Окна в чужие души

      Вечер встретил их тишиной. Они подошли к дому, и Соджин замерла у ворот, чувствуя, как ветровка Тэхёна всё ещё греет её плечи. Большая, почти до колен, она пахла им — тем особенным запахом, который она не могла объяснить, но который хотела запомнить. — Хосок, — прошептала она, оглядываясь на тёмные окна дома. — Спрячь это, пожалуйста. Она быстро стянула куртку, и в ту же секунду ночной холод коснулся её плеч. Хосок молча принял её, свернул в тугой комок и сунул под свою толстовку. На лице его не дрогнул ни один мускул. Но когда Соджин отвернулась, он скривился от боли — резкой, пронзительной, которая пронзила рёбра при малейшем движении. Он закусил губу, чтобы не издать ни звука. Глаза защипало, но он привык терпеть. Соджин пошла вперёд, не заметив. Она всегда не замечала. А он стоял на мгновение, вдыхая холодный ночной воздух, и думал о том, что сегодняшний день был лучшим в её жизни. И худшим в его. --- 2 дня назад. После матча Хосок проводил сестру до её комнаты на втором этаже. Она улыбнулась ему, уставшая, но счастливая, и он улыбнулся в ответ, хотя внутри всё горело. От боли. От страха. От того, что он знал: сейчас ему предстоит спуститься туда, куда он ненавидел спускаться больше всего на свете. — Спи, — сказал он ей. — Скоро будет новый день. — Спасибо братец. Солнечный свет уже освещал коридор лестницы и весь первый этаж. Во дворе уже начинали чирикать птички. Он снова прошёл через безупречно чистую гостиную и направился на кухню. На плите стояла винтажная кофеварка, в которой отец любил готовить кофе. Она была ещё тёплой. И остановился у неприметной двери за шкафом. Дверь, которую никто не замечал. Дверь, за которой начинался ад. Ручка повернулся с тихим щелчком. Она была открыта. Хосок спустился вниз по узкой бетонной лестнице. Каждый шаг отдавался эхом. Подвал встретил его стерильным холодом. Всё здесь было белым — стены, потолок, пол. Кафель, выложенный с идеальной аккуратностью, блестел под яркими прожекторами, создавая иллюзию хирургической чистоты. Вентиляция гудела ровно, прогоняя затхлый воздух. В углу стоял медицинский холодильник с какими-то препаратами, которые вкалывают Соджин, и на его двери висел замок. За огромным стеклом, толщиной в палец, находилась операционная. Там лежало оборудование, накрытое белыми простынями — новое, дорогое, готовое к использованию. Казалось, что ещё чуть-чуть, и здесь начнётся операция. Но пока оборудование было закрыто. Стекло было непроницаемым, запертым на ключ карту, который хранился у отца в красном книге на столе своего кабинета, Хосок и это узнал заранее, он смотрел на это всё и чувствовал, как внутри поднимается тошнота. Он свернул налево. Там, в небольшом ответвлении, была ещё одна дверь. Старая, деревянная, обитая железом. Хосок открыл её, и его встретил запах сырости, пыли, железа, чего-то сладковато-гнилостного. Он вошёл. Комната была маленькой, с бетонными стенами, на которых кое-где виднелись тёмные пятна. Одна одинокая лампочка на проводе тускло освещала пространство, создавая больше теней, чем света. В стене, почти у потолка, было узкое прямоугольное окно, забранное решёткой. Оно выходило на улицу, но его почти не было видно — снаружи оно скрывалось мешками с удобрениями, которые отец сложил и не убирал. Здесь пахло детством. Но не тем детством, которое было у обычных детей. В углу стояла железная кровать с грязным, продавленным матрасом, из которого торчали пружины. Бельё — когда-то белое, а теперь серое от времени и пыли — валялось на полу, как будто его никто и не пытался убрать. На подушке лежал старый плюшевый мишка с оторванным ухом. Рядом с кроватью стоял ветхий комод. На его поверхности — блистеры с таблетками, срок годности которых наверняка истёк. Упаковки с лекарствами, которые никто не выбросил. Какие-то пузырьки с остатками жидкостей, уже давно превратившихся в пыль. Хосок открыл ящик комода. Внутри лежали детские платья. Маленькие, розовые, с