рядом валялась пустая сумка.       Радуга стояла и смотрела на него. Она не знала, сколько прошло времени. Может быть, час. Может быть, день. Она смотрела на его тело, на его бока, и в голове крутилась одна мысль, от которой она пыталась убежать, но у неё не было сил.       «Мясо»...       Она зажмурилась, тряхнула головой. Нет. Она не может. Она не такая. Она Радуга Дэш. Она элемент лояльности. Она... Пони... Травоядная...       Она открыла глаза и снова посмотрела на тело. Мясо. Белки. Жизнь.       Она подошла ближе. Потрогала копытом. Тело было холодным. Мёртвым уже несколько часов. Не заражённым.       Её желудок скрутило от голода, и в тот же момент её вырвало желчью — в желудке больше ничего не было. Она стояла на четвереньках, выплёвывая горькую жидкость, и плакала. Плакала от унижения, от ужаса, от того, что знала: она сделает это. Она сделает, потому что иначе умрёт.       Она оттащила тело в ближайшие кусты, чтобы его не увидели случайные прохожие (хотя какие прохожие в этом аду). Она разорвала шкуру зубами, чувствуя вкус крови, и оторвала кусок мяса. Она не думала о том, чьё это было тело. Она не думала о том, что у него, возможно, была семья, друзья. Она думала только о том, чтобы проглотить это и не подавиться.       Мясо было сырым, жёстким, и её тошнило после каждого куска, но она ела. Она ела до тех пор, пока не набила желудок, а потом свернулась клубком рядом с останками и провалилась в тяжёлый, без сновидений сон.       Наутро она проснулась с чувством животного стыда. Она посмотрела на то, что осталось от тела, и её вырвало. Но она не могла позволить себе выбросить остатки. Она завернула их в тряпку и положила в сумку. Она будет есть это, пока не найдёт что-то другое. Потому что теперь она знала: ради выживания нет ничего, чего она не сделает.

