Страшные истории

Годрикова Лощина. Кровавая жатва

      Запись, найденная в тайнике под половицей дома номер семь по Козьей улице. Почерк дрожащий, чернила местами смазаны — похоже на следы слез или воды. Последняя датировка — 31 октября 1980 года. Дальнейшая судьба автора неизвестна.

      Меня зовут Этельберта Бейкер, и мне семьдесят три года. Я прожила в Годриковой Лощине всю свою жизнь. Я помню, как по этой мостовой стучали копыта лошадей, помню первый автомобиль мистера Додда, помню, как мы собирали ежевику, когда мне было десять, и как миссис Поттер — бабушка того самого мальчика, о котором теперь шепчутся в каждой лавке, угощала нас пирожными с заварным кремом. Это был тихий мир, такой прочный, такой настоящий, что казалось, ничто не сможет его разрушить.       Я ошибалась.       Я пишу этот текст не для того, чтобы его прочитали. Я пишу, потому что если я не выложу это на бумагу, то оно сожрет меня изнутри. Мой ум и память — последнее, что у меня осталось, и я хочу, чтобы хотя бы она умерла чистой. Пусть эти страницы истлеют в земле, пусть их сожрут мыши и черви, но пока я пишу, я все еще человек. А не то, чем становятся те, кто слишком долго смотрел в лицо Тому, Чье Имя Не Называют.       Они пришли не в один день. Они просачивались, как вода сквозь трещины в плотине, и мы замечали трещины слишком поздно.       Первый раз я услышала о них весной семьдесят девятого. Моя соседка, Арабелла Фигг, которая всегда знала больше, чем следовало, сказала мне за забором:       — Этельберта, ты бы не отпускала внуков поздно вечером. Там, в Ноттингеме, нашли семью. Маглов. Всю. Даже кота.       Я тогда не придала значения. Маглы — у них свои порядки, свои преступления. Какое нам дело до магловских драк? Я не была чистокровной снобкой, но и не видела смысла впутываться в их дела. Я старая женщина, у меня артрит и больная печень, я варю мази и торгую травами. Какое мне дело до того, что происходит за пределами нашей Лощины?       Арабелла тогда странно на меня посмотрела и сказала:       — Это была не драка. Они были... подвешены, вверх ногами. Над крышей собственного дома. И у каждого на груди был вырезан знак — череп со змеей.       Я перекрестилась — глупая привычка, доставшаяся от матери-магловки, и поспешила домой.       Через три недели в «Дырявом котле» в Лондоне исчез бармен. Старый Том, который работал там с незапамятных времен, он просто не вышел на смену. Его нашли через два дня в подсобке, он был жив, но... я не буду описывать, что с ним сделали. Скажу только, что у него не было глаз, но он все еще дышал, когда целители попытались наложить восстанавливающие чары, они обнаружили, что проклятия были наложены с такой жестокой изощренностью, что любая попытка исцеления вызывала у Тома еще более страшные муки. Он умер через неделю, и колдомедики сказали, что смерть стала для него освобождением.       Тогда я еще не знала слова «Пожиратели смерти». Мы называли их «те, кто носят маски». Или «последователи Того-Кого-Нельзя-Называть». Я до сих пор не могу произнести его имя. Не из-за табу, нет, я просто боюсь, что если я назову его, он услышит. Старая магловская привычка: не поминай дьявола к ночи.       В нашей Лощине долго было спокойно, слишком долго, как теперь я понимаю. Они копили силы, они выбирали места, где было много чистокровных семей, где старые имена значили больше, чем жизнь. Годрикова Лощина была лакомым куском, здесь жили Поттеры, здесь была могила Игнотуса Певерелла, здесь когда-то стоял дом Дамблдоров. Это место было пропитано магией старой, как сами британские острова. И они хотели эту магию, хотели выжечь из нее все, что сопротивлялось, и залить ее своей тьмой.       