кружевными воротничками и бантиками. Колготки, которые были ей малы уже в семь лет. Детские заколки, резинки для волос, браслетики. Всё то, что должно было делать из маленького мальчика девочку. Он сжал челюсть и закрыл ящик. На стенах висели наручники. Маленькие — для совсем крохотных запястий. Чуть больше — для ребёнка постарше. И самые большие — для почти взрослого человека. Они были прикреплены к стене надёжно, намертво, в нескольких местах, чтобы даже самая сильная попытка вырваться ни к чему не привела. Напротив этой стены была вся исписана старыми постерами. Певицы, актрисы, модели в красивых платьях. Глянцевые лица с идеальным макияжем. Мечта, которую ей навязывали. Но постеры были такими старыми, что почти все отклеились, покрылись плесенью и чернотой. От этой красоты не осталось почти ничего. В углу возвышалась куча игрушек. Куклы с оторванными руками. Платья кукол, испачканные чем-то тёмным. Всё это лежало безжизненной грудой, как кладбище детства. В другом углу стоял старый медицинский стол, покрытый ржавчиной. На нём лежали вещи, от которых у Хосока сжималось сердце: твёрдая плётка из кожи, дубинка, железная арматура, верёвки разной толщины. Железная обувь — приспособление, которое сжимало ногу, мешая ей расти. Железные прутья для поддержания осанки. Спаянный корсет для тонкой талии — почти похожий на тот самый, который Соджин носила до сих пор. Это была не комната. Это была клетка. Здесь жила его сестра. Всю свою жизнь. С самого рождения. Здесь её учили быть девочкой, учили этикету, учили терпеть, учили быть той, кем она никогда не была. Здесь её били, когда она отказывалась надеть платье. Здесь её запирали, когда она пыталась бежать. Здесь её ломали — медленно, методично, день за днём. Она помнила свою комнату наверху только как иллюзию. И даже сейчас, когда родители наконец разрешили ей жить в той комнате, она всё ещё боялась шума замка, скрипа дверей, шагов на лестнице. Она всё ещё просыпалась ночью, чувствуя на себе чужие взгляды. Хосок стоял посреди этой комнаты и слышал её крики. Годы спустя, но они всё ещё звучали в его голове. Маленькая девочка, которая кричала от боли. Которая умоляла остановиться. Которая плакала, пока голос не срывался. Он вспомнил, как в детстве завидовал ей. Ему казалось, что родители любят её больше, потому что с ней всегда сидели. Он не знал тогда, что они не сидели — они истязали. Не знал, что пока он спал в своей мягкой кровати, она лежала здесь, на этом продавленном матрасе, и молилась о том, чтобы день никогда не наступал. Он не знал, пока однажды не услышал. Он спустился в подвал, когда ему было десять. Услышал крики. Заглянул в щёлку двери. И увидел свою мать, которая держала маленькую Соджин за руки, пока та пыталась вырваться, а отец затягивал корсет на её тонком теле. Маленькое лицо было красным от слёз, губы дрожали, но отец только улыбался — своей идеальной улыбкой. «Тихо, тихо, моя дорогая, — говорил он. — Ты ведь хочешь быть красивой, да? Ты хочешь быть нашей любимой девочкой?» Соджин кивала, захлёбываясь слезами. «Да, папа... я хочу быть красивой... я хочу быть девочкой...» Он врал ей. Он всегда врал. И Хосок не мог ничего сделать. Он был всего лишь мальчиком, который боялся, что его тоже начнут бить. С тех пор он помогал тайно. Приносил ей чуть больше еды, когда родители уходили. Укрывал старым одеялом, когда ей было холодно. Шёпотом рассказывал сказки, которые ему читали в школе, чтобы она не думала о боли. Но иногда родители заставали его. И тогда крики становились громче. Били не его, били её. За то, что слушала брата. Он стоял и смотрел, как бьют её. Её наказывали у него на глазах — нарочно, жестоко, не отводя взгляда. Его наказанием было смотреть. Чтобы он никогда больше не посмотрел в её сторону. Чтобы он запомнил: его интерес — это её кровь и если он подойдёт ещё раз — она не встанет. --- Хосок моргнул, возвращаясь в реальность. Он стоял возле комода, где всё ещё витал запах детских