Часть 7. Место, где безопасно

      Ещё через две недели, когда Радуга уже почти потеряла надежду, она увидела горы. Они были такими же мёртвыми, как и всё вокруг, но в одном ущелье она заметила странное свечение. Не радужное, а белое, ровное. Она пошла на него, спотыкаясь, падая, поднимаясь.       У входа в ущелье стояла стена из камней, сложенная без раствора. За ней виднелись какие-то строения. Радуга приблизилась и увидела, что стена не охраняется. Она нашла проход — узкую щель, в которую с трудом протиснулась.       Внутри было тихо. Воздух был свежим, без приторного сладкого запаха. Она шла между каменными домами, и впервые за долгое время ей казалось, что здесь безопасно. Здесь не было радужной слизи. Не было зомби. Здесь вообще не было никого.       Она нашла колодец. Заглянула внутрь — вода была чистой. Она напилась, жадно глотая холодную, чистую воду, и расплакалась. Это были слёзы облегчения.       Она обыскала дома. В одном из них нашла сухари. Старые, зачерствевшие, но не тронутые заразой. Она ела их медленно, маленькими кусочками, боясь, что это сон.       К вечеру она обошла всё поселение. Оно было небольшим, примерно на двадцать домиков. В центре стояла маленькая часовня, внутри которой горел ровный белый свет. Радуга зашла туда и увидела алтарь. На алтаре лежала книга. Она открыла её и прочла несколько строк: «Мы, оставшиеся, построили это убежище для тех, кто ещё не потерял себя. Здесь мы ждали конца. Но конец не пришёл. Мы ушли искать другие земли. Если ты читаешь это, знай: ты не один. Возможно, мы вернёмся. Возможно, нет. Оставь надежду и иди дальше».       Радуга закрыла книгу. Она чувствовала странное спокойствие. Она нашла место. Чистую воду. Еду. Здесь можно было остаться. Здесь можно было выжить.       Она вышла из часовни и посмотрела на звёзды. Они казались тусклыми, но всё ещё были там. Впервые за три месяца она позволила себе думать о будущем.       И в этот момент она услышала звук.       Тихий, ритмичный. Шаги. Много шагов. Они шли из глубины ущелья, оттуда, где Радуга ещё не была. Она замерла, прислушиваясь. Шаги приближались.       Она спряталась за углом дома и выглянула. Из темноты выходили фигуры. Они двигались медленно, но целенаправленно. Их силуэты были смутно знакомы: пони. Но в их движениях было что-то механическое, неестественное.       Когда они вышли на свет, Радуга увидела их глаза. Они были нормальными. Не радужными. Они смотрели прямо перед собой, не мигая. И на их мордах не было ни злобы, ни голода. Не было вообще ничего.       Они шли вперёд, в сторону часовни. Радуга заметила, что их шерсть была чистой, без следов слизи. Они выглядели... здоровыми. Но их лица были пусты.       Один из них остановился прямо перед часовней и поднял голову. Его глаза встретились с глазами Радуги. И он улыбнулся. Это была самая страшная улыбка, которую она когда-либо видела. Не потому, что она была злой или безумной. А потому, что она была пустой. Улыбка без эмоций, без души.       — Добро пожаловать, — сказал он голосом, который звучал как эхо. — Мы так долго ждали.       Остальные фигуры выстроились полукругом. Их головы повернулись к Радуге, и все они улыбались одной и той же улыбкой.       Радуга попятилась. Её крылья дёрнулись, но она уже забыла, как летать. Она хотела бежать, но ноги не слушались.       — Не бойся, — сказал первый. — Здесь безопасно. Здесь мы все равны. Здесь нет голода, нет страха. Только покой.       Он сделал шаг к ней, и Радуга заметила, что из-под его копыт на землю капает что-то тёмное. Кровь. Его копыта были в крови.       — Что вы? — прошептала она.       — Мы — те, кто выжил, — ответил он. — Мы — те, кто понял. Чтобы победить заразу, нужно стать заразой. Но не такой, как они. Мы создали свою. Ту, что дарит покой.       Он приблизился, и Радуга почувствовала запах. Сладкий, приторный, похожий на тот, что был в Понивилле в ту ночь. Но другой. Более глубокий, более древний.       — Присоединяйся к нам, — сказал он, протягивая копыто. — Здесь ты никогда больше не будешь одна. И никогда больше не будешь голодать.       Радуга смотрела на его копыто, на его пустые глаза, на его улыбку, и понимала, что это ловушка. Но её тело было таким слабым. А обещание покоя таким манящим.       Она подняла глаза к небу. Звёзды всё ещё были там. Она вспомнила Твайлайт, которая смотрела на неё из сарая. «Лети».       Она развернулась и побежала. Не к выходу из ущелья — они могли его перекрыть. Она побежала вверх, по склону, хватаясь за камни копытами, которые были разодраны в кровь. Она слышала, как они двинулись за ней, но не оглядывалась. Она карабкалась, падала, вставала и снова карабкалась.       Наверху был обрыв. Радуга остановилась на краю, тяжело дыша. Внизу, в темноте, она видела их силуэты, которые медленно поднимались к ней.       — Зачем ты бежишь? — донёсся голос снизу. — Мы же хотели как лучше.       Радуга посмотрела вниз. Далеко внизу шумела река. Или ей казалось. Она не знала, чистая ли там вода или заражённая. Она не знала, выживет ли после падения, но она знала, что если останется, то перестанет быть собой. Окончательно.       Она сделала шаг в пустоту.       Вода была холодной и тёмной. Она ударилась о поверхность, и боль пронзила всё тело. Её закрутило, понесло, и она перестала понимать, где верх, где низ. Она пыталась взмахнуть крыльями, но они были как камни.       А потом она увидела свет. Не белый, не радужный. Просто свет. И ей показалось, что из света кто-то смотрит на неё. Кто-то с фиолетовой гривой и добрыми глазами.       Она перестала бороться.

***

      Она очнулась на берегу. Её вырвало водой, и она долго лежала, глядя в небо. Небо было обычным. Серым, но без радужных разводов.       Она повернула голову и увидела лес. Обычный лес. Деревья стояли зелёные, и на них пели птицы. Настоящие птицы.       Она не знала, где она. Она не знала, далеко ли она от ущелья. Она не знала, чистое ли это место или ей просто кажется.       Но она знала одно: она жива.       Она попыталась встать, но ноги не держали. Она упала лицом в песок и осталась лежать, слушая, как сердце стучит в груди. Стучит. Значит, жизнь продолжается.       Вдалеке, за лесом, она увидела дым. Не радужный, обычный, серый. Может быть, костёр. Может быть, другие выжившие. Может быть, те, кто не потерял себя.       А может быть, те, кто уже потерял.       Она не знала, но решила, что пойдёт туда. Не сейчас. Сначала она отдохнёт. А потом пойдёт.       Она закрыла глаза и позволила себе провалиться в сон. Последняя мысль, которая промелькнула в её голове, была о том, что она, возможно, больше никогда не увидит своих друзей. Но она сделает всё, чтобы их память не умерла. И чтобы никто больше не пострадал из-за глупой шутки.       Она уснула, а над лесом поднималось солнце. Оно было тусклым, но это было солнце. И оно всё ещё вставало.

Конец...? Или только начало...?