Лето семьдесят девятого я запомнила как время, когда перестали смеяться на улице. Дети еще играли, но уже не забегали в лес, женщины запирали двери на засовы, которые не использовали со времен войны с Гриндельвальдом. Мой внук, Томми — названный не в честь того Тома из «Дырявого котла», слава Мерлину, прибежал однажды вечером с побледневшим лицом и сказал, что на старом кладбище они видели людей в черных балахонах. Томми тогда было десять, и я подумала, что у него разыгралось воображение. Я дала ему успокаивающего отвара и уложила спать.       На следующее утро на кладбище нашли миссис Финниган. Она ухаживала за могилой своего мужа, погибшего в прошлой войне. Ее нашли в часовне, сидящей на скамье. С идеально сложенными на коленях руками. И с таким выражением лица, которое я не смогу забыть до конца своих дней: глаза широко открыты, рот застыл в крике, но крика не было слышно. Колдомедики сказали заклятие «силенцио», наложенное изнутри горла. Она кричала, пока не лопнули голосовые связки, но никто не услышал.       А на ее груди был вырезан тот же знак. Череп со змеей.       Полиция магии? Авроры? Они приезжали, задавали вопросы, делали серьезные лица, пили чай и уезжали. Их было слишком мало, а Пожирателей — слишком много. И каждый раз, когда авроры появлялись в деревне, на следующее утро кто-то исчезал. Или находили очередное тело. Или, что было хуже — находили живого, но превращенного в нечто, что лучше бы умерло.       В октябре они взялись за семью Уорренов. Уоррены были маглорожденными, отец работал в Министерстве, в отделе магического транспорта, мать была травницей, как и я. У них была дочь, Эммелина, восьми лет, которая только начала проявлять магические способности. Милые, тихие люди, которые никому не сделали зла.       Их дом стоял на отшибе, недалеко от леса, мы услышали крики около полуночи. Я не выходила, я старая женщина, что я могу сделать? Но я видела свет из окна. Зеленый свет. Много зеленого света, а потом тишина. Такая тишина, которая бывает только после бури, когда природа затаивает дыхание.       Утром мы с Арабеллой решились подойти, дверь была открыта настежь. Внутри... я не хочу описывать, что мы там увидели. Скажу только, что Эммелина была приколдована к потолку собственной спальни. Живая. Ее родители лежали внизу. У отца не было кожи на руках — они содрали ее заклинанием, слой за слоем, пока он не умер от болевого шока. Мать... мать они заставили смотреть на это, удерживая ее веки открытыми заклинанием. А потом они вырезали у нее язык. Не заклинанием. Ножом. Обычным магловским ножом, который они нашли в кухне.       Эммелина не проронила ни звука. Она смотрела на нас пустыми глазами, и я поняла, что ее разум уже покинул тело. Колдомедики сказали, что это проклятие легилименции, примененное с такой грубой силой, что оно буквально выжгло все ее мысли. Она стала пустой оболочкой, тело дышало, сердце билось, но Эммелины Уоррен больше не существовало.       Ее отправили в больницу Святого Мунго. Я слышала, она умерла через полгода, организм просто перестал бороться.       В деревне началась паника, люди уезжали, целыми семьями. Кто во Францию, кто в Ирландию, кто просто в Лондон, надеясь затеряться в толпе. Но чистокровные семьи — те, кто гордился своей родословной, оставались. Некоторые из них даже... сочувствовали Пожирателям. Я не хочу называть имена, но вы и сами знаете: в каждой старой семье есть те, кто шепчет о «чистоте крови» и о том, что «маглорожденные портят нашу магию». Эти люди не носили масок, но они смотрели на происходящее с одобрительной полуулыбкой, а некоторые, как я подозреваю, и сами надевали балахоны по ночам.       Зимой семьдесят девятого в нашей Лощине поселился страх. Настоящий, животный страх, который пропитывает стены, пропитывает еду, пропитывает сны. Мы перестали пользоваться совами их перехватывали. Мы перестали зажигать свет после заката, ибо он привлекал внимание. Мы жили как мыши, забившиеся в щели, и ждали, когда кошка протянет лапу и вытащит нас.       Я перестала пускать внуков, мой сын, Арнольд, живет в Бристоле с магловской женой. Он не колдун, у него нет магии, и я была так зла на него за это. Теперь я благодарю Мерлина каждый день, что он женился на магловке и уехал. Томми и маленькая Роуз в безопасности. Они не знают, что такое зеленый свет в ночи.       