слёз. И вдруг услышал шаги за спиной. — Так ты уже зашел, сын, не стесняйся, — голос отца раздался сзади, и Хосок вздрогнул, но не обернулся. — Мы ждали тебя. Он медленно повернулся. Чон Минджэ уже успел сесть на старый стул посередине комнаты, сложив руки на коленях. Он был в своём идеальном костюме — бежевая рубашка, тёмные брюки, очки, придающие ему вид интеллигентного профессора. На лице — спокойная улыбка, которая не касалась глаз. Рядом стояла мать, Пак Юнми. Она куталась в свой шерстяной платок, и на её лице была тревога. Но не та тревога, которая бывает у нормальных родителей. А та, что бывает у людей, которые боятся, что их игрушка сломается. Дверь за ними была закрыта. — Так, — начал отец, поднимаясь. — Соизволь просветить нас на милость, где была твоя сестра? Хосок молчал. — Я задал вопрос, — голос отца стал жёстче. — Мы гуляли, — ответил Хосок, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто вышли подышать. — Ты кем себя возомнил, забирая её из дома в такой час? — мать заговорила, и в её голосе послышалась истерика. — А если бы с нашей Соджин что-то случилось? Если бы кто-то обидел её? Ты подумал об этом?! Она начала плакать — по-настоящему, захлёбываясь, закрывая лицо руками. Но Хосок знал эти слёзы. Он видел их слишком много раз. Это были слёзы не любви, а контроля. Слёзы человека, который боится, что его вещь потеряется. — Мама, с ней всё хорошо, — сказал он, но его голос прозвучал глухо. — Не смей называть меня мамой, когда ты подвергаешь её опасности! — закричала она. — Ты не понимаешь, как это важно! Как важно, чтобы она была в безопасности! Чтобы она была идеальной! — Замолчи, — перебил отец, поднимаясь. Он шагнул к Хосоку. И в его руке уже была железная арматура, которую он достал из медицинского стола — та самая, которой он пользовался много раз. — Ты понимаешь, что ты наделал? — спросил Чон Минджэ, и его голос был почти ласковым. — Ты нарушил наши планы. Ты осмелился ослушаться. — Я только... — Молчи. Иначе я с легкость могу подняться наверх и спустить сюда уже Соджин на твое место, ты ведь этого не хочешь. Арматура взметнулась в воздухе и с глухим хрустом врезалась в рёбра Хосока. Он упал на колени, не в силах сдержать крик. Боль была ослепляющей, выбивающей воздух из лёгких. Он закашлялся, чувствуя, как кровь подступает к горлу. — Ты ничтожество, — сказал отец, занося руку для нового удара. — Мы вырастили тебя, мы дали тебе всё, и вот как ты благодаришь нас? Он ударил снова. И ещё. Хосок скатился по стене, не в силах подняться. Он знал, что надо закрывать голову, но не мог. Руки дрожали, дыхание сбивалось. Мать стояла в углу и молчала. Она не останавливала его. Она никогда не останавливала. Она до сих пор бубнила что то про Соджин. — Неблагодарный, — выдохнул отец, опуская арматуру. — Ты мешаешь нашим планам. Мы столько лет готовились, и ты смеешь ставить всё под угрозу? Хосок лежал на полу и смотрел в потолок. Где-то там, наверху, спала Соджин. Она не знала, что её брат сейчас лежит здесь, в подвале, и его кровь смешивается с засохшей когда то кровь самой соджин, и пылью на полу. — Прости, — прошептал он. Отец отбросил арматуру в сторону и сел на стул. — Ты прощён, — сказал он с той же улыбкой. — В конце концов, ты часть семьи. — Ты сделаешь всё правильно, да? — спросила мать, и в её голосе снова слышались слёзы. — Ты позаботишься о ней? — Да, мама, — ответил Хосок, не поднимая головы. — Я позабочусь о ней. --- Хосок вышел из мыслей, когда услышал открывающую дверь. Соджин вошла в дом, и родители уже ждали её. Мать сидела в гостиной, сложив руки на коленях, и её глаза горели тревогой и неподдельным интересом. Отец стоял у окна, поправляя очки, и на его лице застыла та самая улыбка, которую Соджин научилась любить. — Наша девочка вернулась! — сказал он, и голос его был сладким, как сироп. — Где ты была? — спросила мать, оглядывая её с ног до головы. — У тебя ужасный вид. Ты уставшая, макияж потёк, форма грязная. Почему ты не переоделась? — Мы были в школе, — ответила Соджин, стоя смирно. — Потом гуляли с Тэхёном. — С Тэхёном? — отец поднял бровь. — Кто это? — Мой одноклассник, — Соджин улыбнулась, и в её глазах зажглась та искорка, которую родители не могли понять. — Он очень хороший человек. Мать и отец переглянулись. Но ничего не сказали. А Хосок стоял как ошпаренный. "Зачем ты рассказала им про него" пронеслось у него в голове. Сестра никогда не умела врать, особенно отцу и наивно готова показать все карты. — Ну что ж, — произнёс отец, подходя к ней и гладя по голове. — Ты уже взрослая. Мы не можем контролировать каждый твой шаг. Может пригласишь его одним днем. Познакомишь со своим другом. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Хосока внутри всё переворачивалось. — Но у нас есть хорошая новость, — мать всплеснула руками. — Мы приготовили тебе подарок на день рождения. — Правда? — Соджин обрадовалась, как ребёнок. — Да! — отец посмотрел на Хосока, и в его глазах была та самая довольная усмешка. — Теперь тебе не нужно будет беспокоиться ни о чём. Мы сможем решить все твои проблемы. Ты станешь настоящей, идеальной девочкой. — Правда? — Соджин смотрела на них, и в её глазах была такая наивная, такая детская радость, что Хосок едва сдержал тошноту. — Я стану вашей любимой девочкой? — Конечно, — мать обняла её. — Теперь мы сможем всё исправить. Все наши планы сбудутся. — Спасибо, мама, — прошептала Соджин. Хосок стоял в дверях и смотрел на эту картину. Его сердце билось быстро, рёбра ныли, и в голове билась одна мысль: «Ситуация становится хуже, чем я ожидал. Тэхён, тебе придётся поторопиться. Или я заставлю тебя». Он поднялся наверх в свою комнату, оставляя родителей и сестру с их идеальной иллюзией. Внутри толстовки была все еще спрятана ветровка Тэхёна. И в этой была надежда. --- Дом Чонов дышал тишиной. Той самой тишиной, которая бывает только в идеально прибранных помещениях, где каждый предмет знает своё место, где свет льётся ровно, а воздух пахнет стерильностью и дорогими духами. В этой тишине было что-то чужое, неестественное, как в операционной перед сложной процедурой. Соджин стояла посреди своей комнаты, и ночной свет проникал сквозь неплотно задёрнутые шторы, разливаясь по полу серебристыми прямоугольниками. Её комната была идеальной — как всё в этом доме. Кровать с балдахином из белого шёлка, туалетный столик с подсветкой, уставленный дорогой декоративной косметикой известных брендов, письменный стол из светлого дерева. Сверху длинные полки с рядами аккуратно расставленных книг. Всё на своих местах, всё стерильно, всё правильно. Она неспешно расставляла тетради на полке, проводила пальцами по корешкам, чувствуя, как гладкая бумага успокаивает её после долгого дня. Всё идеально — так, как любила мама. Но внутри всё ещё кружилось тепло от сегодняшнего вечера. Дом Тэхёна. Его бабушка. Его отец. Тот самый пакет с фруктами, та уютная кухня, где пахло домом, а не лекарствами. Такие тёплые, такие настоящие. Семья, где обнимают без причины. Она улыбнулась своим мыслям и взяла с тумбочки стопку тетрадей, чтобы убрать их в ящик письменного стола. — Доченька, ванна готова, — голос матери раздался из приоткрытой двери, и Соджин вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. — Спасибо, мама. Она прошла в ванную комнату, которая была частью её спальни — отдельная, просторная, выложенная бежевым мрамором. Большое зеркало на всю стену, с одной стороны раковина, рядом же настенный стол с пуфиком, сиразными баночками и кремами. Вся её уходовая косметика, так же недалеко ванна на львиных ножках. Здесь пахло лавандой и чем-то сладковатым, что мать специально распыляла перед каждым вечерним ритуалом. Мать уже стояла у ванны, проверяя воду. Пар поднимался к потолку, оседая на зеркале, и в этом тумане она казалась почти призраком — идеальная, аккуратная, в своём светлом платье и с гладко зачёсанными седеющими волосами. — Иди сюда, моя хорошая, — сказала