А я осталась, потому что Годрикова Лощина — это мой дом. Потому что если я убегу, они победят, потому что я глупая старая женщина, которая не умеет проигрывать.       Весной восемьдесятго они устроили охоту.       Это было в марте, снег уже сошел, но земля еще не прогрелась, и по ночам стоял такой холод, что вода в ведрах замерзала. Мы уже привыкли к тому, что время от времени кто-то исчезает. Мы перестали удивляться. Мы перестали плакать. Мы просто зажимали рты руками, когда получали новости, и шли дальше. Такова цена выживания.       Но ту ночь я запомню навсегда.       Они пришли не за одним человеком. Они пришли за всеми. За маглорожденными, за полукровками, за теми, кто, как они говорили, «осквернял священную землю своими грязными генами». Их было не меньше двадцати. В черных балахонах, с серебряными масками, закрывавшими лица. Они шли по Козьей улице, и их шаги звучали как один шаг синхронно, ритмично, пугающе.       Я смотрела в щель между ставнями. Они несли факелы, но зачем волшебникам факелы? и свет от них вырывал из темноты куски мостовой, стены, искаженные лица статуй на крышах. Во главе шел тот, кого я потом узнала по рисункам в «Пророке»: высокий, с гладкими светлыми волосами, с улыбкой, которая не касалась глаз. Люциус Малфой. Я знала его отца, Абраксаса, и Абраксас был снобом, но не убийцей. А этот... этот смотрел на дома вокруг с таким видом, будто оценивал, сколько галлеонов можно выручить, продав их на слом.       Они остановились у дома номер четырнадцать. Там жили Кроули. Семья полукровок: отец — волшебник, мать — магловка, двое детей. Мирные люди, отец работал в магловской типографии, дети учились в Хогвартсе. Пожиратели выбили дверь с такой легкостью, будто она была из картона. Я услышала крики. Потом... зеленые вспышки. Потом... тишину.       А потом они вытащили тела на улицу. Не знаю, зачем. Может, для устрашения. Может, для того, чтобы мы, оставшиеся, смотрели и боялись. Мистер Кроули был мертв. Миссис Кроули была мертва. Дети... дети были живы. Девочке, Марте, было четырнадцать. Ее брату, Саймону, — девять. Пожиратели поставили их на колени в лужицу крови их родителей и сняли маски. Чтобы мы видели их лица.       Среди них были те, кого я знала. Те, с кем пила чай на благотворительных ярмарках. Те, кто жертвовал деньги на приют для сквибов. Те, кто улыбался мне на улице и спрашивал о здоровье.       Я не назову их имен, потому что имена — это сила, и я не хочу давать им эту силу. Скажу только, что один из них был из очень старой, очень уважаемой семьи, и его предок, говорят, дружил с самим Годриком Гриффиндором. Теперь он стоял над плачущими детьми и улыбался.       — Мы даруем вам великую честь, — сказал Малфой. Его голос был тихим, почти ласковым. — Вы станете примером. Вы станете знамением. Пусть каждый, кто видит вас, знает: кровь предателей — это кровь под ногами.       Он подал знак. Двое Пожирателей схватили Марту. Она кричала, звала маму, хотя мама лежала в двух шагах и уже никогда не ответит. Они наложили на нее заклинание полной связанности — я видела, как ее тело одеревенело, как она перестала дергаться, но глаза ее оставались живыми. О, Мерлин, ее глаза оставались живыми.       Потом они взялись за Саймона. Маленький Саймон, который прошлым летом приносил мне чернику в корзинке, которую сплела его мать. Он молчал. Он смотрел на сестру, а потом перевел взгляд на лица Пожирателей, и в его глазах было такое взрослое, такое тяжелое понимание, что у меня сжалось сердце. — Сначала мальчик, — сказал кто-то из толпы. — Пусть девочка смотрит.       — Нет, — возразил другой, и я узнала голос. Этот голос принадлежал человеку, который однажды помог мне починить забор после урагана. — Сначала девочка. Материнский инстинкт сильнее братской любви. Она будет мучиться дольше.       