она, и голос её был мягким, почти нежным. Соджин подошла к зеркалу и начала раздеваться без всякого смущения. Сначала сняла пиджак, повесила его на спинку стула. Потом юбку — аккуратно, чтобы не помять. Галстук. Рубашку. Всё как всегда, перед матерью она всегда была обнажена. Под школьной формой на ней был тугой тканевый корсет — не такой жёсткий, как при гимнастике, но всё равно стягивающий, формирующий ту самую тонкую талию, которая была её визитной карточкой. Бретельки корсета проходили через плечи вместе с лифчиком, на котором почти не было видно груди — маленькой, как у недавно позвраслевшего подростка, не свойственной этому телу. На железных кнопках корсет закрывался внизу, у бёдер. Соджин села на пуфик перед зеркалом и взяла умывальное средство. Она смотрела на своё отражение и начинала привычный ритуал: снять косметику, тщательно, чтобы ни следа не осталось. Она водила пальцами по лицу, массируя, распределяя крем, и её кожа была идеальной — белой, гладкой, как фарфор. Ни одного волоска на теле. Волос не было нигде — они были убраны больше года назад навсегда, лазером, электричеством, всеми возможными способами, которые только могла придумать её мать. Мать села на корточки рядом с ней, потянула её ноги в свою сторону. — Вот моя милая Соджин, — сказала она, стягивая с неё носки. — Я нашла новый хороший крем. Маску для твоих пяток. Она взяла ноги дочери в свои руки и начала массировать их, нанося густую белую маску. Ноги были хрупкими, миниатюрными, почти кукольными. На них, если приглядеться, виднелись старые шрамы и дефекты на пальцах — но благодаря постоянным процедурам они выглядели почти идеально. — Надо оставить так на 10-15 минут, а потом уже смывать, — наставляла мать, заворачивая ноги Соджин сначала в пакет, потом в полотенце. — Как раз пока будешь лежать в ванне. Соджин кивала, слушая, но мысли её были далеко. Она смотрела на себя в зеркало и водила пальцами по ключицам, спустив бретельки нижнего белья и распределяя крем. Гладкая, белая кожа, идеальные линии — но внутри было пусто. Она чувствовала эту пустоту, но боялась признаться даже самой себе. — Кстати, Соджин, — мать подняла на неё глаза, и в них была та особая искорка, которую Соджин научилась распознавать. — Ты говорила о каком-то Тэхёне. Кто он? Соджин замерла. Рука её остановилась на полпути к шее. — Он... — она запнулась, чувствуя, как внутри закипает странное тепло, смешанное со страхом. — Он мой одноклассник. Мы просто... дружим. Да. Мы с ним дружим. Она повторила это, как заклинание, как будто хотела убедить саму себя. — Неужели моя красавица стала уже такой взрослой? — мать улыбнулась, и в этой улыбке не было тепла — только любопытство. — Друга себе нашла. А он хоть красивый? Соджин снова замерла. Она представила лицо Тэхёна: высокий лоб, тёмные глаза, эта вечно взлохмаченная голова, которую он зачесал сегодня назад. Его улыбку, редкую, но тёплую. Его руки — сильные, даже с гипсом. — Он... хорош собой, — тихо сказала она, и голос её дрогнул. — А он тебе нравится? — мать подошла ближе, положила руки на плечи дочери. — Ну, мама! — Соджин возмутилась, но в голосе её не было злости. — Что за вопросы? Нет, конечно. Мы просто друзья. Она отвернулась, чтобы мать не увидела, как запылали её щёки. — Просто друзья, — повторила мать, и в её голосе была лёгкая усмешка. — Ну-ну. Она отошла, оставляя Соджин наедине с её мыслями. Соджин взяла органайзер с таблетками — аккуратный пластиковый бокс, разделённый на дни недели, который мать всегда заполняла сама. В ячейках лежали разноцветные капсулы и таблетки, которые она принимала каждую ночь. Она не знала всех названий, но знала, зачем они. Мать говорила, что это помогает её организму становиться правильным. Что это делает её красивее. Что это подавляет то, что испортило её. Соджин знала, что эти таблетки — её путь к тому, чтобы стать правильной девочкой. Она хотела этого. Она всегда хотела этого. Потому что быть дефектным было неправильно. Потому что мать говорила, что это ошибка природы, которую можно исправить. Она проглатывала их одну за другой, запивая водой, и чувствовала, как они оседают внутри, как работают, меняя её. Она верила в это. Она должна была верить. — Я хочу быть красивой, мама, — сказала она однажды, не поднимая глаз. — Ты уже красивая, — ответила мать, и голос её был сладким, как патока. — Ты станешь ещё красивее. Ты станешь идеальной. Соджин закончила с лицом, перешла к шее, к ключицам. Каждое движение было отточено годами — мать научила её всему, от массажа до правильного нанесения сывороток. Соджин делала это механически, почти бессознательно, думая о Тэхёне. «А что бы он сделал, если бы узнал?» — промелькнула мысль. Она испугалась её и постаралась затушить. Через некоторое время она сняла пакеты с ног, протёрла их, встала и начала снимать корсет. Мать тут же оказалась рядом, готовая помочь. Она открыла застёжку на спине, и за ней открылись крючки, державшие форму корсета. Она расстёгивала их один за другим, с тихим щелчком, как часовщик разбирает сложный механизм. — Спасибо, мама, — прошептала Соджин. — Всё для тебя, моя дорогая, — ответила мать, и голос её был сладким, как сироп. Они вместе потянули корсет вниз. Он сползал медленно, обнажая тело, до которого мать так тщательно прикасалась. Соджин была настолько худой, что корсет почти не встречал сопротивления. Он сполз через бёдра, и Соджин шагнула из него, оставляя на полу. Она стояла перед зеркалом в одних трусах. На ней был маленький аккуратный лифчик, с которого уже сняли бретельки. Груди почти не было — только небольшое набухание, которое выглядело болезненно. Это была гинекомастия, вызванная годами гормональных препаратов. Сначала — простые Антиандрогены, эстрогены, потом более сильные дозы. Они делали своё дело: тело становилось женственным, податливым, готовым к финалу для операции. Она сняла трусы. Они были женскими, с кружевной резинкой, с особым мешочком для мужских гениталий, который мать заказывала у специального портного. Когда трусы упали, Соджин увидела своё тело полностью. Тощее, почти прозрачное тело. Огруглая задница, которую качали специальными упражнениями. Несколько рёбер были деформированы — сломаны и срощены так, чтобы создать «женскую» фигуру. Волос на теле все так же не было. Шрамы — мелкие, почти затянувшиеся — покрывали её тело. Где-то от побоев, где-то от железных прутьев, которые держали её осанку в детстве. Их почти что не было видно. Ведь они очень хорошо работают, чтобы не оставлять ни одну царапину на теле. Она смотрела на себя в зеркало. Маленький член, который когда то принадлежал мальчику пятнадцати, лежал ровно, прижатый к телу долгими часами в корсете. Тонкий, бледный, с детской кожей, он казался чужим на этом теле. Красный след от давления виднелся у самого основания — след от того, как тело сопротивлялось форме, в которую его заковали. Она ненавидела его. Она всегда ненавидела его. Потому что он был неправильным. Потому что он мешал ей быть той, кем она должна была стать. — Какое красивое тело, — прошептала мать, стоя за её спиной и касаясь её плеч. — Ещё чуть-чуть, и оно станет просто фарфором. Соджин смотрела на себя в зеркало. Она видела это тело каждый день. Она не знала, что чувствовать. Может быть, ей должно было нравиться? Может быть, это было правильно? Мать говорила, что это правильно. Что она станет красивой девочкой, и все будут её любить. Она пыталась поверить. — Не смотри на это, моя дорогая, — мать указала на её член. — Это всего лишь ошибка природы. Всё временно. Ты скоро начнёшь жить счастливо. Найдёшь достойного парня, выйдешь замуж. Ты уже такая взрослая, моя доченька. Она говорила это сладким голосом, и Соджин кивала, хотя внутри всё сжималось. — А теперь заходи в ванну, — сказала мать. — Я помогу тебе искупаться. Соджин легла в тёплую воду, чувствуя, как она обнимает её тело. Мать начала массировать её голову, намыливая волосы, и Соджин закрыла