Они спорили о том, как мучить детей, с таким же спокойствием, с каким мы обсуждаем погоду. Я сидела за своей дверью, зажмурившись, зажав уши руками, но все равно слышала. Я слышала, как они резали Марту. Не заклинанием. Они использовали магловский нож. Снова. Они хотели, чтобы это было медленно. Чтобы она чувствовала каждое прикосновение металла, а потом они заставили Саймона смотреть. Девятилетний мальчик, приколдованный к земле, с открытыми веками, смотрел, как его старшая сестра истекает кровью на мостовой Годриковой Лощины.       Она умерла не сразу, она умерла, когда они вырезали у нее сердце. Я не знаю, каким заклинанием они это сделали может, диффиндо, наложенное с хирургической точностью, может, что-то более темное. Но они вырезали сердце четырнадцатилетней девочки и подняли его наверх, чтобы вся улица видела.       Саймон закричал тогда, наконец-то закричал. И его крик был хуже всего, что я слышала в своей жизни. Потому что в нем не было страха. В нем была смерть. Крик человека, который только что понял, что мир это не то место, где можно жить.       Они убили Саймона быстро. Может, у них кончилось терпение. Может, его крик раздражал их. Зеленый свет, и все кончено.       Потом они ушли. Так же синхронно, как и пришли. Оставив тела на улице. Оставив знак над домом — череп со змеей, выжженный в воздухе зеленым огнем.       Мы, соседи, вышли только на рассвете. Мы собирали тела. Мы плакали. Мы клялись, что никому не расскажем, что видели, потому что те, кто рассказывал, исчезали следующим. Я помогала заворачивать Марту в простыню. Ее лицо было спокойным. Удивительно спокойным для того, кто умер такой смертью. Может, в конце она перестала чувствовать. Может, ее разум ушел туда же, куда ушел разум маленькой Эммелины. Я хочу в это верить.       После той ночи наша деревня стала еще тише. Те, кто мог уехать, уехали. Остались только те, кому некуда было идти, и те, кто считал, что у них есть защита. Чистокровные семьи. Семьи, которые открыто поддерживали Того-Чье-Имя-Нельзя-Называть. И еще несколько стариков, таких как я, которые слишком стары, чтобы бежать, и слишком упрямы, чтобы сдаваться.       Но Пожиратели не оставили нас в покое. Они возвращались. Каждую полную луну. Это стало ритуалом. Мы ждали их, как ждут прилива: зная, что он наступит, и ничем не можем это остановить. Они брали кого-то одного. Всегда одного. Всегда разного. Никогда не повторяясь. И всегда — публично. Они хотели, чтобы мы видели. Чтобы мы знали. Чтобы страх стал частью нас.       В апреле они взяли Эдгара Бонса. Он был аврором, приехал в отпуск к матери, и они выследили его. Они убили его на глазах у его матери. Миссис Бонс после этого перестала говорить. Она просто сидит на крыльце и смотрит в одну точку. Иногда я приношу ей суп. Она не ест.       В мае семья Макмилланов. Чистокровные, древний род. Они были на стороне Света. Пожиратели сожгли их дом дотла вместе с ними. Только старший сын, который был в школе, выжил. Я слышала, он потом вступил в Орден Феникса. Хороший мальчик. Надеюсь, он будет осторожен.       В июне они взяли меня.       Я не хочу об этом писать. Каждое слово причиняет боль, но я должна. Потому что если я не напишу, никто не узнает, а они заслуживают того, чтобы мир узнал.       Это было 15 июня. Я помню дату, потому что накануне я получила письмо от Арнольда: у Роуз прорезался первый зуб, и они хотят приехать навестить меня в конце лета. Я написала в ответ: «Нет, не приезжайте. Я приеду сама, когда смогу». Я не хотела, чтобы они приближались к этому месту. Я хотела, чтобы они жили.       Они пришли в сумерках. Я сидела в кресле у камина, перебирала сушеные травы и слушала радио. В «Пророке» передавали последние новости: Министерство отрицает, что Пожиратели проникли в Хогсмид. Отрицает. Они все отрицали, пока трупы не начинали говорить сами за себя.       Я услышала шаги на крыльце. Не знаю, почему я не спряталась. Может, я просто устала. Может, подсознательно я хотела, чтобы это закончилось. Я старая женщина. Я прожила долгую жизнь. Я видела свадьбы, рождения, смерти. Может, пришло мое время.       