глаза, позволяя себе провалиться в этот ритуал. После еще одной волны ряда процедур, она вышла из ванны, надела шёлковую пижаму, которую мать купила ей недавно — розовую, с кружевом, писк моды, как сказала мать. Она легла в постель, глядя в потолок, и в голове её крутились мысли о Тэхёне. «Что бы ты подумал, если бы увидел меня такой? — спрашивала она себя. — Ты бы убежал. Ты бы испугался. Ты бы понял, что я — ошибка.». Она закрыла глаза. «Но почему-то мне кажется, что ты бы просто обнял меня». Она уснула с этой мыслью. --- Хосок сидел за столом в своей комнате, сгорбившись над бумагами. Рёбра ныли, и каждое движение отдавалось тупой пульсирующей болью. Он знал, что ему надо в больницу, что рёбра нуждаются в лечении. Но он не мог — если врачи увидят, начнутся вопросы, а вопросы приведут к тому, что он боялся больше всего. Он старался сосредоточиться на школьных делах, но буквы расплывались перед глазами. Он не видел их. Он видел лицо сестры, которая улыбалась сегодня, потому что была счастлива. Он видел её в куртке Тэхёна, которая была ей велика, но она улыбалась. И он видел отца, который входил к нему в комнату. Дверь открылась без стука. Чон Минджэ вошёл, и в его походке была та особенная расслабленность, которая бывает у людей, уверенных в своей власти. Он прошёлся по комнате, заложив руки за спину, и смотрел на сына из-под очков, как на подопытного. — Так где же вы были с сестрой? — спросил он, и голос его был спокойным, даже дружелюбным. Хосок не поднял глаз. Он продолжал писать, хотя рука дрожала. — Соджин ведь сказала. Мы были в школе. Сегодня почти все классы определили по парам, чтобы отличники помогали отстающим. Нам пришлось задержаться. Соджин занималась со своим одноклассником, я был рядом. — И с кем же она занималась? — отец подошёл ближе и остановился почти вплотную к столу. Хосок помедлил, но слишком долго молчать было бы подозрительно. — С Тэхёном. Её подопечный — Тэхён. — Ах, тот самый Тэхён, о котором она говорила, — отец наклонился, рассматривая сына. — Ты знаешь, кто этот Тэхён? — Я только знаю, что это её одноклассник, — ответил Хосок, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Хосок, — отец положил руку ему на плечо, и Хосок вздрогнул от боли, но сдержал стон. — Мой умный мальчик. Ты ведь знаешь, что нельзя врать старшим. Особенно родителям. «Да завались ты уже», — пронеслось в голове у Хосока. Он хотел крикнуть, хотел сказать всё, что накопилось за годы. Но он молчал. Потому что знал: если он скажет хоть слово, Соджин пострадает больше. — Нет, отец, — сказал он. — Я не знаю, кто этот Тэхён. Обычный, ничем не примечательный одноклассник сестры. Минджэ сжал его плечо — сильно, почти выкручивая, и Хосок почувствовал, как боль пронзает всё тело. Он закусил губу и молчал. — Хорошо, сын мой, — сказал отец, отпуская его. — Спокойной ночи. Не засиживайся за уроками. Он уже направился к двери, когда обернулся и добавил: — Кстати, ребра надо лечить. Иначе грыжу себе приобретёшь. Он вышел, закрыв за собой дверь. Хосок сидел неподвижно, чувствуя, как боль пульсирует в каждой клетке. Он смотрел на закрывшуюся дверь и выдохнул с ненавистью: — А из-за кого они сломаны, урод? Он выпил обезболивающее, которое припас на крайний случай, и лёг на кровать. Мысли его были о Соджин. О том, что у неё скоро день рождения. И о том, что родители планируют сделать с ней. Он закрыл глаза. «Тэхён, — подумал он. — Тебе придётся поторопиться. Или я заставлю тебя». --- Солнце уже поднималось из-за гор, заливая комнату утренним золотым светом. Майское утро было тёплым, лёгким, и даже через шторы чувствовалось, как день обещает быть ясным. Она проснулась, чувствуя себя отдохнувшей. Села на кровати, поправила шёлковую пижаму и встала. Подошла к зеркалу, посмотрела на себя. Всё как всегда: идеальная кожа, идеальные волосы, идеальная улыбка. Она улыбнулась себе. «Сегодня я увижу Тэхёна в школе», — подумала она. И от этой мысли внутри разлилось тепло.