Дверь открылась без стука. Они даже не потрудились взломать замок просто сняли все защитные чары, которые я с таким трудом накладывала годами, одним движением палочки.       Их было трое. Я не узнала их под масками. Но один был женщиной.. я слышала ее смех, звенящий, как разбитое стекло. Второй был низким и коренастым. Третий высоким, с длинными пальцами, которыми он поигрывал палочкой, как дирижерской палочкой.       — Этельберта Бейкер, — сказал высокий. Голос у него был мягкий, почти вкрадчивый. — Травница. Полукровка. Мать сквиба. Бабушка двух маглов. Ты осквернение нашей земли.       Я молчала, что я могла сказать? Что моя мать была магловкой? Что мой отец был чистокровным волшебником, который любил ее больше всего на свете? Что я родилась в этом доме и имею право здесь жить? Они бы не поняли. Или поняли бы, но им было все равно.       — У нас есть предложение, — сказала женщина. Она подошла к моему креслу и наклонилась так близко, что я видела свое отражение в ее серебряной маске. — Ты стара, ты не представляешь угрозы. Ты можешь жить, если согласишься на маленькую услугу.       — Какую? — спросила я. Мой голос звучал спокойно. Я удивилась себе.       — Ты знаешь, где живет семья Поттер. Молодые Поттеры. Джеймс и Лили. Ты знаешь их дом. Ты знаешь их привычки. Ты знаешь, когда они приходят и уходят. Ты расскажешь нам.       Я закрыла глаза. Джеймс и Лили. Молодая пара, которая поселилась в Лощине год назад. Они были такими же, как мы: прятались, боялись, боролись. Я видела Лили в лавке Снаргривза, она покупала детскую одежду. Я поняла тогда, что она ждет ребенка. Мальчика, как шептались соседки. Она была красивая, с рыжими волосами и огромными зелеными глазами, и она светилась изнутри той надеждой, которую может дать только новая жизнь.       — Нет, — сказала я. Тишина, я думала, они убьют меня сразу, но они не убили. Они рассмеялись. Женщина рассмеялась громче всех.       — Ты думаешь, у тебя есть выбор? — спросил низкий. — Ты думаешь, мы просим?       Они схватили меня. Я не сопротивлялась, а какой смысл? Мое тело давно не слушается меня. Они вытащили меня на улицу, поставили на колени посреди Козьей улицы, там же, где стояла на коленях маленькая Марта. Я смотрела на свои руки: старые, морщинистые, в пятнах и мозолях. Руки, которые собирали травы, варили зелья, гладили по головам детей и внуков. Руки, которые никогда никому не причиняли зла.       — Круцио, — сказал высокий, и мир взорвался болью.       Я не могу описать, что такое Круциатус. Слова для этого слишком слабы. Это не просто боль. Это когда твое тело кричит тебе, что оно умирает, но не умирает. Это когда каждый нерв, каждая клетка превращаются в раскаленную проволоку, и ты чувствуешь, как они горят, горят, горят. Это когда ты хочешь закричать, но у тебя нет воздуха. Когда ты хочешь умереть, но проклятие не дает тебе даже этого.       Я не знаю, сколько это длилось. Может, минуту. Может, час. Когда оно кончилось, я лежала на земле, и моя собственная моча смешивалась с кровью — я прокусила губу и язык, пытаясь не закричать. Я не закричала. Это было моей маленькой победой.       — Ты передумала? — спросила женщина.       Я покачала головой. Я не могла говорить. Они снова наложили Круциатус. И снова. И снова. Каждый раз они давали мне несколько секунд передышки, чтобы я успела осознать, что боль не кончилась, что она только ждет за углом. Это была не просто пытка. Это была система. Они знали, что делали. Они делали это много раз.       На четвертый раз я потеряла сознание. Меня привели в себя заклинанием возрождения — есть такое, которое будит даже мертвого, не давая ему покоя. Я открыла глаза и увидела над собой звезды. Красивые звезды. Они были такими же, как в ночь, когда я родила Арнольда. Такими же, как в ночь, когда умер мой муж. Такими же, как всегда. А Пожиратели смерти стояли надо мной, и их маски блестели в свете факелов.       — Последний раз, — сказал высокий. — Скажи нам, где Поттеры, и мы отпустим тебя. Мы даже дадим тебе умереть быстро, если ты захочешь.       Я посмотрела на него. Я подумала о Лили Поттер, о ее огромном животе, о мальчике, которого она носит. Я подумала о Томми и Роуз. Я подумала о том, что если я скажу, этот мальчик никогда не родится. Или родится, но будет жить в мире, где такие, как эти трое, правят всем. Где детей убивают на улицах за то, что они родились не в той семье. Где кровь и боль — это развлечение.       — Идите к дьяволу, — сказала я.       Они не стали использовать Круциатус в пятый раз. Они решили, что я заслуживаю чего-то более... творческого. Я не буду описывать, что они сделали. Скажу только, что у меня больше нет левой руки выше локтя. И у меня нет глаза. И я потеряла много крови. Но я жива. Они оставили меня умирать, но они не учли, что старая Этельберта Бейкер крепче, чем кажется. Я заползла в дом. Я нашла свои запасы кровоостанавливающих зелий. Я зашила раны обычной иголкой, потому что наложить чары у меня не было сил.       Я выжила.       Но я не та, кем была раньше. Я половина человека. Я напоминание о том, что они делают с теми, кто отказывается подчиняться. Я — живой труп, который все еще дышит из чистого упрямства.       Я пишу это 31 октября 1980 года. Сегодня Хэллоуин. В Лощине тихо. Слишком тихо. Я слышала, что Поттеры прячутся где-то под Фиделиусом, и никто не может их найти. Я молюсь, чтобы это было правдой. Я молюсь всем богам, которых когда-либо знала — христианскому, магловским, старым языческим, чтобы этот мальчик родился. Чтобы он вырос. Чтобы он уничтожил их всех.       Я знаю, что, возможно, меня не станет, когда вы это прочтете. Если кто-то вообще это прочтет. Я закапываю эти страницы в саду, под корнями мандрагоры. Может, через много лет кто-то найдет их и узнает. Узнает, что мы не просто умирали. Мы сопротивлялись. Мы говорили «нет». Мы выбирали смерть, но не предательство.       Пожиратели смерти думают, что страх — это сила. Они думают, что если они будут достаточно жестокими, никто не осмелится поднять на них руку. Они ошибаются. Страх это не сила. Страх — это слабость. Они боятся нас. Они боятся маглорожденных, потому что те доказывают, что магия не в крови, а в сердце. Они боятся полукровок, потому что те показывают, что любовь сильнее предрассудков. Они боятся маглов, потому что маглы умеют жить без магии и все равно быть счастливыми.       Они боятся. И поэтому они убивают.       Я закапываю эту рукопись и ложусь спать. Завтра я пойду к Арабелле и попрошу ее помочь мне добраться до портала в Лондон. Я поеду к Арнольду. Я увижу Роуз, прежде чем умру. Я увижу, как она растет, даже если мне осталось недолго. Я увижу, что мир продолжается. Что жизнь побеждает.       А они... они останутся здесь, в своей темноте, в своей ненависти, в своей пустоте. И однажды, я верю, их тьма пожрет их самих. И на их могилах вырастет трава. И дети будут играть на улицах Годриковой Лощины, не зная, что здесь когда-то лилась кровь.       Я хочу, чтобы они играли. Я хочу, чтобы они смеялись. Я хочу, чтобы они забыли.       Потому что забыть — значит простить.       А простить — значит выжить.       Запись обрывается. На последней странице — следы пальцев, испачканных в земле. Подпись неразборчива. В саду дома номер семь по Козьей улице действительно были найдены остатки мандрагоры и стеклянная банка с пожелтевшими листами. Дата обнаружения — 2 мая 1998 года, через день после битвы за Хогвартс. Этельберта Бейкер не дожила до этого дня. Она умерла в Бристоле 12 ноября 1981 года, через две недели после падения Того-Чье-Имя-Нельзя-Называть. Ее внук Томми стал магловским врачом. Роуз Бейкер — учителем начальных классов. Никто из них не унаследовал магии. Никто из них не вернулся в Годрикову Лощину. Козья улица теперь называется иначе. Но старые жители все еще помнят.

Конец.